Текст книги "Нужные вещи (др. перевод)"

Автор книги: Стивен Кинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 56 страниц) [доступный отрывок для чтения: 23 страниц]

14

Вильма Ержик припарковала машину у дома и поднялась на крыльцо, роясь в сумке в поисках ключей. Она напевала себе под нос песенку «Миром движет любовь». Она нашла ключ, вставила его в замок… и замерла, потому что уловила краем глаза какое-то движение. Она посмотрела направо и ошалело уставилась на окно.

Занавески гостиной развевались и хлопали на ветру. Они развевались снаружи.А причина, почему они развевались снаружи, была проста: панорамное окно, заменить которое три года назад стоило Клуни четыреста долларов (их сынуля-дебил расколотил его бейсбольным мячом), было разбито. Длинные стрелы стекла тянулись от рамы к центральной дыре.

– Какого хрена?! – заорала Вильма и с такой силой провернула ключ в замке, что он чуть не сломался.

Она ворвалась внутрь, захлопнула за собой дверь и… застыла на месте. Впервые за всю свою сознательную жизнь Вильма Вадловски Ержик была до такой степени потрясена, что впала в самый настоящий ступор.

Гостиная лежала в руинах. Телевизор – их роскошный широкоэкранный телевизор, за который они еще даже не выплатили весь кредит – им оставалось одиннадцать платежей, – был полностью раскурочен. Кинескоп лежал на ковре тысячей сверкающих осколков, внутренние детали обуглились и дымились. В штукатурке стены напротив зияла огромная дыра. Внизу валялся большой пакет, перетянутый резинками. Еще один, точно такой же, лежал на пути на кухню. Вильма закрыла дверь и подошла к пакету, лежавшему на пороге. Какая-то ее часть – явно не самая рациональная – вопила об осторожности, потому что это могла быть и бомба. Проходя мимо телевизора, Вильма почувствовала горячий и неприятный запах: нечто среднее между горелой изоляцией и обугленной ветчиной.

Она присела над пакетом на пороге кухни и увидела, что это вовсе не пакет, по крайней мере не в обычном смысле. Это был камень с прикрепленной к нему разлинованной страницей из блокнота. Она вытянула бумагу из-под удерживавшей ее резинки и прочитала:

[16]16
  Я же просила оставить меня в покое.
  Это мое последнее предупреждение.


[Закрыть]

Она перечитала записку дважды, пригляделась к другому камню. Подошла к нему и стащила бумажку с него. Та же бумага, та же записка. Она выпрямилась, держа в каждой руке по мятому листу бумаги, и принялась тупо вертеть головой, глядя то на правый листок, то на левый, то на правый, то на левый – как человек, наблюдающий за напряженным матчем в пинг-понг. Наконец она произнесла три слова:

– Нетти. Вот сучка.

Вильма зашла в кухню и со свистом выдохнула воздух. Вынимая камень из микроволновки, она порезала руку осколком стекла, и прежде чем извлечь записку, рассеянно вытащила стекло из раны. Тот же текст.

Вильма обошла остальные комнаты и обнаружила новые разрушения. Она собрала все записки. Все то же самое. Вернувшись в кухню, она еще раз оглядела разгром, по-прежнему не веря своим глазам.

– Нетти, – повторила она.

В конце концов айсберг заторможенного потрясения, который как бы заморозил ее, начал таять. И первое чувство, которое пробилось сквозь этот лед, было вовсе не злостью, а удивлением. Тю, подумала она, да эта баба и вправдучокнутая. Иначе и быть не может, если она вытворяет подобные вещи со мной – со мной! – и при этом надеется дожить до заката. Она думает, с кем она дело имеет?! Я что, похожа на Ребекку с фермы «Дерьмоеды»?!

Рука Вильмы непроизвольно сжалась в кулак, сминая записки. Она нагнулась и провела хрустящей бумажной гвоздикой, торчавшей из кулака, по своему широченному заду.

