Текст книги "Дураки и умники. Газетный роман"

Автор книги: Светлана Шишкова-Шипунова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц)

Спустилась с трибуны и пошла через зал, глядя себе под ноги, не поднимая глаз. Лицо пылало, и слезы стояли в глазах. До конца заседания так и сидела, ни на кого не глядя и даже не слыша, что говорят, впрочем, говорил в основном Рябоконь, что-то насчет того, что продолжать обсуждение нет необходимости, надо переходить к выборам нового председателя Совета, и он как глава администрации предлагает… Тут он назвал фамилию того самого бородатого депутата из демфракции. Кто-то сзади тронул меня за плечо и подал записку. Развернула, прочла: «С.В.! большое вам спасибо за честное выступление!». Подпись неразборчивая, закорючка. Объявили перерыв перед голосованием, и я решила уйти. В пролете лестницы кто-то подхватил меня под руку, шепнул на ухо: «Спасибо, хоть один человек нашелся смелый!» – и так же быстро отошел в сторону, не успела даже понять толком, кто это был. Вечером, дома, еще несколько звонков о том же: молодец, спасибо и все такое. За что спасибо? Никакого толку от моего выступления, все равно избрали того, на кого указал новый глава. Нет, отвечали мне, толк есть, многие слышали, благодаря прямой трансляции, пусть хоть знают, что есть и другое мнение. И еще говорили, чтобы я побереглась, Рябоконь мне этого не простит. Да пошел он… Что мне с ним, детей крестить?

Потом я много думала обо всем этом и постепенно пришла к выводу, что не должна никого осуждать за то молчание, за страх, все ведь живые люди, большинство еще достаточно молодые, у всех семьи, дети, надо жить и работать дальше, и не только для себя, но и для тех людей, за которых каждый из них отвечает – в своем районе, в колхозе, тут ведь в основном руководители собрались. Люди становятся теперь совсем беззащитны перед всем этим новым, надвигающимся стремительно и пугающе. Ну, выступили бы они на сессии, назавтра их поснимали бы, поставили на их место каких-нибудь идиотов, потому что откуда же в станице взять живого демократа! И что дальше? Мне-то проще быть «смелой», я журналист, к тому же теперь безработный и никакому губернатору не подчиняюсь. Но потом снова вернулась к первоначальному: а если бы все-таки выступили – только все, абсолютно все, до одного, встали бы и сказали, что они против, может, что-то пошло бы не так, по-другому?

Нет, погоди, чтобы быть «за» или «против», надо досконально знать, понимать, что, собственно, произошло. Но никто – ни те, кто быстренько записался в демократы и встал под знамена Рябоконя, ни те, кто вместе с Твердохлебом был в одночасье низвергнут и кому даже рта раскрыть не дали в свое оправдание, ни те, кто угрюмо молчал и так, молча, пересидел самые тревожные часы и дни, – не знал в точности, как все было. Осталось лишь ощущение, что всех нас ловко провели, одурачили, разыграли грандиозный спектакль, в котором реально действующими лицами были всего несколько человек там, в Москве, а вся остальная Россия оказалась даже не в статистах – в безмолвных зрителях. И вот что самое удивительное и страшное: на наших глазах рухнула страна, в которой все мы родились и прожили жизнь, и никто не вышел на улицы и не защитил ее, никто не сказал: «Остановитесь! Мы не согласны! Мы так не договаривались!» Один человек (тот, кто правит) может оказаться и злодеем, и трусом, и просто искренне заблуждающимся кретином. Но весь народ?! Значит ли это, что страна была обречена, что то, что случилось, все равно должно было случиться? И раз никто даже пальцем не шевельнул в ее защиту, значит, никому уже она не была нужна и дорога, эта страна, туда ей и дорога?

Следует признать, что ответа на этот вопрос я не знаю.

Глава 12. Да здравствует что попало!

