Текст книги "Всё, всегда, везде. Как мы стали постмодернистами"

Автор книги: Стюарт Джеффрис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

III

В то время как Нью-Йорк накладывал макияж, чтобы соответствовать требованиям неолиберального мира, на лондонском горизонте брезжил рассвет нового подхода к архитектуре. Город готов был снять свой засаленный котелок и уступить соблазнам архитектурной стилизации и сексуальной привлекательности денег. Седьмого декабря 1981 года с целью развития территории бывших лондонских доков была создана квазинегосударственная корпорация London Docklands Development (LDDC). Вся территория к востоку и юго-востоку от центра Лондона по обоим берегам Темзы восточнее Тауэра была превращена в коммерческую зону. Маргарет Тэтчер и секретарь по окружающей среде правительства консерваторов Майкл Хезелтин предоставили LDDC землю, выдали карт-бланш на планирование территории и сопроводили это напутствием проявить радикальное мышление. Проект был преднамеренно не включен в городские планы, пользовался льготным налогообложением и в теории был явным примером отсутствия «большого государства», за исключением того, что не столь уж мелкие вопросы, как прокладка в Доклендс линии легкого метро, дноуглубительные работы на Темзе и вывод из города промышленных предприятий, оказались объектами крупных государственных инвестиционных проектов. Вскоре первые британские беспилотные поезда понеслись через огромную строительную площадку, где должна была вырасти новая финансовая столица, поверх того, что живущий в Лондоне аргентинский художник и икона постмодернизма Пабло Бронштейн назвал «грудами горящего мусора и заброшенных пустошей на востоке города»[208]208
  Bronstein P. Postmodern Architecture in London. London: Koenig Books, 2008. Р. 58.


[Закрыть].

Лондон принял постмодернизм только после того, как отверг модернистскую архитектуру «интернационального стиля». В 1963 году, например, Людвиг Мис ван дер Роэ, последний директор Баухауса и тот самый архитектор, который был для Айн Рэнд одним из прототипов Говарда Рорка в романе Атлант расправил плечи, начал выполнять заказ девелопера Питера Палумбо по проектированию девятнадцатиэтажного офисного здания и общественного пространства в самом сердце лондонского Сити. Часть этого пространства, на углу Пултри и улицы Королевы Виктории, занимало неоготическое викторианское здание 1870 года постройки, работа архитектора Джонатана Белчера, которое использовала ювелирная фирма Mappin & Webb, поставщик Британской короны.

Ван дер Роэ проработал проект здания и площади до мельчайших деталей, полагая, что это может быть его последним грандиозным творением. Он собственноручно нарисовал бронзовые дверные ручки, указал, какие породы деревьев должны быть высажены на площади, и разработал систему обогрева, чтобы ступени из травертина оставались сухими. Незадолго до своей смерти в 1969 году он окончательно определил, как правильно разместить флагшток, который должен был быть установлен в самом центре новой площади Мэншн-Хаус, где, как он надеялся, будут проводиться музыкальные фестивали, концерты, выставки и цветочные рынки, – создав наконец в самом финансовом сердце Лондона то, чего ему давно не хватало: общественное пространство, свободное от движения транспорта.

Если бы модернистская бронзовая башня Миса ван дер Роэ из янтарного зеркального стекла была построена, она могла бы стать столь же заметным и знаменитым артефактом Лондона, как его более ранний проект здания Seagram Building в Нью-Йорке. Но Лондон так и не получил ни башню Миса, ни пешеходное пространство площади Мэншн-Хаус. В 1984 году в своей знаменитой «речи про нарыв» на ужине, посвященном 150-летию Королевского института британских архитекторов, принц Чарльз разгромил проект башни и площади: «Стало бы трагедией, если бы дух и вид нашей столицы подверглись подобному насилию, а собор Святого Павла заслонила бы тень еще одного гигантского стеклянного пня, лучше подходящего для центра Чикаго, чем для лондонского Сити»[209]209
  Цит. по: Glancey J. Life after Carbuncles // The Guardian. 17 May 2004.


[Закрыть].

