Текст книги "Дом Весталок (ЛП)"

Автор книги: Стивен Сейлор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

Для Экона этот праздник был непрерывной чередой открытий. Он видел мчащиеся колесницы в Большом Цирке, не отрывая глаз, следил за состязаниями борцов и кулачных бойцов на городских площадях, съел купленную у разносчика колбасу с телячьими мозгами и миндалем. Гонки восхитили Экона, особенно он был впечатлён красотой коней; кулачный бой оставил равнодушным – на драки он насмотрелся и прежде; а вот колбасу желудок мальчика принял плохо (хотя, возможно, дело было в зелёных яблоках, которыми он объелся чуть позже).

Прошло четыре месяца с тех пор, как я спас Экона в переулке на Субуре от ватаги мальчишек, гнавшихся за ним с палками. Мне было кое-что известно о его прошлой жизни, ведь я имел с ним дело – правда, недолго – в ходе расследования, которое проводил той же весной для Цицерона. Вероятно, его овдовевшая мать, дойдя от крайней степени отчаяния, решила отказаться от маленького Экона и предоставить его собственной судьбе. Что же мне оставалось, как не взять его в свой дом?

Для своего возраста мальчик казался необычайно умным. Я знал, что ему десять лет – всякий раз, когда его спрашивали о возрасте, он показывал десять пальцев. Экон слышал, и даже превосходно слышал, но говорить не мог.

Поначалу его немота создавала для нас обоих серьёзные трудности. (Экон был нем не от рождения, а онемел, вероятно, от той же самой лихорадки, которая унесла его отца). Он хорошо умел объясняться жестами, но ведь ими всего не передашь. Грамоте его в прошлом кто-то обучал, однако Экон мог читать и писать только самые простые слова. Теперь я сам занялся обучением мальчика, но из-за его немоты это было чрезвычайно трудно.

Его знание римских улиц было глубоким, но весьма специфическим. Ему были знакомы чёрные ходы всех лавок Субуры, он знал, куда вечером выбрасывают отходы продавцы мяса и рыбы. При этом он никогда не бывал на Форуме, не видел Большого Цирка, никогда не слышал речей политиков (небольшая, впрочем, потеря) и не бывал в театре. Тем летом я многие часы водил его по городу – глаза Экона впитывали римские чудеса так, как могут это делать только глаза десятилетнего мальчика.

Так и вышло, что в двенадцатый день Римских игр, когда глашатай на улице объявил, что через час будет выступать труппа Квинта Росция, я решил, что нам с Эконом не следует пропускать это представление.

–Росций – самый знаменитый из римских комиков, – объяснял я мальчику. –Устроители праздника явно не поскупились на расходы. Во всём мире нет более известной и более дорогой труппы, чем у него!

От Субуры нам пришлось проталкиваться к Форуму – улицы были буквально забиты праздничной толпой. Временный театр воздвигли между храмом Юпитера и Сениевыми банями. Ряды скамей выстроились перед деревянными подмостками, установленными в проёме между кирпичными стенами.

–Однажды какой-нибудь политик, заигрывающий с толпой, – заметил я, – построит в Риме постоянный театр. Только представь себе каменный театр, как у греков – прочный, как храм! Ревнители старины, конечно, будут в ярости – они ненавидят театр, как и всё, что приходит из Греции, потому что в их глазах это признак разложения и упадка. О, мы пришли рано – это хорошо, нам достанутся удобные места.

Привратник провёл нас по проходу к пятому ряду от подмостков. Первые четыре ряда были отгорожены лиловой лентой – они предназначались для сенаторов. Порой привратник поднимал эту ленту, чтобы пропустить какого-нибудь магистрата, в тоге и со свитой.

Пока театр заполнялся публикой, я объяснял Экону его устройство. Сразу перед первым рядом начиналась орхестра, предназначенная для музыкантов – три шага в длину и в ширину. За подмостками и по бокам от них помещалась деревянная скена с двустворчатой дверью посередине и с дверями по обе стороны. Через эти двери должны были входить и выходить актёры. В глубине скены и сейчас можно было услышать, как репетируют невидимые музыканты, играя отрывки знакомых мелодий.

–Гордиан!

Я обернулся и увидел нависшую над нами высокую худощавую фигуру.