На четвертом этаже обыкновенной блочной пятиэтажки в благополученских Черемушках, в квартире № 16, состоящей из двух смежных комнат, смежной же с ними маленькой кухни, совмещенного санузла и совсем уж крошечной прихожей, впрочем, квартирки довольно уютной, а главное – прохладной, так как балкон затенен тянущимся снизу, из палисадника, виноградом, сидел на полу, подложив под себя диванную подушку, лохматый человек в очках, шортах и неопределенного цвета футболке. Вокруг него на полу, а также на диване, двух креслах и табуретке, принесенной из кухни, были в беспорядке разложены кипы газет и журналов, отдельно, за спиной лежали две-три книги, в том числе, словарь иностранных слов в русском языке. В руках у лохматого были необыкновенные ножницы с длинными, сантиметров по двадцать концами, так называемые «секретарские» – такими в редакциях разрезают фотоснимки и гранки. Эти ножницы были единственным имуществом, которое бывший сотрудник секретариата «Южного комсомольца» Валя Собашников прихватил с собой, когда редакция закрывалась. Теперь он вырезал этими ножницами отдельные статьи, заметки и фотографии из разных газет и журналов и складывал их в большую голубую папку, лежавшую у него под боком.

Тот, кто застал бы его за этим занятием, мог заподозрить в Вале научного работника, подбирающего публикации по своей тематике, в крайнем случае – коллекционера любопытных фактов. Но Валя был ни то и ни другое, он был главный редактор частной газеты «Все, что хотите». А поскольку он был не только главный, но и единственный сотрудник этой газеты, то материалы для нее он самым беззастенчивым образом драл из разных других изданий. Девизом ее могло бы стать поэтому одно из любимых выражений бывшего Валиного начальника Олега Михайловича Экземплярского: «Да здравствует что попало!», который вполне можно было бы поместить на том месте, где в советские времена в газетах ставили: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!».

В Валиной газете были бесчисленные гороскопы, астрологические прогнозы, способы гадания на картах, кофейной гуще и бараньей лопатке, целые полосы анекдотов, причем отдельно стояла рубрика «Скабрезные анекдоты», которую не рекомендовалось читать детям до 16 лет, но они-то как раз и читали, были разделы «Краткий словарь блатного жаргона» и «Каталог тюремных татуировок», дешевая светская хроника якобы из Москвы, Парижа и Голливуда, в действительности неизвестно откуда взятая, а также объявления о знакомствах, криминальные новости, излагавшиеся почему-то в довольно игривом тоне, кулинарные рецепты, гигантские «Скандинавские кроссворды», фотографии в основном полуголых девиц, карикатуры и прочая «херомантия», как сказал бы все тот же Мастодонт.

Валя Собашников сидел на полу с утра, собирая по кусочкам очередной номер своей газеты, жена же его, тоже Валя, успела за то время, что он сидел, съездить трамваем на Старый рынок, притащить сумку с продуктами, пожарить синенькие с морковью, болгарским перцем, помидорами, чесночком, луком и зеленью – она называла это блюдо «сотэ» (с твердым ударным «э» на конце), сварить компот из яблок и слив, перестирать и вывесить на балкон все, что перепачкал за неделю их ребенок, естественно, тоже Валя, отправленный на выходные к деду с бабкой, и теперь она стояла над душой у Собашникова и спрашивала:

– Ты скоро закончишь? Пылесосить надо.

Вместо ответа Валя вытащил из вороха на полу журнал с непонятным иностранным названием, раскрыл его ровно на середине и показал жене:

– Как ты думаешь, пойдет?

Очередная голая девица, отблескивая журнальным глянцем, растянулась на весь разворот.

– Она нам по формату не годится. А если уменьшить, весь эффект пропадет, и потом – тут же вся красота в цвете, а у нас что это будет? – со знанием дела сказала Валя и взялась за свое: – Вставай, говорю, надо пылесосить!