В том же году британский архитектор русско-еврейского происхождения, один из пионеров архитектурного модернизма в Великобритании Бертольд Любеткин, чьи модернистские жемчужины в Лондоне включают Центр здоровья Финсбери, жилой комплекс Хайпоинт в Хайгейте и знаменитые помещения для горилл и бассейн для пингвинов в Лондонском зоопарке, заявил в ходе публичного обсуждения проектов Миса ван дер Роэ: «Немыслимо, чтобы такой щедрый и уникальный подарок Городу был отринут во имя безликих педантичных предрассудков и антиквариата»[210]210
  Цит. по: Self J. Mies’s Mansion House Square: The Best Building London Never Had? // The Guardian. 11 February 2017.


[Закрыть]. Впрочем, жизнь доказала, что русский эмигрант ошибался. Существующие здания, которые пришлось бы перестроить по проекту Миса, были внесены в охранный список после того, как защитники архитектуры успешно доказали, что они имеют историческую ценность.

Но проект погубила не только антикварная педантичность или монарший архитектурный консерватизм. Это был также страх перед общественными пространствами. Архитектор и писатель Джек Селф считает, что за этим решением стояла неолиберальная боязнь услышать голос народа. В первые годы премьерства Маргарет Тэтчер расовые беспорядки, рабочие пикеты и политические демонстрации недовольных ее экономическими реформами были в порядке вещей. На самом деле худшее было еще впереди, Лондону еще предстояли кровопролитные столкновения демонстрантов, протестующих против подушных налогов, с полицией на Трафальгарской площади. Селф писал: «Большие скопления людей – будь то демонстрации гражданского единства или политического протеста – были теперь нежелательны. По сути, общественные пространства стали представлять опасность для власти»[211]211
  Ibid.


[Закрыть].

По мере того как британское государство минимизировало себя в соответствии с неолиберальными принципами, публичные пространства исчезали. Общественные площади и парки начали вытесняться, как это было в Лос-Анджелесе Майка Дэвиса, псевдообщественными пространствами – площадями, парками и улицами, которые были как бы общедоступными, но на самом деле принадлежали застройщикам и их частными инвесторам и находились под контролем частных охранных фирм – в то время как местные власти, испытывающие нехватку денежных средств, уже не пытались создавать или содержать собственные общественные пространства[212]212
  См.: Garrett B. L. Explore Everything: Place-Hacking the City. London: Verso, 2013.


[Закрыть].

Вместо модернистской башни и общественного пространства Лондон получил на спорном месте постмодернистский торт под названием № 1 Poultry. Питер Гарт Палумбо, застройщик и коллекционер произведений искусства, сделал заказ архитектору Джеймсу Стирлингу, который отстаивал модернистский проект Миса ван дер Роэ. Облицованное розово-желтым известняком, эклектичное здание, похожее на торт, корабль, комод и подводную лодку, было завершено в 1997 году. Принц Чарльз сказал, что это выглядит «как старая ламповая радиола 1930-х годов». Читатели журнала Time Out в 2005 году выбрали его пятым худшим зданием в Лондоне, а один критик описал его как «офисное здание в форме каменного галеона в розовую полоску, весело высовывающее нос на Банковскую площадь, словно кусок баттенбергского торта[213]213
  Бисквитный торт с марципановой глазурью. Выпекается из двух коржей: один розового, другой желтого цвета. Коржи разрезаются и скрепляются абрикосовым джемом между собой так, чтобы на срезе получилась характерная для баттенбергского торта шахматная клетка розового и желтого цвета. – Примеч. пер.


[Закрыть], сошедший с ума, заманивает людей в свой большой круглый атриум, облицованный глянцевой голубой плиткой и украшенный розово-желтыми оконными рамами»[214]214
  Цит. по: Wainwright O. Cheeky, Cartoonish … and under Threat: Why Our Postmodern Buildings Must Be Saved // Guardian. 22 November 2017.


[Закрыть].

Монархическая критика и претензии от защитников архитектурного наследия настолько расстроили Стирлинга, что он стал задумываться об эмиграции в Соединенные Штаты. Он не считал себя противником крестового похода принца Чарльза против безвкусицы современной архитектуры, но ему не нравились недемократические методы его борьбы. Проект Стирлинга стал предметом долгой борьбы с защитниками архитектурного наследия. В 1988 году министр по делам окружающей среды Николас Ридли дал разрешение на строительство, посчитав проект потенциальным шедевром, который был более важен для нации, чем сохранение находившихся по этому адресу зданий, – то, что, похоже, не пришло в голову правительству, когда оно принимало решение против разрешения строительства по проекту Миса. Но палата лордов долго тянула с одобрением этого решения и дала наконец согласие на проведение реконструкции участка на пересечении Паултри и улицы Королевы Виктории только в 1991 году. Стирлингу так и не удалось увидеть воплощение своего замысла: в 1992 году в возрасте шестидесяти шести лет он умер на операционном столе.