–Статилий! – воскликнул я. –Рад тебя видеть.

–И я тебя. А это кто? – своими длинными пальцами он встрепал каштановые волосы Экона.

–Это Экон, – ответил я.

–Внезапно нашедшийся племянник?

–Не совсем так.

–Значит, грех юности? – Статилий вскинул бровь.

–Тоже нет, – я почувствовал, что краснею. Сама собой пришла мысль, каково будет сказать об этом мальчике: «Мой сын». Не впервые я задумывался о том, чтобы официально усыновить Экона – но всегда гнал от себя эту мысль. Если человек постоянно рискует жизнью, говорил я себе, вот как я, например – какой ему смысл становиться отцом? Будь мне нужны сыновья, я бы давным-давно женился на достойной римлянке, и сейчас был бы отцом многочисленного семейства. Я поторопился сменить тему:

–Где же твой наряд и маска, Статилий? И почему ты не готовишься к выходу?

Мы со Статилием дружили в детстве. Он ещё юношей стал актёром, потом переходил из одной труппы в другую, стараясь учиться у известных комиков. Год назад Великий Росций взял его к себе.

–У меня ещё есть время на подготовку.

–И как тебе живётся в труппе величайшего актёра Рима?

–Замечательно! Как же ещё?

Голосу Статилия явно не хватало убедительности. Я нахмурился.

–Ладно, Гордиан, тебя не обманешь. Ничего замечательного, конечно, нет – это просто кошмар. Росций – чудовище. Таланта ему не занимать, но это просто зверь. Будь я рабом, на мне бы уже живого места не осталось. А так он вместо рук пускает в ход язык. Такого начальника никому не пожелаешь. Он неумолим, угодить ему невозможно. Он может несколькими словами раздавить человека, заставить почувствовать себя червяком. Вряд ли на рудниках или на галерах хуже, чем здесь. Я ведь не виноват, что для женских ролей по возрасту уже не гожусь. А играть старых скупцов и хвастливых воинов с моим голосом тоже не получается. Может быть, Росций и прав: я действительно бездарен, тяну всю труппу назад, и от меня никакого проку.

–И таковы все актёры, – шепнул я Экону. –Они капризны, как дети, а нянчиться с ними приходится ещё больше. – Я вновь повернулся к Статилию: -Что за чушь! Я же видел твою игру весной, на празднике Великой Матери, когда вы ставили «Двух Менехмов». Никто бы лучше тебя не сыграл близнецов!

–Ты в самом деле так считаешь?

–Клянусь. Я так хохотал, что чуть не свалился со скамьи.

Лицо Статилия просветлело, но тут же вновь стало мрачным.

–К сожалению, Росций другого мнения. Ведь сегодня я должен был играть старого скрягу Эвклиона…

–О, так вы сегодня даёте «Клад»?

–Да.

–Это одна из моих любимых пьес, – объяснил я Экону. –Наверное, лучшая комедия Плавта. Грубоватая, но замечательная.

–Я должен был играть Эвклиона, – резко перебил меня Статилий. –Но сегодня утром Росций пришёл в ярость, заорал, что я всё делаю неправильно и опозорю труппу на весь Рим. И вот теперь я вместо этого играю Мегадора, соседа Эвклиона.

–Но ведь это тоже богатая роль, – заметил я, припоминая текст пьесы.

–Ну да! А кому достаётся роль Эвклиона? Бездельнику Панургу – простому рабу! Да любой слизняк талантливее его. – Вдруг Статилий замер и напрягся: –О боги, только не это!

Я проследил за его взглядом, и увидел, как привратник впускает в театр здоровенного бородача. Следом за ним шел светловолосый телохранитель огромного роста со шрамом на носу – типичный громила с Субуры, такого я узнаю за милю. Привратник подвёл их к дальнему концу нашего ряда, и они двинулись к свободному месту около Экона.

Статилий резко пригнулся, надеясь что, его не заметят.

–Словно у меня не было других бед! – шептал он мне на ухо. –Это Флавий, ростовщик, с кем-то из своих наёмных бандитов. Единственное чудовище в Риме, которое ещё страшнее, чем Росций.

–Сколько же ты задолжал этому Флавию? – я ещё говорил, когда громовой рык с той стороны скены перекрыл все звуки:

–Идиот! Бездарь! Попробуй только сказать мне, что не можешь запомнить роль!