Валя была не просто жена, но и помощник, можно сказать, бесплатный сотрудник Собашникова. Она помогала мужу подыскивать журналы и газеты, относила готовые макеты в типографию и даже, сидя по вечерам на кухне, сочиняла письма, якобы присланные читателями в редакцию газеты «Все, что хотите» для рубрики «Сексуальные откровения». Прежде Валя работала подчитчицей в корректорской «Южного комсомольца» и читательских писем читывала немало, правда, совсем на другие темы. Теперь же Валя придумывала маленькие истории про всякие сексуальные проблемы и отклонения, якобы случающиеся в браке и во внебрачных отношениях людей. Валя придумывала два-три таких «письма» в каждый номер, подписывала их первыми пришедшими в голову именами: «Эльвира, 21 год», или «Роман, 37 лет», а чаще ставила просто инициалы – и отдавала их мужу. Он читал и тут же сочинял ответы на эта письма, разъясняя читателям, отчего и почему у них возникают подобные проблемы и отклонения. Ответы Валя подписывал так: «И. Кох, сексопатолог». После этих не очень приятных письменных упражнений они некоторое время видеть не могли друг друга и, ложась спать, отворачивались каждый к своей тумбочке и даже не разговаривали. «Какая она все-таки развратная», – думал с неприязнью Валя про свою жену. «Других учить мастер, а сам…» – с затаенной обидой думала в свою очередь Валя.

В дверь позвонили, она пошла открывать, и сразу же из крошечной прихожей раздался такой визг, что Валя на полу даже вздрогнул.

– Ты посмотри, кто к нам пришел! – визжала Валя в прихожей, а в комнату уже заглядывала лощеная физиономия Зудина. Он мгновенно оценил обстановку и понимающе улыбнулся: «Процесс идет?» Сильно удивленный этим визитом Собашников встал, с трудом наступая на затекшие ноги, и так, на полусогнутых, приветствовал нежданного гостя, ничего хорошего, впрочем, от его визита для себя не ожидая. Но, как оказалось в дальнейшем, он ошибался. Предложение, с которым явился к нему Зудин, было не просто заманчивым, оно обещало изменить всю теперешнюю жизнь семьи Собашниковых.

Но сначала Зудин походил вокруг газетного развала на полу, поспрашивал Валю, как у него идут дела и выгодно ли таким кустарным способом делать газету, на что тот только вздыхал и мямлил что-то маловразумительное. «Ну, ясно, – сказал Зудин. – Тогда у меня есть для вас интересное предложение». Собашниковы переглянулись и недоверчиво на него уставились. Как они смотрят на то, чтобы поучаствовать в выпуске специальной газеты? Газета, объяснил Зудин, создается на период предвыборной кампании, под нее дают большие деньги («Кто дает?» – спросил Валя, но Зудин сделал вид, что не услышал). Если все закончится, как надо, то есть победой нужного кандидата, эта газета станет потом регулярной. «И в ней, – сказал Зудин, – найдется место всем нашим».

– А кто этот кандидат? – задал второй лишний вопрос Валя Собашников.

И снова Зудин уклонился от ответа, приобнял за плечи Валю Собашникову и спросил развязно:

– А по рюмочке в этом доме наливают, а? За встречу?

Валя смутилась и метнулась на кухню. Сотэ из синеньких оказалось как нельзя кстати, нашлись также колбаса, немного сыру и вчерашние котлеты, а коньяк, как оказалось, принес Зудин. Вскоре все трое сидели за столом в тесной кухне и закусывали Валиной стряпней, при этом каждый по-своему ощущал неловкость. Сам Валя Собашников – оттого, что Зудин застал его врасплох за таким неприглядным занятием, как выдирание материалов из чужих изданий; его жена Валя стеснялась скудности угощенья и мысленно ругала себя за то, что не купила на Старом рынке хотя бы курицу, сейчас бы пожарила в два счета и было бы свежее на столе; Зудин же, отвыкший от таких домашних посиделок, старался в интересах дела быть максимально непринужденным, что ему не слишком удавалось. Говорили сначала о том, о сем, о ребятах, опять-таки, кто где, и тут гость проявил удивившую Собашниковых осведомленность, потом, после третьей рюмки, стало как-то проще, напряжение спало, все трое закурили, и тогда Зудин коротко, но довольно красочно описал, какую именно газету планируется издавать. У Вали от его рассказа даже в голове затуманилось.