Американский культуролог, ландшафтный дизайнер и историк архитектуры Чарльз Дженкс считает, что № 1 Poultry вполне подходит Лондону. Дженкс описывает город, в котором построен комплекс Стирлинга, как гетерополис – город в сто миль в поперечнике, ставший космополитическим в результате массовой миграции и со столь богатой историей, что он стал сокровищницей архитектурных стилей, которые вправе использовать и цитировать любой чуткий к контексту архитектор. Лондон, в отличие от Нью-Дели Лютьенса, Чандигарха Ле Корбюзье или Бразилиа Нимейера, не является искусственным городом, который должен застраиваться в едином стиле, – он слишком стар, слишком разнообразен и слишком противоречив для таких аккуратных архитектурных решений. И это не Нью-Йорк, город с преимущественно модернистской архитектурой.

Лондон, утверждал Дженкс, нуждался в архитектуре, которая была бы такой же мультикультурной и мультицентричной, как и сам город. Постмодернистская архитектура, которую Дженкс назвал новой парадигмой, подходила городу, по крайней мере финансовые районы которого с энтузиазмом влились в динамичный мир глобальных, свободно циркулирующих капиталов. Он видел прямую связь между неолиберальной экономикой и многочисленностью этнических групп, населяющих Лондон. «Точно так же как физические упражнения вызывают пот, – писал Дженкс, – транснациональные корпорации создают мультикультурализм – не намеренно, а как побочный эффект экономического роста»[215]215
  Jencks C. The New Paradigm in Architecture: The Language of Post-modernism. New Haven, CT: Yale University Press, 2002. Р. 175 ff; Garrett B. L. These Squares Are Our Squares: Be Angry about the Privatisation of Public Space // The Guardian. 25 July 2017.


[Закрыть]. Это замечание будет нести больше смысла, если мы станем воспринимать лондонский мультикультурализм как симптом не только освобождения капитала, в начале 1970-х, от ограничений золотого стандарта Бреттон-Вудской системы, спровоцировавшего развитие глобализации, но и как результат распада более раннего имперского проекта Великой Британии. В конце концов, Британская Ост-Индская компания изначально была многонациональным предприятием, и огромное количество иммигрантов с индийского субконтинента, поселившихся в Лондоне, вполне можно считать следствием экономического роста, который Британия обеспечила себе за счет разграбления родины их предков.

«Конечно, архитектура не отменяет условий конкурентного, мультикультурного общества, но она может изобретать новые стратегии поведения в условиях плюрализма», – писал Дженкс. Как он полагал, лондонцы в мультикультурную эпоху постмодерна стремились не к культурной интеграции, а к нахождению «вне центра», на обочине плюралистического общества. «Использовать преимущества гетерогенности общества – это вопрос выбора, желания, подготовки и такого стиля жизни, который радуется разнообразию»[216]216
  Jencks С. The New Paradigm… Р. 178.


[Закрыть].

Дженкс расценивал № 1 Poultry Стирлинга как подобную радость от разнообразия, которое смесь плохо стыкующихся стилей сделала тем, что он назвал «синкопированным гибридом». Снаружи выходящие на две стороны застекленные фасады цитируют Палаццо дель Посте в Неаполе эпохи Муссолини, а там, где они сходятся к углу, здание увенчано башней, выглядящей как боевая рубка подводной лодки, как если бы оно всплыло наверх через все археологические слои Лондона. Внутри наклонные рампы создают древнеегипетское настроение, а главная лестница цитирует Ватиканскую Скала Реджи эпохи Возрождения.

Однако сегодня № 1 Poultry вряд ли столь же гетерогенно, как город, в котором оно находится. Оно было спроектировано под коммерческий проект по продаже офисно-торгового комплекса, и сегодня его владельцем является дочерня компания фирмы по управлению активами. Ресторан Coq d’Argent, оформленный известным дизайнером ресторанов Теренсом Конраном, долгое время был местом встреч биржевых маклеров, трейдеров и банкиров, а после финансового кризиса 2008 года здание стало печально известным местом, где один за другим покончили с жизнью несколько впавших в депрессию финансистов, бросившись вниз с восьмиэтажной высоты.