–Росций, – шепнул Статилий. –Кричит, думаю, на Панурга. В гневе он ужасен.

Центральная дверь скены распахнулась, и за ней появился невысокий коренастый мужчина, уже облаченный в театральный наряд дорогой белой ткани. Его грубое, мрачное лицо вполне могло навести ужас на подчинённого – и всё же, как ни странно, это был самый смешной человек в Риме. Его глаза почти невозможно было разглядеть из-за вошедшего в поговорку косоглазия, но стоило ему посмотреть в нашу сторону – и я словно бы почувствовал, как кинжал просвистел возле моего уха и вонзился в сердце Статилия.

–Вот ты где! – проревел Росций. –Где ты шлялся? Марш за кулисы! Нет, в обход не иди – бегом за кулисы! – он будто отдавал команды собаке.

Статилий промчался по проходу, вскочил на подмостки и исчез за дверью – но перед этим, как я заметил, бросил косой взгляд на бородача, сидевшего рядом с Эконом. Я внимательно посмотрел на ростовщика Флавия, ответившего мне тяжёлым взглядом. Он никак не походил на человека, пришедшего смотреть комедию.

–Сегодня тебя ждёт настоящий «Клад»! – сострил я, наклоняясь к нему через голову Экона. В ответ Флавий лишь нахмурил брови. –Одна из лучших пьес Плавта, ты так не считаешь?

Флавий, оттопырив губу, с подозрением смотрел на меня. На лице его телохранителя застыла глупая мина.

Я, пожав плечами, отвернулся от них.

Тем временем глашатай сделал последнее объявление. Все места были уже заполнены. Опоздавшие на представление, а также рабы толпились везде, где только можно. На орхестру вышли двое музыкантов и заиграли на длинных трубах. Мелодия накрывала всех, настраивая на появление скряги Эвклиона. А привратник и глашатай двинулись по проходам, вежливо успокаивая чересчур расшумевшихся зрителей.

Музыка смолкла. Центральная дверь распахнулась, и на подмостках появился Росций в белом одеянии и маске, изображавшей предельное самодовольство. В прорезях маски виднелись его раскосые глаза, густой голос актёра разносился повсюду:

– Не знаете, кто я? Скажу вам коротко:[17]

Я Лар домашний, из дому вот этого,

Откуда, как вы видите, я вышел. Здесь

Уж много лет живу, был покровителем

Отцу и деду нового хозяина.

Росций продолжал читать пролог, рассказывая, с чего начинается действие пьесы – как дед Эвклиона спрятал под полом дома горшок с золотом, как дочь Эвклиона влюбилась в соседского племянника и нуждается в приданом, чтобы выйти за него, как он, дух-хранитель, собирается привести Эвклиона к кладу…

Я поглядел на Экона – его восхищённый взгляд не отрывался от фигуры в маске, он жадно ловил каждое слово Лара. Флавий сидел рядом с ним с таким же угрюмым видом, как прежде. Его белобрысый телохранитель разинул рот и изредка почёсывал шрам на носу.

Из-за кулис послышался приглушённый крик.

– Но вот уже кричит старик: всегда он так.

Старуху гонит, тайну б не проведала.

На золото взглянуть он хочет, цело ли, – с этими словами Росций вышел в правую дверь.

Из-за центральной двери появился некто в маске старика и ярко-жёлтом одеянии – этот цвет всегда символизировал алчность. Это был Панург, раб-актёр в роли скопидома Эвклиона. Он вытащил за руку другого актёра, наряженного рабыней, и швырнул его на середину просцениума.

– Вон! Вон отсюда! Прочь! За дверь! Проваливай!

Подглядывать, глазищами шнырять тебе! – кричал он.

Статилий совершенно напрасно бранил актёрские таланты Панурга: зрители вокруг меня уже начали смеяться.

– За что? За что – воскликнул второй актёр. Его уродливую женскую маску венчал кошмарного вида спутанный парик. –За что меня, несчастную, колотишь ты?

–Чтоб и на деле ты была несчастна, дрянь,

Дрянную жизнь вела б, тебя достойную.