– Старик! – сказал он неожиданно проникновенно. – Ты только не подумай, что я из каких-то принципов и все такое. Если честно, мне сейчас абсолютно начхать, кто будет губернатором и на кого работать. Если человек платит бабки – пожалуйста, нарисуем все в лучшем виде! Какая разница нам лично, верно? Я тебе больше скажу. Я бы сейчас не то что пошел, а, если хочешь знать, бегом побежал бы в ту газету, которая находится у кого-то на полном содержании – все равно, у администрации или у Думы, или у какой-то фирмы, мне без разницы. А почему? Не потому, что я такой продажный, нет. Просто я этой долбанной независимости нахлебался – во! – Валя провел ладонью по горлу. – Как вспомню, е-мое, какие мы все были идиоты! Когда это, в 90-м, что ли, Валюш? Закон о печати когда у нас вышел?

– Ну, в 90-м, – мрачно подтвердила Валя, недовольная разговором, который завел ее муж.

Зудин, напротив, слушал с интересом.

– «Учредителем печатного издания может быть частное лицо!» – процитировал Валя с иронической интонацией и даже сплюнул в сторону. – Мы губы раскатали: как! частное лицо! значит, любой из нас! вот теперь развернемся! Ага, развернулись… – он налил Зудину и себе еще по полрюмки. – И главное, сначала вроде пошло, мы с Валюшкой номеров, наверное, пять или шесть выпустили нормально, даже немного заработали, а потом как началось… Типография такие цены заломила! Союзпечать еще больше, к связистам вообще не подступишься, ну, мы-то, правда, на подписку и не замахивались, все в розницу, пришлось одно время даже самим продавать, вон Валюшка в трамваях ездила, торговала с рук…

При этих словах Валя вспыхнула и зло посмотрела на мужа.

– Я все понимаю, рынок, выживает сильнейший и все такое, но, дорогой Женя, я не торговец, я не умею и главное – совсем не хочу ничем торговать, у меня другая профессия. Я умею делать газету и хочу заниматься этим делом. Я ж как себе представлял? Я думал, что частная газета – это когда я сам себе хозяин, что хочу, то пишу, как хочу, так верстаю, никакого тебе Борзыкина, никакой цензуры, никакого обкома. Я творчеством хотел заниматься! Я хотел, – тут он понизил голос и приблизил лицо к Зудину, как бы отдаляясь от напряженно слушающей его Вали, – сделать лучшую газету области! Такую, какой еще никогда никто не делал! А что из этого вышло? Полный абзац… Оказалось, что надо становиться торговцем, коммерсантом, черт знает кем, добывать где-то бумагу, искать деньги, все время искать деньги, Женя! Сначала кто-то еще давал по старой памяти, потом перестали. Не могу я этим заниматься! Противно, и не умею.

Он помолчал, пожевал котлету, потом снова налил и вопросительно глянул на Валю:

– Это все? Больше нету у нас?

– Нету, – сказала Валя и виновато посмотрела на Зудина.

– Может, кофейку? Правда, у нас только растворимый.

– Ничего, давай растворимый, – дружелюбно согласился Зудин.

– Лажанулись, ох, как же мы лажанулись! – продолжал будто сам с собой говорить Валя Собашников.

– Я сейчас «Южный комсомолец» вспоминаю, как… Дураки мы были, не ценили ничего. А ведь как работали! Ты вспомни, Жень! Ни о чем же никакой заботы не знали, откуда деньги берутся, откуда бумага, сколько типография стоит, сколько доставка, по-моему, этого всего даже Мастодонт не знал, оно ему и не надо было. Наше дело было – пиши! И неплохо писали, между прочим, газета была, я тебе скажу, не чета некоторым сегодняшним. О своей я вообще не говорю, это так, чтобы хоть как-то держаться, теперь уже ни до чего, видишь, сплошной дайджест гоним, а что остается? – он махнул рукой и надолго замолчал.