Девяносто лет назад Т. С. Элиот, работая в отделе международных операций банка Lloyds на Квадратной миле лондонского Сити, почтенного центра британской столицы, написал поэму Бесплодная земля. Он описал Сити как современное подобие ада Данте, через который вереницы призраков умерших людей, когда-то работавших там, бредут в свои рабочие кабинеты[217]217
  Элиот Т. С. Бесплодная земля. М.: Литературные памятники, 2014. С. 17.


[Закрыть].

К 1980-м годам тот Сити, гимн которому сложил Элиот, уже не соответствовал задаче, поскольку Лондон должен был стать мировой финансовой столицей, а Британия – заново подняться из своей заурядности постколониального государства всеобщего благосостояния до одного из глобальных экономических игроков – как того желали Маргарет Тэтчер и ее приспешники. Поэтому они начали развитие проекта Доклендс.

То, что возникло в Доклендсе, было скорее гиперреальным, чем нереальным, – это был Диснейленд на востоке Лондона. Умберто Эко объяснил разницу между нереальностью и гиперреальностью в своем эссе Путешествие в гиперреальность после посещения музеев восковых фигур и Диснейленда во время тура по США: «Диснейленд более гиперреалистичен, чем музей восковых фигур, потому что музей еще пытается заставить нас поверить, что то, что мы видим, всецело воспроизводит реальность, в то время как Диснейленд ясно дает понять, что в его волшебном круге абсолютно всё является вымыслом». Диснейленд заведомо вводит вас в заблуждение, замечает Эко: «За фасадами главной улицы нам видятся игрушечные дома, куда хочется забраться, но внутри – всегда переодетый супермаркет, где мы одержимо делаем покупки, полагая, что продолжаем играть». То, что он назвал «шедеврами фальсификации» Диснея, на самом деле продает подлинные товары: «Фальсифицируется наше желание приобретать, которое мы принимаем за настоящее, и в этом смысле Диснейленд действительно квинтэссенция потребительской идеологии»[218]218
  Эко У. С окраин империи. Хроники нового средневековья. М.: АСТ; Corpus, 2021. С. 89–90.


[Закрыть]. Точно так же Доклендс – это кажущийся карнавал веселья, метрополис декорированных сараев, украшенных яркими гирляндами архитектурных цитат, внутри которых, несмотря ни на что, продолжается бизнес по зарабатыванию денег.

«Постмодернизм – это ответ модернизму: раз уж прошлое невозможно уничтожить, ибо его уничтожение ведет к немоте, его нужно переосмыслить, иронично, без наивности», – писал Эко[219]219
  Эко У. Постмодернизм, ирония, занимательность // Эко У. Заметки на полях «Имени розы». СПб.: Симпозиум, 2007. С. 77.


[Закрыть]. На месте заброшенных промышленных кварталов на Собачьем острове, образованном изгибом Темзы, где когда-то охотился Генрих VIII, возникло то, что Иэн Синклер назвал «землей Анубиса, резервацией шакалов». Синклер, скорее всего, имел в виду волчий дух финансовых спекулянтов, заполнивших башни из стали и стекла. Поскольку Доклендс не мог бесследно уничтожить свои старые связи с Ост-Индской компанией и остальной частью британского имперского проекта, он вынужден был вернуться к ним с иронией. Синклер представляет себе эту новую финансовую столицу так же, как Элиот представлял старую – как посмертный опыт; он описывает Собачий остров как «мыс Смерти. Весь этот плот из стали и стекла посреди реки – ошибка, блестящие формы анахроничного постмодернизма (болото, куда это слово ползет умирать). Снятие кожных трансплантатов перед погребением. Соблазнительное кладбище тэтчеризма между небом и водой, гробницы, отражающие облака»[220]220
  Sinclair I. Lights Out for the Territory. London: Granta, 2003. Р. 40–41.


[Закрыть].

Но Собачий остров не был тем местом, куда уполз умирать постмодернизм. Напротив, туда он бежал, чтобы, перевернувшись на спину, подставить живот для почесывания неолиберальному капиталу. «Освобождение ПоМо – это освобождение капитала; безудержное, радостное и безумное, – писал Пабло Бронштейн. – Именно благодаря постмодернизму архитектурные истории о бизнесе снова стали романтическими»[221]221
  Bronstein P. Postmodern Architecture… Р. 7.