Панург и его напарник сновали туда-сюда по подмосткам, к вящему восторгу зрителей. Экон подпрыгнул на скамье и захлопал в ладоши. А ростовщик и его телохранитель сидели, скрестив руки на груди.

–Сейчас меня за что ты выгнал из дому?

–Тебе, что ль, колотовке, отдавать отчет?

Ступай от двери! Прочь отсюда! Гляньте, как

Ступает! А ты знаешь, до чего дойдет?

Возьму сейчас веревку или палку я

И ею удлиню твой черепаший шаг!

–На виселицу лучше б дали боги мне

Попасть, чем так вот у тебя на службе быть.

–Вишь, про себя бормочет что-то, подлая!

Постой ты, тварь! Глаза, ей-богу, выдеру!

Рабыня исчезла, скряга вернулся домой пересчитать деньги. А на подмостках появились Мегадор и его сестра Эвномия. Судя по голосу, Эвномию играл тот же актёр, что и рабыню – вероятно, он специализировался на женских ролях. Мой приятель Статилий играл роль Мегадора вполне на уровне – но явно не мог тягаться с Росцием, и даже с Панургом. Как он ни старался, его реплики вызывали только вежливые смешки, а не громовой хохот.

–Тебя позвала я сюда по секрету -

О деле семейном твоем перемолвить.

–Лучшая из женщин, дай мне руку.

–Кто? Где лучшая?

–Ты.

–Я?

–Нет – так нет.

–Но правду говорить же следует.

Не найдешь нигде ты лучшей, хуже, брат, одна другой.

–Я с тобой согласен в этом, возражать не думаю.

–Выслушай меня, прошу я.

–Слушаю. К твоим услугам.

–Я тебе пришла совет дать,

Для тебя же дело важно.

–На тебя оно похоже.

–Хорошо, чтоб так случилось.

–В чем же дело, сестра?

–Благо вечное, брат,

Для тебя пусть наступит в потомстве.

–Да свершится!

–Хочу, чтобы взял ты жену.

–Ой, убила!

–Но чем?

–Выбиваешь мне мозг

Ты, сестра: не слова это, камни…

–Но послушай, последуй совету сестры.

Подобные сцены обычно приводят толпу в восторг, но сейчас она только хихикала. Я принялся разглядывать наряд Статилия из дорогой голубой шерстяной ткани, расшитой жёлтым, и его маску с карикатурно большими бровями. Да, что и говорить, это дурной признак – когда наряд комика вызывает больший интерес, чем его игра. Бедный Статилий сумел попасть в самую знаменитую римскую труппу, но и в ней он смотрелся не слишком ярко. Ничего удивительного, что взыскательный Росций так жестоко тиранил его.

Даже Экон стал проявлять беспокойство. Рядом с ним Флавий склонился к уху телохранителя и шептал что-то – вероятно, касательно талантов актёра, который должен ему крупную сумму.

Но вот сестра вышла – зато вернулся скряга Эвклион, чтобы поговорить с соседом. Теперь, когда Статилий и его соперник стояли рядом на подмостках, несопоставимость их талантов просто бросалась в глаза. Панург-Эвклион совершенно затмевал моего приятеля, и не только потому, что его роль была более выигрышной.

–Породниться с честными – вот дело наилучшее.

Слушай-ка, прими мое ты это предложение,

За меня ее просватай.

–Но ведь нет приданого!

–Пусть! Будь добрый нрав, довольно этого приданого.

–Я к тому, чтоб ты не думал, что я клад нашел какой.

–Знаю, не учи. Согласен?

–Пусть. Юпитер! Смерть моя!

–Что с тобою?

–Что? Как будто лязг железа, вот сейчас.

–У себя велел копать я сад…

Я сочувствовал Статилию. Впрочем, если свою роль он играл без блеска, то и явных оплошностей не допускал. Труппа Росция славилась не только яркими костюмами и выразительными масками, но и постановкой движений актёров. Статилий и Панург не стояли столбом, как часто делают другие римские актёры, а буквально вились друг вокруг друга в комическом танце – голубое и жёлтое так и мелькало в глазах.