Зудин допил кофе и сказал:

– Значит, договорились, да? Я тебе дам знать, когда ты будешь нужен. Только особо не распространяйся пока об этом деле, хорошо? Я еще встречусь кое с кем, потом соберемся все вместе и будем начинать, времени, кстати, мало, первый номер надо бы выпустить где-то к 20-му. Ты пока знаешь что? Подумай над заголовком, макетом, надо, чтобы было не похоже ни на одну из местных газет, чтобы сразу бросалось в глаза, понимаешь?

– Понимаю, – усмехнулся чему-то своему Валя. – Я, когда сам начинал, тоже так думал – чтобы ни на кого не похоже, чтобы бросалось…

– Чего ты разнылся? – не выдержала Валя. – Если бы у нас были деньги, так бы оно все и было. Тебе человек предлагает, скажи спасибо, может, хоть теперь реализуешь свои идеи.

– Очень грамотно, – похвалил Зудин, а Валя только пожал плечами: «Я разве возражаю?»

Зудин ушел, а они долго еще сидели на кухне, озадаченные, веря и не веря в новую затею, которая то казалась им очередной авантюрой («Откуда у него столько денег, чтобы выпускать такую газету?» – спрашивал Валя. «Какое наше дело, откуда! Значит, есть», – отвечала Валя), то вдохновляясь перспективой поработать над настоящей газетой, а не тем суррогатом, обрывки которого одиноко валялись неубранными на полу в комнате.

– В конце концов, что мы теряем? – спрашивал Валя.

– Ничего не теряем, – охотно отзывалась Валя.

В эту ночь их вдруг потянуло друг к другу, чего уже давно не бывало, и у них даже случилась любовь, правда, как-то быстро и скомкано, но все же. Оба были рады этому нечаянному сближению и впервые за последнее время уснули, обнявшись, почти счастливые.

Глава 13. Завтра кончается век

Валера Бугаев был довольно известной в Благополученске личностью. Еще в 1990 году под впечатлением прямых трансляций со съезда народных депутатов СССР он увлекся активной политической деятельностью, стал бывать в одном НИИ, на сходках молодых ученых, объявивших о своей поддержке «Новой платформы в КПСС» и скоро сделался там не только своим человеком, но и главным оратором. На сходках говорили о плюрализме, многопартийности и свободе печати, цитировали Сахарова и Гавриила Попова и критиковали Горбачева за нерешительность. Валера запоем читал оппозиционные столичные издания и посещал митинги, но в какой-то момент уже и это перестало его устраивать, хотелось чего-то большего, какого-то настоящего дела, и вскоре оно нашлось: в Москве объявили о создании Демократической партии, и Валера быстро сообразил, что то же самое можно организовать и в Благополученске. На одном из митингов он предложил всем, кто разделяет демократические убеждения, записываться в эту партию, пообещав, что она будет проводить конструктивную линию в отношении КПСС, но поскольку состоять одновременно в двух партиях никак нельзя, то лично он из КПСС выходит. Правда, рвать принародно свой партбилет, как уже делали некоторые, он не стал, а просто положил на стол секретаря редакционного партбюро заявление о выходе, тот побежал к Борзыкину – советоваться, как с этим быть, Борзыкин пробовал по-хорошему отговорить Валеру, говорил, что мода на демократию рано или поздно пройдет, а партия – вечна, на что Валера возражал: партия больна, расколота изнутри и слаба, как никогда, нужны новые, здоровые общественные силы, которые возглавят реформы. «Да где они, эти силы? – спрашивал Борзыкин. – Вас же там три калеки!» «Есть, есть такие силы, они зреют и скоро заявят о себе», – убежденно отвечал Валера. Он уволился из «Советского Юга» и целиком отдался политической деятельности.