[Закрыть]. Романтика капитализма, если это была она, возродилась в Лондоне в 1986 году, когда произошел Большой взрыв. В результате дерегулирования и компьютеризации финансовых транзакций физические здания Квадратной мили стали функционально бесполезными, поэтому крупные финансовые учреждения начали перемещаться в другие места Лондона – в Биллингсгейт и Викторию, и, конечно же, на Собачий остров, в самое сердце района старых доков. Мертвые пристани и пакгаузы Восточного Лондона, откуда Британия отправляла свои торговые суда и имперский военно-морской флот в колониальные экспедиции, установившие власть империи почти над третью мира, словно родились заново. На смену заброшенным промышленным зданиям пришла постмодернистская архитектура, такая как прибрежный жилой комплекс работы проектного бюро CZWG 1986 года, названный «Каскадами», с его фантастической морской темой, которая привлекала финансистов-яппи. «Шипучий оптимизм яппи здесь находит себя в прославлении легкомыслия эпохи джаза и в деталях океанских лайнеров», – отметил Бронштейн[222]222
  Ibid. Р. 24.


[Закрыть].

Большой взрыв означал, что Лондон опередил своих европейских конкурентов в дерегулировании финансового сектора и стал магнитом для международных банков. Доклендс вырос из разрушенных бомбардировками люфтваффе заброшенных пакгаузов, доков и складов, из токсичных восточных пустошей, чтобы вместить в себя устремившуюся в город алчность. Майкл Льюис писал в своей полуавтобиографической книге Покер лжецов о современной золотой лихорадке: «Никогда прежде столько двадцатичетырехлетних, не имеющих профессиональной подготовки людей не зарабатывали столь быстро таких громадных денег, как мы в Нью-Йорке и Лондоне в эти десять лет»[223]223
  Льюис М. Покер лжецов. М.: Олимп-Бизнес, 1989. С. 5.


[Закрыть].

Идея офисного комплекса на Собачьем острове возникла у двух американских банкиров, которые обратились за финансированием проекта к канадскому магнату в сфере недвижимости Полу Райхману. Им удалось заманить бизнес-лидеров на Собачий остров, в то время тоскливую пустошь на востоке Лондона. «Я не спрашивал у них, готовы ли они переехать в Кэнэри-Уорф, – вспоминал Райхман. – Ответ был бы отрицательным. Моим главным вопросом было: довольны ли вы своими офисами или же ощущаете необходимость совершить какие-то драматические перемены?»[224]224
  Цит. по: Teather D. Paul Reichmann Obituary // The Guardian. 28 October 2013.


[Закрыть]

Перемены были действительно драматичными. Эпоха красных подтяжек и лозунга «Жадность – это хорошо» только начиналась. Архитекторы и художники сыграли решающую роль в поддержании оптимистичного настроения эпохи. Например, в течение двух ночей в октябре 1988 года французский музыкант Жан-Мишель Жарр провел два концерта на плавучей сцене в доках Королевы Виктории, с большим светомузыкальным шоу son et lumière, используя лазеры, прожекторы, 150 000 фунтов фейерверков и здания в качестве проекционных экранов. Проекции и музыка рассказывали историю города: сначала о промышленной революции, затем – о свингующих шестидесятых и, наконец, о компьютеризированных технологиях и возрождении Доклендс. Неоднозначные события, такие как рабство, колониализм, чума и восстания рабочих, в эти шоу не попали. Более 200 000 зрителей, в числе которых была и принцесса Диана, наслаждались этим симулированным зрелищем предполагаемого прогресса Лондона.

Синклер был прав, называя Доклендс землей Анубиса. Древнеегипетский бог смерти и загробной жизни с песьей головой был подходящим духовным проводником для возрожденного Собачьего острова. Архитекторы, которых заманили в Восточный Лондон, поклонялись Анубису с постмодернистским почтением, подобающим Древнему Египту. Отель Four Seasons, спроектированный Филиппом Старком, может быть тому примером. «Он может похвастаться, – писал Бронштейн в стиле удачливого агента по недвижимости, – массивной крышей в стиле Луксор из зеленого алюминия, выступающими окнами и парой многоэтажных нефункциональных „дверей“, полуоткрытых, как будто ведутся раскопки»[225]225
  Bronstein P. Postmodern Architecture… Р. 60.