– Да я подтираюсь твоими последними предупреждениями! – закричала она и отшвырнула листы. Потом еще раз обвела удивленным взглядом свою разгромленную кухню. Дыра в микроволновке. Глубокая вмятина в холодильнике. Повсюду – битое стекло. В соседней комнате телевизор, стоивший им почти шестьсот долларов, вонял, как фритюрница, набитая собачьим дерьмом. И кто все это сделал? Кто?!

Конечно же, Нетти Кобб, кто же еще. Мисс Психушка-91-го года.

Вильма заулыбалась.

Человеку, не знавшему Вильму Ержик, могло бы показаться, что это ласковая улыбка, добрая улыбка, улыбка любви и дружбы. Ее глаза так и сияли; непосвященный мог бы принять этот блеск за выражение крайнего восторга. Но если бы рядом вдруг оказался Пит Ержик, который знал Вильму немного лучше, одного выражения ее лица хватило бы, чтобы он побил все рекорды по скорости бега подальше отсюда.

– Нет, – сказала Вильма мягким, чуть ли не ласковым голосом. – Нет, милочка. Ты просто не понимаешь. Ты не понимаешь, что это такое – связываться с Вильмой Ержик. Ты и понятия не имеешь, что значит связываться с Вильмой Вадловски Ержик.

Она улыбнулась еще лучезарнее.

– Но ты скоро поймешь.

На стене рядом с микроволновкой были закреплены две намагниченные полоски стали. Почти все ножи, что висели на них, были сбиты камнем, который Брайан запустил в микроволновку. Сейчас они валялись на столе. Вильма выбрала самый длинный разделочный нож с белой костяной ручкой и медленно провела пораненной рукой по лезвию, смачивая его своей кровью.

– Я тебя просвещу.

Сжимая нож в руке, Вильма прошла через гостиную. Под низкими каблуками ее черных «церковных» туфель хрустело стекло выбитых окон и взорванного кинескопа. Она вышла на улицу, даже не задержавшись, чтобы закрыть дверь на ключ, прошла через лужайку и направилась к Форд-стрит.

15

В тот же самый момент, когда Вильма выбрала нож из кучи, сваленной на кухонном столе, Нетти Кобб достала из ящика большой тесак. Она знала, что он очень острый, потому что недели три назад Билл Фуллертон наточил его у себя в мастерской при парикмахерской.

Нетти повернулась и медленно пошла к выходу. Лишь на секунду она задержалась возле Бандита – несчастного песика, который в жизни не сделал никому ничего плохого.

– Я ее предупреждала, – тихо сказала она, гладя шерстку Бандита. – Я ее предупреждала. Я этой бешеной полячке дала все шансы. Мой хороший, мой умный песик. Подожди меня. Подожди, потому что я буду с тобой очень скоро.

Она вышла из дома и, как и Вильма, даже не заперла дверь. Безопасность больше не волновала Нетти. Она замерла на крыльце на секунду, сделала пару глубоких вдохов, прошла через лужайку и направилась к Уиллоу-стрит.

16

Дэнфорд Китон влетел в кабинет и рывком распахнул дверцу шкафа. Он залез в самую глубину, наткнувшись руками на заднюю стенку. На какую-то долю секунды ему показалось, что игра исчезла, что этот проклятый взломщик-гонитель, помощник шерифа, забрал ее, а вместе с ней – и его, Китона, будущее. Это было ужасно, невыносимо… но тут его рука наткнулась на картонную коробку. Он судорожно поднял крышку – жестяной ипподром был на месте. И пухлый конверт тоже никуда не делся. Китон помял сверток в руках, прислушиваясь к хрусту банкнот, и вернул его на место.

Китон бросился к окну – не идет ли Миртл. Она не должна видеть эти розовые листочки. Надо убрать их все до ее прихода… А сколько их тут? Он оглядел кабинет и увидел, что эти отвратные бумаженции висят повсюду. Несколько сотен? Тысяча? Вполне вероятно. Даже две тысячине казалось таким уж невероятным. Впрочем, если жена вернется до того, как он завершит уборку, ей придется подождать снаружи, потому что он не собирался впускать ее в дом, пока все эти ублюдочные листочки – все до единого – не сгорят в кухонной печи. Все… до… единого.