Поначалу в новую партию записалось всего человек шесть– восемь, но Валера не унывал, говорил, что это только начало и что будущее несомненно за ДПР. Под флагом этой партии он прошел в депутаты областного Совета, что чрезвычайно его вдохновило, и он сразу же сколотил там небольшую демократическую фракцию, которая, когда пришло время, то есть в августе 91-го, даже выдвинула из своих рядов нового председателя Совета – молодого ученого с благообразным лицом и интеллигентской бородкой. За спиной его незримо стоял Валера Бугаев. Облсовет, однако, несмотря на наличие в нем председателя-демократа, не нашел общего языка с губернатором-демократом Рябоконем: тот все время наезжал на депутатов, пренебрежительно о них отзывался, принимал, минуя их, такие решения, от которых даже депутаты-демократы хватались за голову. Вдруг они ясно увидели, что это не тот человек, которого они ждали, что он, хоть и говорит все время о демократии, на самом деле не имеет о ней ни малейшего представления, дискредитирует саму идею, и ужаснулись тому, что поддержали его в свое время.

Кончилось тем, что облсовет, в котором большинство еще принадлежало к прежней номенклатуре, выразил Рябоконю недоверие, и демократическая фракция просто вынуждена была с этим согласиться, а президент, чтобы не допустить преждевременных выборов, снял неудавшегося губернатора с формулировкой «за серьезные недостатки в работе». Новый глава, Гаврилов, тоже был далек от истинной демократии, как понимали ее Бугаев и его товарищи, и, хотя в открытую с депутатами не ссорился, делал все по-своему, так что выходило, областной Совет – никакая не власть, а только ширма для администрации, за которой она творит, что хочет, по своему разумению. Лозунг «Вся власть – Советам!», под которым шли в 90-м году на выборы, теперь стал казаться наивным заблуждением. Демократы первой волны как-то сникли, стали по одному перебираться в исполнительные органы, про ДПР мало кто вспоминал, один Валера держался до последнего, все не веря, что демократия не состоялась. А в октябре 93-го, недели через две после событий в Москве, Гаврилов своим решением распустил областной Совет, опечатал здание и велел не пускать в него депутатов, в том числе и депутатов демократической фракции.

Оставшись без мандата, Валера долго и тяжело размышлял о причинах столь скорого поражения демократической идеи и о том, почему одна номенклатурная власть так легко и быстро сменилась другой номенклатурной властью, мало чем от нее отличающейся, если не считать антикоммунистической риторики. Он разочаровался в политической деятельности, решил снова заняться журналистикой и устроился в газету «Южнороссийский демократ». Эту газету затеяли выпускать двое бывших собкоров центральных изданий, которые ушли из своих газет сразу после путча, но из Благополученска не уехали, так как имели в городе приличные квартиры с дополнительной жилплощадью, предназначавшейся под корпункты и так за ними и оставшейся вместе с телетайпами, телефонами, пишущими машинками и всем необходимым для журналистской деятельности. «Южнороссийский демократ» вовсю клеймил бывшие партийные издания, те самые, в которых они еще недавно работали, и часто комментировал их теперешние публикации в длинных, многословных статьях, как будто бывшим собкорам хотелось выплеснуть накопившиеся за годы работы обиды и претензии. Валера Бугаев вел в газете раздел местной политики и тоже писал длинные, как всегда путаные статьи о текущем моменте. Газета не имела большого успеха у читателей, интересовались ею лишь политизированная часть научной интеллигенции да коллеги-журналисты из других областных изданий. Нераскупленный тираж ее пылился стопками, перевязанными шпагатом, в углу единственной редакционной комнаты, выделенной еще губернатором Рябоконем, для которого достаточно было одного того, что в названии газеты есть слово «демократ».

К тому моменту, когда Женя Зудин появился в городе, Валера уже успел окончательно разочароваться в своих иллюзиях и теперь большую часть времени проводил в раздумьях о дальнейшей судьбе России и роли в ней демократической интеллигенции. Он даже начал писать трактат о власти без особой надежды когда-нибудь его напечатать, а больше для себя, так как хотел в конце концов разобраться во всем том, что произошло в последние годы в стране, понять, где были допущены главные ошибки, приведшие к колоссальному, как считал Валера, поражению как левые силы, потерявшие власть, так и правые, которые не сумели эффективно этой властью воспользоваться, а главное – народ, оказавшийся у разбитого корыта без достойного прошлого, без ясного будущего, а теперь еще и без зарплаты.