[Закрыть]. То есть похож на гробницу фараона в Долине царей, уже полуразграбленную ушлыми европейскими искателями сокровищ, – подходящий мотив для роскошного отеля посреди нервного центра дерегулированного неолиберального капитализма.

IV

Лишь один критик выступил против этого постмодернистского архитектурного карнавала. «Вы должны отдать должное ребятам из люфтваффе, – сказал принц Чарльз на ежегодном обеде Комитетов по планированию и коммуникациям Корпорации лондонского Сити в Мэншн-Хаусе в декабре 1987 года. – Когда они сносили наши старые здания, они, по крайней мере, воздержались от замены их чем-то более оскорбительным, чем щебень». Он выступал против реализации проекта Ричарда Роджерса по перестройке площади Патерностер рядом с собором Святого Павла. «Когда и где, если не здесь и сейчас, – риторически провозгласил принц Чарльз, – можно было бы принести в жертву, если потребуется, некоторую коммерческую выгоду ради наслаждения архитектурой, ради элегантности, ради чувства собственного достоинства; ради таких зданий, которые поднимут нам настроение и укрепят нашу веру в достоинства капитализма»[226]226
  См. полный текст речи: A Speech by HRH the Prince of Wales at the Corporation of London Planning and Communication Committee’s Annual Dinner, Mansion House, London. 1 December 1987 // princeofwales.gov.uk


[Закрыть]. В результате от проекта Роджерса отказались.

Принц Чарльз не хотел видеть, как его страна «растворится в вихре карнавала уродства». При этом он считал, что выражает мнение молчаливого большинства британцев. В то время, когда он произносил эту речь, его любимый архитектор Леон Крие разрабатывал генеральный план поселения под названием Паундбери на участке площадью около 400 акров в одном из предместий Дорчестера в английском графстве Дорсет. По мнению принца Чарльза, этот проект должен был стать эталоном современного города, ответом на уродство типовой застройки двадцатого века. На самом же деле этот проект быстро превратился в нечто гораздо более интересное.

Строительство первой очереди было закончено в начале 1990-х годов. Получившееся в результате подверглось насмешкам, поселок называли «Феодальным Диснейлендом», местом, где принц Чарльз мог играть в архитектора и планировщика, как Мария-Антуанетта с ее игрушечной деревушкой Hameau de la Reine в Версале, причем принцу ставили в вину не столько «Пусть едят пирожные», сколько «Пусть едят печенье „Герцогское оригинальное“ из пекарни принца Чарльза». Паундбери, с его эклектичной застройкой – от облицованных искусственным флинт-камнем коттеджей и шотландских баронских вилл до палладианских особняков и миниатюрных розовых готических замков, – превратился в веселое буйство портиков и пилястр, заимствованных из богатой коллекции иллюстрированных архитектурных альбомов с тем же беспорядочным энтузиазмом, как это сделал бы хип-хоп-исполнитель, попадись ему в руки большая стопка двенадцатидюймовок с олд-фанком. Принц Чарльз, в своем блаженном наслаждении творчеством, игнорировал тот факт, что Паундбери был безупречно постмодернистским проектом.

План Крие предусматривал строительство 2500 домов, две трети из которых планировалось продать в частную собственность, а остальные сдавать в аренду через жилищные ассоциации. Подъезд автомобилей допускался только к задней части жилых домов, магазинов и офисов, так что подавляющее большинство улиц было предоставлено пешеходам. Но Паундбери не был местом ностальгии по веку лошадей и пара: хотя монтаж спутниковых антенн был запрещен, кабельное телевидение было разрешено, а конденсационные котлы, солнечные панели и системы геотермального отопления были стандартными энергосберегающими устройствами в большинстве строений. За пределами Паундбери тоже начал распространяться этот стиль «архитектуры принца Уэльского», который архитектурный критик The Guardian Джонатан Гланси охарактеризовал как «распространяемый пресмыкающейся деревенщиной в поисках если не рыцарских и пэрских званий, то архитектуры жестяных банок из-под печенья, которая каким-то образом должна была напоминать славу георгианской архитектуры»[227]227
  Glancey J. Life…


[Закрыть].