Китон сдернул листок, висевший на люстре. Скотч прилип к его щеке, и он оторвал его, скрипнув зубами от злости. На этом листке в графе ДРУГИЕ НАРУШЕНИЯбыло написано:

РАСТРАТА

Китон подошел к торшеру, что стоял рядом с креслом. На абажуре висел листок:

ДРУГИЕ НАРУШЕНИЯ:

ПРИСВОЕНИЕ ГОРОДСКИХ ФОНДОВ

На телевизоре:

ПЕРЕДРЮЧИЛ ВСЕХ ЛОШАДОК

На стекле, закрывавшем его «Диплом достойного гражданина», выданный Лайонс-Клубом:

ТРАХАЛ РОДНУЮ МАМОЧКУ

На кухонной двери:

СПУСКАЛ КАЗЕННЫЕ ДЕНЬГИ НА ЛЬЮИСТОНСКОМ ИППОДРОМЕ

На двери в гараж:

ПСИХОПАТИЧЕСКАЯ ПАРАНОЙЯ

Китон носился по квартире с выпученными, налитыми кровью глазами, собирая бумажки. Его редеющие волосы сбились в лохматый клубок. Вскоре он уже начал задыхаться и кашлять и его щеки приобрели уродливый бордово-малиновый оттенок. Он был похож на толстого ребенка с лицом взрослого человека, который участвует в некой странной, но отчаянно важной охоте за сокровищами.

С серванта он сорвал:

ВОРОВСТВО ИЗ ГОРОДСКИХ ПЕНСИОННЫХ ФОНДОВ ДЛЯ ИГРЫ В ЛОШАДОК

Китон бросился в кабинет со стопкой листков, зажатых в правом кулаке, и продолжил «сбор урожая». Здешние предупреждения сосредоточились на одном-единственном понятии, с ужасающей аккуратностью вписанном в пустые графы:

РАСТРАТА

ВОРОВСТВО

КРАЖА

РАСТРАТА

МОШЕННИЧЕСТВО

ПРИСВОЕНИЕ КАЗЕННЫХ СРЕДСТВ

НЕСООТВЕТСТВИЕ ЗАНИМАЕМОЙ ДОЛЖНОСТИ

РАСТРАТА

Чаще всего – именно это слово, жгучее, кричащее, обвиняющее:

ДРУГИЕ НАРУШЕНИЯ: РАСТРАТА

Он услышал шум снаружи и опять подбежал к окну. Может быть, это Миртл. А может, Норрис Риджвик – вернулся поиздеваться над ним. Если бы это был Риджвик, Китон достал бы пистолет и пристрелил бы его к чертовой матери. Но не в голову. Выстрел в голову – слишком мягкое наказание для такой мрази, как Риджвик. Китон продырявил бы ему кишки и оставил бы орать на лужайке до самой смерти. Долгой и мучительной.

Но это был всего-навсего «скаут» Гарсонов, направляющийся в сторону центра. Скотт Гарсон был самым серьезным банкиром в городе. Китон с женой иногда бывали в гостях у Гарсонов или приглашали их к себе на ужин: это были приятные люди, к тому же сам Гарсон был из тех людей, с которыми нужно поддерживать добрые отношения. Интересно, а что бы сказал Гарсон, увидев эти бумажки? Что бы он сказал об этом слове – РАСТРАТА, – кричащем с розовых бланков предупреждения, кричащем, как женщина, которую насилуют ночью на улице?

Китон бегом вернулся в гостиную. Он ничего не пропустил? Вроде бы нет. Все собрал, по край…

Нет! Вот еще одна! На первой балясине лестницы! Ничего себе, а если бы он ее не заметил?! Боже правый!

Китон подбежал к лестнице и сорвал наклейку.