Экон потянул меня за руку. Сжимая моё плечо, он указывал на своих соседей по скамье. Флавий что-то шептал громиле на ухо, а тот с озадаченным видом морщил лоб. Затем он поднялся и тяжело зашагал к проходу. Экон подобрал ноги, а я не успел. Великан наступил мне на ногу – я придавлено застонал. Другие зрители стали повторять этот звук, думая, что я передразниваю актёров. А громила даже не подумал извиниться.

Экон снова дёргал меня за руку.

–Что поделаешь, Экон, – заметил я. –Это театр, здесь такая грубость в порядке вещей.

Он закатил глаза и скрестил руки на груди. Этот жест означал: «Ах, если бы я мог говорить!».

А на подмостках соседи уже обсудили матримониальные планы Мегадора относительно дочери Эвклиона, теперь они под звуки труб и тарелок уходили в скену. Акт закончился.

Трубы заиграли новую мелодию. На подмостках появились два новых персонажа – повара, вызванные для подготовки свадебного пира. Римский зритель обожает шутки на тему еды и обжорства – чем грубее, тем лучше. Я морщился от плоских шуток, а Экон громко хохотал.

И тут я похолодел: сквозь смех зрителей я расслышал крик.

Это кричала не женщина – мужчина. Это был крик не страха – боли.

Я глянул на Экона, он на меня. Да, он тоже слышал крик. Толпа, казалось, ничего не заметила, но актёры на подмостках должны были это слышать. Они прервали свою игру и неловко, наступая друг другу на ноги, бросились к двери. А зрители только ещё громче смеялись над их неуклюжестью.

Повара добежали до двери и скрылись за ней.

Подмостки опустели. Пауза затягивалась всё больше и больше. Из скены доносились странные звуки: тяжёлые вздохи, стук, громкий крик. В толпе послышался ропот, люди беспокойно заёрзали на скамьях.

Наконец левая дверь отворилась и вышел актёр в маске Эвклиона. На нём, как и прежде, было ярко-жёлтое одеяние – но уже другое.

–Горе! – воскликнул он. Меня пробрала дрожь.

–Хотел я подбодрить себя, свой дух поднять

Сегодня к свадьбе дочери, отправился

На рынок: рыбы спрашиваю – дорого.

Баранина, говядина, телятина,

Тунец, свинина, – что ни взять, все дорого…

Да, это был скупердяй Эвклион, но играл его не Панург – теперь за маской скрывался сам Росций. Зрители, казалось, не замечали подмены, или, во всяком случае, не возражали против неё. Они почти сразу начали хохотать над Эвклионом и его невообразимой жадностью.

Росций играл безупречно, как и подобает опытному комику, далеко не в первый раз исполняющему эту роль, но мне показалось, что я уловил в его голосе скрываемую дрожь. Когда я мог видеть его глаза в прорезях маски, никаких признаков косоглазия заметно не было. Глаза Росция были широко раскрыты, в них виднелась тревога. Действительно ли актёр был чем-то напуган – или это Эвклион до смерти боялся, что повара обнаружат его сокровище?

–Горе, я пропал! – воскликнул он.

Ей-ей, горшок мой ищут! Тащат золото!

Спаси меня! На помощь, Аполлон! Срази

Стрелою вора моего сокровища:

Ты раньше помогал иным в таких делах.

Но что ж я медлю? В дом скорей, не то погиб.

Он, чуть не наступив на полу своего одеяния, выбежал за дверь. Там уже раздавался звук бьющихся горшков.

Центральная дверь оставалась открытой. Оттуда выбежал один из поваров с паническим криком: «На помощь!».

Это был голос Статилия! Я приготовился вскочить, но это было лишь частью его роли.

–Граждане, свои, чужие! И соседи и пришельцы! – кричал он, поправляя сбившуюся маску. Он спрыгнул с подмостков и оказался среди зрителей.

–Дайте место, где бежать мне! Улицы освободите!

В первый раз попал к вакханкам поваром для вакханалий!

Мальчики и сам я, бедный, сильно палками избиты!

Всюду боль, совсем конец мой! Так по мне старик работал!

Он сновал по проходу, пока не оказался рядом со мной. Наклонившись ко мне, Статилий прошипел сквозь зубы:

–Гордиан! Скорее за кулисы!

Я поднялся с места. Из-под маски на меня смотрели встревоженные глаза Статилия.

–За кулисы! – шипел он. –Кинжал в крови, убийство! Панург!