К 2012 году, когда Паундбери наконец получил свой центр города в виде площади Королевы-Матери, эта консервативная деревня стала полностью постмодернистской, цитируя, присваивая и пастишизируя. Греко-римская дорическая колоннада проходит вдоль одной стороны дома, принадлежащего супермаркету Waitrose, в западной части площади, напротив, в восточной части, на нее смотрит желтый фасад Стратмор-хауса. Стратмор, дворец, который мог бы быть перенесен сюда по воздуху из Санкт-Петербурга, вмещает восемь роскошных апартаментов под фронтоном с королевским гербом. По соседству с ним находится белокаменное здание первого отеля Паундбери «Герцогиня Корнуолльская», подражание Конвенто делла Карита Андреа Палладио в Венеции.

Крие был интеллектуальным отцом Нового урбанизма, движения, которое агитирует за города, состоящие из небольших, компактных сообществ, где всё находится в пешеходной доступности, в которых места для жизни, работы и отдыха расположены бок о бок и интегрированы друг с другом, а не разделены на отдельные зоны. На самом деле юность Крие прошла именно в таком модельном сообществе. Он вырос в Люксембурге, который описывал как «маленькую столицу на семьдесят тысяч душ», бывшую «чудом традиционной архитектуры <…> Швейная мастерская моего отца занимала первый этаж таунхауса, и для получения образования мне достаточно было перейти через улицу, заслышав из нашего сада школьный звонок»[228]228
  Krier L. The Architecture of Community. Washington, DC: Island, 2009. Р. 327.


[Закрыть]. Он был приверженцем модернизма Ле Корбюзье в молодости, но посещение Лучезарного города в Марселе[229]229
  Марсельская жилая единица (франц. unité d'habitation) – семнадцатиэтажный жилой комплекс из 337 квартир двадцати трех типов, расположенный на бульваре Мишле в Марселе. Строился с 1945 по 1952 год. Здание поднято на мощных опорах. – Примеч. пер.


[Закрыть] вылечило его. Он осуждал перегруженность модернистского неба вертикальными высотными башнями, утверждая, что их горизонтальное следствие – разрастание пригородов. И то и другое должно быть изгнано из хорошо спроектированного города.

Эти мысли были развиты в его книге Архитектура сообщества, где Крие утверждал, что лучшие, наиболее цивилизованные города соблюдают строгую взаимосвязь между экономическим и культурным богатством, с одной стороны, и ограничивают свое население – с другой. Если они вырастают выше некоторого предела, они должны стать «полицентричными», состоящими из относительно самодостаточных кварталов. Чтобы передать то, что он имел в виду, Крие сравнил Париж с Милтон-Кинсом[230]230
  Милтон-Кинс (англ. Milton Keynes) – город на юго-востоке Великобритании в графстве Бакингемшир, находящийся в семидесяти двух километрах к северо-западу от Лондона. Административный центр унитарной единицы Милтон-Кинс. – Примеч. пер.


[Закрыть]: «Париж – доиндустриальный город, который до сих пор жив, потому что он настолько адаптивен, насколько никогда не смогут быть творения XX века. Такой город, как Милтон-Кинс, не сможет пережить экономический или любой другой кризис, потому что он спланирован как математически определенная социально-экономическая модель. Если эта модель рухнет, вместе с ней рухнет и город»[231]231
  Цит. по: Leon Krier: Architecture and Urban Design 1967–1992 / R. Economakis, ed. London: Academy Editions, 1992. Р. 13.


[Закрыть].

Возможно, это было немного несправедливо по отношению к Милтон-Кинсу.

Крие также был консультантом разработки генерального плана Сисайда, нового города в северо-западной части Флориды, построенного в соответствии с принципами Нового урбанизма, с пешеходными улицами, жилыми домами и магазинами в непосредственной близости, а также доступными общественными местами, как в Люксембурге, где он вырос. Однако когда в 1981 году началась застройка участка площадью восемьдесят акров, Сисайд стал жертвой собственного успеха: стоимость недвижимости взлетела и начались транспортные проблемы. Чтобы насладиться городскими пешеходными пространствами, как отметил один журналист, посетители на своих машинах едут в центр города[232]232
  Razdan R. The Truman Show, the New Urbanism Movement, and the Lessons for Large Metros // Forbes. 4 February 2020.