ПРОИЗВОДИТЕЛЬ: ДЕРЬМОКАР

МОДЕЛЬ: СТАРАЯ И РЖАВАЯ

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ НОМЕР: СТАРЫЙ ХРЕН 1

ДРУГИЕ НАРУШЕНИЯ: ФИНАНСОВАЯ ПЕДЕРАСТИЯ

Еще? Где еще? Китон вяло пробежался по комнатам первого этажа. Перед его рубашки выбился из брюк, и над пряжкой ремня бултыхалось волосатое брюхо. Вроде бы больше нет ни одной… внизу, во всяком случае.

Он еще раз взглянул в окно, чтобы удостовериться, что Миртл пока не видно, и поднялся наверх, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце.

17

Вильма и Нетти сошлись на углу Уиллоу и Форд. Они застыли, сверля друг друга глазами – ну прямо стрелки в дешевом вестерне. Ветер игрался полами их пальто, словно дурашливый пес. Солнце то пряталось, то выглядывало из-за туч, тени которых пробегали по земле, как торопливые прохожие.

Обе улицы были пустынны: ни машин, ни пешеходов. Перекресток был полностью в их распоряжении.

– Ты убила мою собаку, скотина!

– Ты разбила мой телевизор! Ты разбила мои окна! Ты разбила мою микроволновку,ты, полоумная сука!

– Я тебя предупреждала!

– Засунь свое предупреждение в свою старую грязную задницу!

– Я убью тебя!

– Подойди хоть на шаг, и тут точно кого-то убьют, но уж никак не меня!

Последнюю фразу Вильма произнесла с тревогой и нарастающим удивлением: глядя на лицо Нетти, она впервые осознала, что здесь все гораздо серьезнее, чем она думала поначалу. Здесь дело может и не ограничиться вырванным клоком волос или фонарем под глазом. И вообще, что тут Нетти-то делает?! Где элемент неожиданности?! Почему все происходит так быстро?!

Но Вильма унаследовала свой воинственный нрав от польских казаков, а это о чем-то уже говорит. Она решила, что сейчас не время задаваться вопросами. Сейчас будет битва – и это главное.

Нетти бросилась на нее, занося свой тесак для удара. Она оскалилась чуть ли не по-звериному, и длинный вопль вырвался у нее из горла.

Вильма присела, держа нож лезвием вверх, как небольшое копье. Когда Нетти приблизилась вплотную, Вильма выставила его вперед. Лезвие вонзилось Нетти в живот и пошло вверх, распарывая желудок, из которого тут же вырвалась струя какой-то вонючей массы. Вильма сама ужаснулась тому, что сделала, – да что ужаснулась, она просто не верила, что она это сделала; это было немыслимо, невозможно, – и резко расслабила руки. Восходящее движение ножа остановилось до того, как его острие вонзилось Нетти в сердце.

– АААААХ ТЫ ГАААДИНААА! – заверещала Нетти и опустила тесак. С тупым хрустом пробив ключицу, он по рукоять погрузился в плечо Вильмы.

Боль, вонзившаяся в Вильму раскаленным прутом, вымыла у нее из сознания все сомнения. Осталась только неистовая казачка. Она высвободила нож.

Нетти сделала то же самое. Для этого пришлось схватить тесак обеими руками, и когда ей все-таки удалось вырвать его из трещины в кости, целых ворох ее кишок вывалился из кровавой дыры в ее платье и повис лоснящимся узлом.

Две женщины медленно кружили, настороженно присматриваясь друг к другу и рисуя ногами дорожки из собственной крови. Тротуар стал похож на дьявольскую танцевальную диаграмму. Нетти почувствовала, как мир вокруг стал пульсировать большими, медленными толчками – вещи теряли цвет, оставляя ее в белесом мареве, а потом медленно возвращались. Она слышала, как кровь колотится у нее в висках. Гулкие, медленные удары. Она знала, что ранена, но боли не чувствовала. Поэтому она решила, что Вильма просто чуть-чуть поцарапала ей бок.