Зудин нашел его в небольшом кабинетике на третьем этаже одного из бывших райисполкомов, где теперь помещалась целая уйма различных общественных организаций, начиная с совета казачьих атаманов микрорайона и кончая областной организацией партии любителей пива. Валера сидел за пишущей машинкой и долбил на ней двумя пальцами, иногда вздергивая головой и что-то тихо бормоча.

– Над чем трудимся? – развязно спросил, заходя в кабинетик, Зудин и тут же, не дожидаясь ответа, заглянул через плечо Бугаеву. – О! Это что-то очень серьезное…

Бугаев сначала не узнал Зудина, а когда узнал, не удивился и не спросил, откуда тот взялся и как его нашел, видно было, что он всецело погружен в свою работу и ни о чем другом ни говорить, ни думать в данный момент не может. В трактате насчитывалось уже под 100 страниц, но конца еще не было видно.

– Видишь ли, старик, – сказал Валера, поднялся из-за стола, размялся и начал расхаживать по тесному кабинетику от стены к стене. – Я тут пытаюсь подвести в некотором смысле итоги.

– Собственной жизни? – улыбнулся Зудин снисходительно.

– Отдельно взятая моя жизнь ничего не стоит, как и твоя, как любого из нас. А вот если взять целое поколение… Ты какого года? 57-го? А я, старик, 50-го – самая середина века, пять лет, как война кончилась. В школу в 57-м – начало оттепели, в комсомол – в 64-м – конец оттепели. В армию в 68-м – Чехословакия…

– Ты что, в Чехословакии служил? – спросил Зудин удивленно.

– Представь себе. По биографии моего поколения можно изучать советскую историю послевоенного периода. В 85-м – смена караула в Кремле, «свежий ветер перемен», все начинается сначала, а мы уже перевалили за возраст Христа и, кажется, ничего важного в жизни до сих пор не успели. Давай наверстывать, поступки совершать. Выйти из партии – это поступок? Еще какой! Именно мое поколение – сорокалетних членов КПСС, вступавших в нее ни по каким не убеждениям, а так, на всякий случай, в основном из соображений карьеры, – эту махину и раскачало. Мы-то думали, что партию раскачиваем, а рухнула вся страна. Ну и далее, как говорится, при всех событиях присутствовали и кое в чем непосредственно участвовали. Результат, впрочем, получился нулевой, или даже отрицательный. А уже подпирает другое поколение – рождения шестидесятых и даже семидесятых, смотри, как они рванули – во власть, в бизнес, в прессу! И им в каком-то смысле легче, они же сплошь пофигисты и циники, ничего не жаль, ничто не свято. А мы… мы, выходит, очередное в России потерянное поколение, не оторвавшееся до конца от старого и к новому до конца не прибившееся. В 2000-м стукнет нам по полтиннику. Кое-кого уже и на свете нет, а у тех, кто доживет, основная часть жизни все равно останется здесь, в уходящем веке, и уже, считай, прожита.

– И что? – не без любопытства спросил Зудин.

– А то, Женя, что завтра кончается век, а мы так и не поняли, что это было, что за век такой мы доживаем – великий он или ужасный? Проще всего все перечеркнуть, на всем поставить жирный знак минуса, но… это же была наша жизнь – единственная и неповторимая. Я теперь хочу понять трезвым рассудком, без той эйфории, что была у меня, у всех у нас пять лет назад, что же такое был этот мой век? – Валера на секунду замолчал и остановился перед машинкой с заправленным в нее листом бумаги.