Через лабиринт всевозможных завес, навесов и платформ я глухо слушал звуки труб и голоса актёров, сопровождаемые хохотом публики. А здесь, за кулисами, лихорадочно суетилась труппа Квинта Росция: актёры меняли наряды, поправляли друг другу маски, бормотали текст себе под нос, подталкивали или подбадривали друг друга – словом, вели себя так, словно рядом с ним не лежало мёртвое тело.

Это тело ещё совсем недавно было рабом Панургом. Оно лежало вверх лицом в небольшой нише в переулке за храмом Юпитера – это была общественная уборная, одна из многих, располагавшихся в укромных уголках вокруг Форума. Наклонный пол меж двумя стенами заканчивался отверстием, ведшим в глубины Большой Клоаки. Вероятно, Панург пришёл сюда справить нужду в промежутке между выходами. Теперь он лежал здесь мёртвый, с ножом в груди. Над его сердцем кровь пропитала ярко-жёлтую ткань, образовав большой красный круг. Тонкая струйка крови бежала по плиткам, стекая в отверстие в полу.

Панург был старше, чем я думал – почти ровесник Росция, с проседью в волосах и морщинами на лбу. Рот и глаза раба были широко открыты, будто в удивлении. Зелёные глаза мертвеца походили на неогранённые изумруды.

Экон пристально поглядел на тело, и снова потянулся к моей руке. Рядом топтался Статилий. На нём снова был голубой наряд, в руках он держал маску Мегадора. Его лицо было пепельно-серым.

–Бред, – прошептал он. –Кровавый бред…

–Разве представление не остановлено?

–Росций против. Он не станет делать этого из-за раба, так он и сказал. А уж зрителям он тем более ничего сказать не отважится. Ты только представь: убийство за кулисами, когда идёт наше представление, во время праздника в честь Юпитера и рядом с храмом Юпитера – вот уж поистине дурной знак! Какой магистрат после этого станет нанимать Росция и его труппу? Нет, представление должно продолжаться во что бы то ни стало – даже при том, что теперь мы должны как-то ухитриться исполнить девять ролей с пятью актёрами вместо шести. Боги, я ведь никогда не учил роль племянника…

–Статилий! – это был Росций, вернувшийся с подмостков. Он отшвырнул в сторону маску Эвклиона. Впрочем, сейчас и его подлинное лицо почти не отличалось от маски – но только изображающей ярость. –О чём ты думаешь, что ты делаешь, что ты там бормочешь? Если я теперь играю Эвклиона, то, значит, ты – племянника! – он протёр свои знаменитые раскосые глаза, потом хлопнул себя по лбу: -Боги, что я говорю! Ведь Мегадор и его племянник должны выступать одновременно! Что за напасть! О Юпитер, ну почему это выпало именно мне?

Актёры кружили и суетились, как рой обезумевших пчёл. Прислуга стояла у стен, бесполезная и всеми забытая. В труппе Квинта Росция воцарился хаос.

Я смотрел на бескровное лицо Панурга – его все эти заботы уже не касались. Смерть всех делает одинаковыми, будь ты при жизни рабом или гражданином, римлянином или греком, гением или халтурщиком.

Но вот представление окончилось. Старый холостяк Мегадор счастливо избежал брачных уз, скупец Эвклион утратил заветный горшок золота – но вновь обрёл его, преданный раб, вернувший золото, получил свободу, Мегадор заплатил поварам и отправил их восвояси, а юные влюблённые наконец-то обручились*[18]. Как они там всё это устроили, я уж не знаю. Но театр творит чудеса, и всё прошло гладко. Под шквал аплодисментов актёры вышли на подмостки, а когда они вернулись – суровая реальность мгновенно стёрла с их лиц радостное возбуждение и напомнила о лежащем рядом трупе.

–Это бред! – повторял Статилий, склоняясь над мёртвым телом.

Впрочем, я знал, как он относился к своему сопернику – и задумался, не испытывает ли он сейчас тайной радости. Он казался искренне потрясённым, и, в конце концов, это могло быть правдой.

–Кто это? – бросил Росций, скидывая жёлтый наряд скупца.

–Моё имя Гордиан. Люди прозвали меня Сыщиком.

Брови Росция поползли вверх, и он кивнул.