Вильма знала, что ранена очень серьезно – она не могла поднять правую руку, и платье у нее на спине насквозь пропиталось кровью. Однако она и не думала отступать. Вильма Ержик никогда в жизни не отступала. Никогда в жизни.

– Эй! – раздался чей-то тонкий голос с той стороны улицы. – Эй! Уважаемые, что вы там делаете? Немедленно прекратите! Прекратите сейчас же, а то я полицию вызову!

Вильма повернулась на голос, выпустив Нетти из виду буквально на долю секунды. Нетти шагнула вперед и со свистом рубанула тесаком по широкой дуге. Он прошел сквозь мякоть Вильминого бедра и лязгнул по тазовой кости. Кость раскололась. Фонтаном брызнула кровь. Вильма закричала и отпрянула назад, рассекая ножом воздух перед собой. Она споткнулась о собственную ногу и рухнула на тротуар.

– Эй! Эй! – это кричала со своего крыльца какая-то старушка. Она прижимала к горлу шаль мышиного цвета. Из-за толстых очков ее широко распахнутые глаза казались огромными водянистыми колесами ужаса. Теперь она уже вовсю голосила: – Помогите! Полиция! Убивают! Убиваааюют!

Женщины на углу Уиллоу и Форд не обращали на нее внимания. Вильма шлепнулась в кровавое месиво рядом с дорожным знаком, но, видя, что Нетти, пошатываясь, надвигается на нее, она все же сумела сесть, прислонившись к столбу, и выставила перед собой нож, уперев его в колено.

– Давай, сука, – прорычала она. – Иди сюда, если идешь.

Нетти подошла, беззвучно двигая губами. Клубок ее выпавших внутренностей болтался взад-вперед, как недоношенный плод. Нетти наткнулась ногой на вытянутую ногу Вильмы и повалилась вперед. Разделочный нож воткнулся ей чуть ниже грудины. Она выдохнула воздух пополам с кровью и из последних сил подняла тесак. С глухим хрустом он погрузился в череп Вильмы Ержик. Вильма затряслась в конвульсиях. Ее тело содрогалось и извивалось, и с каждым рывком и ударом разделочный нож все глубже и глубже погружался в грудь Нетти.

– Убила… моего… песика, – выдохнула Нетти, с каждым словом орошая запрокинутое лицо Вильмы новым потоком крови. Потом она содрогнулась всем телом и обмякла. Ее голова свесилась вниз, стукнувшись о столб.

Дергающаяся нога Вильмы сползла в канаву. Ее лучшие парадно-выходные «церковные» туфли слетели и валялись теперь в куче листьев, указывая низкими каблуками на несущиеся по небу облака. Ее пальцы сжались раз… другой… и уже больше не шевелились.

Две мертвые женщины лежали друг на друге, словно любовники, окрашивая своей кровью опавшие листья.

– УБИВАААААААААААЮЮЮЮЮЮЮТ! – опять завопила старушка на той стороне улицы. Потом она качнулась назад и упала в обморок.

Другие соседи начали подходить к окнам и открывать двери. Кое-кто вышел на улицу и приблизился к месту происшествия. Но, разглядев лужи крови, эти редкие «смельчаки» быстренько убегали, прикрыв рот руками.

Кто-то все-таки позвонил в полицию.

18

Полли Чалмерс медленно шла по улице к «Нужным вещам» – выходя из дома, она надела на свои больные руки пару самых теплых перчаток, – и вдруг услышала полицейские сирены. Она остановилась, наблюдая за тем, как один из трех коричневых патрульных «плимутов» с включенными мигалками пронесся через перекресток Главной и Лорель. Он ужеделал миль пятьдесят в час и еще разгонялся. Сразу за ним шла вторая машина.

Нахмурившись, Полли проводила их взглядом. Сирены и мчащиеся на всех парах полицейские машины – большая редкость в Касл-Роке. Что могло случиться? Наверняка кое-что посерьезнее, чем забравшаяся на дерево кошка. Надо будет вечером спросить у Алана.