– Вот, к примеру, русская монархия. Что это было – добро или зло? Надо было ее свергать, или пусть бы себе правила потихоньку до сих пор? Император Алексей второй, конечно, не дожил бы, и сейчас царствовал бы, наверное, его сын, какой-нибудь Александр четвертый, или даже внучка – Екатерина третья, а? Но кем бы мы с тобой были при них? Уж наверное, не князья! Не знаю, как ты, но я точно не князь, у меня один дед крестьянин был, а второй – вообще политкаторжанин. Но дело не в этом, может, я бы на княжне женился! Я хочу другое понять: если бы не свергли в 17-м монархию, смогла бы она выжить и дотянуть до конца века, или все равно бы рухнула? Ведь фактически ее и не свергали, она к моменту Февральской революции уже сама по себе рассыпалась, да и царь отрекся. А если бы все-таки выжила, укрепилась, ну, мало ли – другого кого-то из Романовых государем определили бы, были же среди них люди покрепче Николая. Что в этом случае происходило бы с Россией на протяжении века? Отбили бы мы, например, Гитлера? Или, думаешь, он бы при царях не сунулся? Еще как сунулся бы! А вот чем бы кончилось – это большой вопрос. Или, например, космос. Ты себе можешь представить, чтобы все это было в нашей истории одновременно – царь-батюшка и запуск космического корабля с человеком на борту?

Зудин смотрел с недоумением и молчал.

– А что такое была на самом деле Октябрьская революции – добро или зло? – продолжал как бы сам с собой рассуждать Бугаев. – Разрушила она крепкие и жизнеспособные устои или, наоборот, собрала из осколков уже разрушенного, рассыпавшегося к тому времени некое новое целое, оказавшееся, как показал 41-й год, необычайно крепким? Вот ведь в чем вопрос. Если мы на него честно ответим, то примем ход истории таким, каков он был, а не каким нам с высоты 90-х годов хочется его видеть. Я, старик, пытаюсь понять, революция вообще – это хорошо или плохо? Революция 17-го – это плохо, потому как был нарушен естественный ход истории, разрушена вековая монархия, изгнана национальная элита, а к власти пришли темные, неграмотные, грубые силы. А революция 90-х – это хорошо? Если разобраться, точно так же был прерван естественный ход истории, разрушена советская система, тоже почти вековая – три четверти века все же продержалась, изгнана управленческая элита, а к власти пришли люди зачастую малограмотные и грубые, как наш Рябоконь, к примеру. Большевики обещали светлое коммунистическое будущее, а демократы – светлое царство свободы, но не получилось ни у тех, ни у этих. Так за что же боролись, за что кровь проливали – сначала в начале века, потом в конце?

– Ты, что ли, проливал? – спросил Зудин.

– Я лично не проливал. Может, просто не успел, хотя каюсь, был момент, хотел ехать в Москву, на баррикады…

– Баррикады какие, на чьей стороне?

– На чьей… В 91-м на стороне демократов, конечно, а в 93-м, извини, старик, уже на стороне патриотов, кое-что прояснилось в голове к тому времени.

– Ясно. Ну ладно, Валера, я вижу, что я не вовремя, у тебя творческий процесс, я в другой раз…

– Нет, нет, ты сиди, куда ты? Ты послушай!

Валера покружил, как зверь по клетке, и сел, уставившись на Зудина горящим взором. Тот съежился и чуть отодвинулся от стола.

– Мы слишком долго жили в бескризисном государстве. Послевоенное поколение, считай, всю свою жизнь так и прожило – вплоть до 87-го года, когда страну затрясло. А нам уже было к тому времени по 37–40 лет. Переделывать себя поздно, а умирать вроде рано. Вот мы и ударились кто во что. В результате – затяжной внутренний кризис у каждого думающего человека. Ломка самого себя. Переиначивание с ног на голову и наизнанку. И продолжается этот внутренний кризис вот уже 10 лет, но и за 10 лет мы так и не поняли, что добро, а что зло для нас. Неудовлетворенность и сомнения, сомнения и неудовлетворенность – вот теперь наше перманентное внутреннее состояние.