–Да, я слышал о тебе. Этой весной было дело Секста Росция… Нет, ни с какого боку не родственник – во всяком случае, не близкий. В том деле ты заслужил уважение обеих сторон.

Я знал, что актёр входил в ближайшее окружение диктатора Суллы, которому я тогда наступил на мозоль – и потому только кивнул.

–Так что ты здесь делаешь? – спросил Росций.

–Это я позвал его, – робко вставил Статилий. –Я попросил его осмотреть место преступления. Именно о нём я подумал в первую очередь.

–Ты втянул в это дело постороннего, Статилий? Ну и дурак! А почему бы тебе не выйти на Форум и не начать рассказывать об этой новости всем подряд? Ты что, не понимаешь: скандал нас всех погубит?

–Поверь, я умею молчать о чужих тайнах… во всяком случае, о тайнах того, кто меня нанял, – заметил я.

–Ах, вот оно что, – Росций испытующе поглядел на меня. –Что ж, возможно, это неплохая идея, если ты и вправду сумеешь отыскать убийцу.

–Думаю, что сумею, – ответил я со всей возможной скромностью, мысленно уже прикидывая размер гонорара. В конце концов, Росций – самый высокооплачиваемый актёр в мире. По слухам, его годовой доход составляет полмиллиона сестерциев. Он может позволить себе быть щедрым.

Росций снова посмотрел на труп и удручённо покачал головой:

–Один из моих лучших учеников. Он был талантливым актёром – но также и ценной собственностью. Зачем вообще кому-то убивать раба? Панург был чужд всяким порокам, к политике отношения не имел, врагов у него не было.

–Человек, у которого нет ни одного врага – редкость, – при этих словах я невольно взглянул на Статилия. Он поспешно отвёл глаза.

Среди актёров и работников послышалось волнение. Толпа расступилась, пропуская высокого, мертвецки бледного человека с густыми рыжими волосами.

–Херея! Где ты пропадал? – прорычал Росций.

Новоприбывший уставил свой длинный нос на труп, а затем и на Росция.

–Я ехал сюда со своей виллы в Фиденах, – бросил он. –Ось моей колесницы сломалась. Но я вижу, что пропустил здесь не только представление.

–Это Гай Фанний Херея, – шепнул мне на ухо Статилий. –Сначала он-то и был хозяином Панурга. Когда у раба открылся актёрский дар, он отдал Панурга на обучение Росцию, и тот стал его совладельцем.

–Похоже, они не очень-то дружны, – шепнул я в ответ.

–Они не ладили из-за того, как делить прибыль от игры Панурга…

–Значит, Квинт Росций, – процедил Херея, задрав нос ещё выше, – вот как ты бережёшь нашу общую собственность. Прямо скажу: плохо бережёшь, очень плохо. Этот раб теперь не стоит ничего. Я пришлю тебе счёт за понесённый убыток.

–Что? По-твоему, это моя вина? – в глазах Росция сквозило отчаяние.

–Раб был доверен тебе, а теперь он мёртв. Ты безответствен, как и вся театральная публика, – Херея провёл пятернёй по своей рыжей шевелюре, и, пожав плечами, с надменным видом повернулся спиной к Росцию. –Жди мой счёт завтра, – бросил он, шагая сквозь толпу к своим ожидавшим в переулке спутникам. –Не заплатишь – в следующий раз увидимся в суде.

–Это возмутительно! – воскликнул Росций. –Ты! – его короткий палец уткнулся в меня. –Это – твоя работа! Выясни, кто его убил, и почему. Если это был раб или бедняк, я просто разорву его в клочья. Но если он богат – тогда вкачу ему иск за ущерб моей собственности. Я скорее добровольно отправлюсь в Аид, чем признаю свою неправоту перед Хереей!

Я с серьёзным видом кивнул, стараясь сдержать улыбку.

Уже почти чувствуя, как на меня дождём сыплются монеты, я взглянул на перекошенное лицо мертвеца – и только тут осознал важность своего дела. Если в Риме убит раб, тут о правосудии можно даже не вспоминать. Я найду убийцу, поклялся я – не ради Росция и его серебра, а ради талантливого артиста, чья яркая карьера была прервана в самом начале.