[Закрыть]. Мечта Крие о городе, в котором можно было спокойно гулять, наподобие тех, которые он знал в Европе, превратилась в кошмар. Главная транспортная артерия региона, шоссе 30А, теперь представляет собой просто стоянку, забитую машинами туристов.

Одна из причин, по которой Сисайд заполнен туристами, заключается в том, что их привлекает город, в котором в 1998 году режиссер Питер Уир снимал Шоу Трумана. Труман Бербанк не знает, что он живет в реалити-шоу о нем самом, в городе, населенном актерами, включая ту женщину, которую он считает своей женой. Сихэвен на самом деле – огромная телестудия, накрытая куполом. Мир Трумэна – это симуляция реального мира; но, когда он в конце концов осознает свое положение и пытается сбежать, продюсер шоу Кристоф (Эд Харрис) включает громкую связь в студии и говорит Трумэну, что в реальном мире «больше нет правды» и что, оставаясь в своем искусственном мире, он может ничего не бояться. Единственной оплошностью Уира было то, что он не нанял Жана Бодрийяра или Умберто Эко, чтобы озвучить эту реплику, поскольку она перекликается с идеями обоих философов о том, что в нашу эпоху постмодерна симуляция превосходит реальность.

На другом, юго-восточном, конце штата Флорида находится еще один искусственно спроектированный постмодернистский город. Город, который назвали Селебрейшн (буквальный перевод – «праздник»), был спроектирован для реальных Трумэнов Бербанков, желающих бежать из реального мира. Он вырос из идеи Уолта Диснея, который, как и Крие, беспокоился о том, что проживание в пригородах делает с душами людей, которые там живут. Отчасти Дисней хотел создать пространство, в которое могли бы сбежать как раз жители пригородов. Диснейленд и его аналог во Флориде, Диснейуорлд, были его первыми попытками приблизиться к чему-то подобному.

В 1966 году он мечтал, что сможет построить Эпкот (Epcot – Experimental Prototype Community of Tomorrow, Экспериментальный прототип сообщества завтрашнего дня) на приобретенных им во Флориде 45 квадратных милях земли. Как и в Сисайде, в основе философии городского планирования Эпкот был пешеход, а не автомобиль. Дисней мечтал, что транспорт будет чистым, а в городе никогда не будет трущоб и безработицы. Всё его население – около 20 000 человек – будет жить в высокотехнологичном, но старомодном городе под огромным куполом, перемещаясь из одного небоскреба в другой по монорельсовой дороге.

Эпкот так и не был построен при жизни Диснея, но в конце 1990-х генеральный директор Disney Майкл Эйснер решил, что вместо экспериментального прототипа сообщества завтрашнего дня Корпорация построит Селебрейшн. Его принципы были изложены в брошюре, выпущенной корпорацией Disney для потенциальных резидентов: «Давным-давно в мире существовало место, где люди приветствовали соседей, вышедших в сад в тишине летних сумерек. Где дети гонялись за светлячками. Где качели на крыльце служили убежищем от дневных забот. Где по субботам в кинотеатре показывали мультфильмы. Где продуктовая лавка доставляла продукты на дом. Где в школе был один учитель, который всегда знал, что в вас есть „что-то особенное“. Помните это место? Возможно, это ваше детство. А может, это просто райское место из рассказов других <…> Есть такое место, которое возвращает вас в те времена невинности <…> Это место снова существует, и вы найдете его в новом городе под названием Селебрейшн»[233]233
  Цит. по: Diski J. Thank You, Disney // London Review of Books. Vol. 22. No. 16 (24 August 2000).


[Закрыть].

«Праздник» устроили на осушенном болоте на окраине Диснейленда. Отдел недвижимости Disney Corporation нанял архитекторов-урбанистов Роберта Артура Мортона Стерна и Джеклина Тейлора Робертсона для разработки плана компактного города, с пятью или шестью домами на акр, а не одним или двумя, как в стандартных пригородах. Предполагалось, что в городе будет построено 2500 домов, оформленных в ограниченном диапазоне стилей и цветов, все они будут расположены в пределах пешей досягаемости от торгового района. Перед домами не будет лужаек, чтобы побудить жителей использовать парки и площади и тем самым способствовать взаимодействию с соседями. Когда в 1996 году в город начали приезжать первые жители, они с радостью подписывали инструкции, детально регламентирующие, как им следует жить.