–Хорошо, Росций. Но мне придётся задать кое-какие вопросы. Проследи, чтобы никто из твоей труппы не уходил отсюда, пока я не закончу. А для начала я бы хотел с глазу на глаз поговорить с тобой. Думаю, после всех этих волнений чаша вина пойдёт на пользу нам обоим…

Ближе к вечеру я сидел на скамейке в тени оливкового дерева, на тихой улочке близ храма Юпитера. Экон, примостившись рядом со мной, задумчиво глядел на тени листьев, скользящие по камням.

–Итак, Экон, что ты думаешь обо всём этом? Удалось ли нам узнать что-то важное?

Он покачал головой.

–Поспешный вывод, – улыбнулся я. –Смотри: в конце первого акта мы с тобой видели Панурга живым, в сцене со Статилием. Они вдвоём ушли с подмостков, потом играли музыканты, а вслед за этим появились повара. Тогда мы и услышали крик. Это наверняка кричал Панург, когда его убивали. В скене начался переполох, это привлекло внимание Росция, и он обнаружил труп в уборной. Он взял бывшую у Панурга маску, подобрал жёлтое одеяние, которое бы подходило для роли (ведь наряд Панурга был замаран кровью), и помчался на подмостки – спасать пьесу. Тем временем Статилий нарядился для роли повара, в таком виде вышел к зрителям и позвал меня на помощь. Следовательно, мы можем утверждать с уверенностью, по крайней мере, одно: актёры, игравшие поваров, невиновны, как и музыканты – в момент убийства они были у всех на виду.

Экон состроил гримасу, показывающую, что мои рассуждения его не очень-то впечатлили.

–Да, верно, это слишком просто. Но, чтобы возвести стену, начинать нужно с одного кирпича. Теперь: кто в момент убийства был за кулисами, кого не видели в тот момент, когда раздался крик, и кто мог желать смерти Панурга?

Экон, вскочив со скамьи, задвигал челюстью с таким видом, словно бормочет, и энергично замахал руками. Я грустно улыбнулся: эта пантомима не могла изображать никого, кроме моего незадачливого приятеля.

–Да, Статилий – как ни горько это признавать – в списке подозреваемых стоит первым. Мы знаем, что у него были основания для ненависти к Панургу: пока раб оставался жив, актёр уровня Статилия не мог рассчитывать получить выигрышную роль. А опрос актёров показал: в момент, когда раздался крик, Статилия никто из них не видел. Впрочем, в этом-то ничего удивительного нет, учитывая суматоху, которая царит в скене во время представления. Сам-то он клянётся, что в это время приводил в порядок свой наряд в углу. Однако, на мой взгляд, смерть Панурга и в самом деле потрясла его – но он мог и притворяться. Я называю Статилия своим другом, но знаю ли его душу? – я на мгновение задумался. –А кто ещё, Экон?

Он, сгорбившись, нахмурил брови и косо посмотрел на меня.

–Да, и Росций был за кулисами, когда раздался крик Панурга, и никто его в это время не видел. Тело нашёл именно он – а может, был там и в момент убийства. Человек он жестокий, это подтверждают все актёры. Помнишь, как он кричал перед началом пьесы: «Идиот! Бездарь! Попробуй только сказать мне, что не можешь запомнить роль!». Мне сказали, что кричал он как раз на Панурга. Может быть, раб выступил в первом акте настолько плохо, что Росций пришёл в ярость, потерял голову и убил его? Вряд ли такое могло случиться, да и Панург играл весьма недурно. К тому же Росций, казалось, был потрясён убийством не меньше, чем Статилий. Впрочем, он ведь умелый актёр.

Экон прижал ладони к бёдрам и высокомерно задрал нос.

–Херея? Я поговорил и с ним. Он говорит, что появился уже после конца представления, но, похоже, труп в переулке его не очень-то удивил. Слишком уж у него невозмутимый вид. И первоначальным владельцем Панурга был он. Росций, развивая таланты раба, стал его совладельцем, но мне кажется, такое положение дел не слишком нравилось Херее. Неужели он решил, что мёртвый Панург принесёт ему больше выгоды, чем живой? Херея винит в случившемся Росция, и намерен стребовать с него половину стоимости серебром. В римском суде, да если еще найти знающего адвоката, шансы Хереи выглядят предпочтительнее.