Полли повернулась и увидела, что Лиланд Гонт стоит на пороге своего магазина и тоже наблюдает за полицейскими машинами с выражением легкого удивления на лице. Что ж, вот и ответ на один из вопросов: магазин работает. Нетти ей так и не перезвонила, хотя и обещала. Впрочем, это не особенно удивило Полли. Нетти частенько все забывала, так уж были устроены ее мозги – ничего в голове не держалось.

Она пошла дальше. Увидев ее, мистер Гонт заулыбался:

– Мисс Чалмерс! Как мило, что вы зашли!

Она слабо улыбнулась в ответ. Боль, слегка отступившая утром, опять разыгралась, сплетая замысловатую паутину из тонких, болезненных нитей, прошивающих ее плоть.

– Мне казалось, мы договорились, что просто Полли.

– Тогда, стало быть, Полли. Проходите, пожалуйста. Очень рад вас видеть. Что это за оживление на улице?

– Не знаю, – сказала она. Он придержал ей дверь. – Может, кому-то плохо, и его надо везти в больницу. А «скорая помощь» в Норвегии по выходным тормозит кошмарно. Хотя зачем бы тогда посылать двепатрульные машины…

Полли вошла в магазин, и мистер Гонт закрыл за ней дверь. Звякнул колокольчик. Занавески на двери были задернуты, и по сравнению с буйством солнца снаружи внутри магазина было сумрачно… хотя, подумала Полли, если полумрак может быть приятным, то это был именно такой полумрак. Небольшая настольная лампа отбрасывала пятно золотого света на прилавок рядом со старомодным кассовым аппаратом. Там же лежала открытая книга. «Остров сокровищ» Роберта Льюиса Стивенсона.

Полли заметила, как внимательно мистер Гонт на нее смотрит, и опять улыбнулась.

– Руки очень болели последние дни, – объяснила она. – Так что сейчас я, наверное, выгляжу несколько хуже, чем Деми Мур.

– Вы выглядите как женщина, которая очень устала и которой сейчас очень плохо.

Улыбка у нее на лице дрогнула. В его голосе звучало искреннее понимание и сочувствие, и Полли даже испугалась, что сейчас расплачется. И мысль, удержавшая поток слез, была довольно странной: Его руки. Если я расплачусь, он станет меня утешать. И коснется меня.

Она удержала улыбку.

– Ничего, как-нибудь выживу, не впервой. Скажите, а Нетти Кобб к вам не заходила?

– Сегодня? – Он нахмурился. – Нет, сегодня нет. Если бы она зашла, я показал бы ей новые поступления из цветного стекла. Только вчера пришли. Не такие красивые, как та вещица, которую я ей продал в прошлый раз, но, мне кажется, она бы заинтересовалась. А почему вы спрашиваете?

– Да так, просто… – сказала Полли. – Она сказала, что, возможно, заглянет к вам, но Нетти, она… Она часто бывает забывчивой.

– Как я понимаю, жизнь к ней была не особенно благосклонна, – серьезно заметил мистер Гонт.

– Да, – машинально согласилась Полли. Ее вдруг охватила какая-то странная заторможенность. Казалось, она не может отвести взгляда от его глаз. Но потом ее рука стукнулась о стеклянную поверхность прилавка, и наваждение прошло. Полли скривилась от боли.

– Вы в порядке?

– Да, спасибо, – сказала Полли, но это была ложь; она была далеко не в порядке.

И мистер Гонт это прекрасно понял.

– Нет, вы не в порядке, – решительно заявил он. – Потому я собираюсь немедленно прекратить эту светскую беседу. Предмет, о котором я вам писал, уже прибыл. Я отдам его вам и отправлю домой.

– Отдадите?

– Нет, я вовсе не предлагаю вам его подарить, – сказал он, подходя к кассе. – Мы для этого еще недостаточно хорошо друг друга знаем.

Она улыбнулась. Понятно, что он был хорошим и вежливым человеком, который – что вполне естественно – хотел как-то отблагодарить первого человека в Касл-Роке, который сделал что-то приятное ему. Но ей было трудно ему ответить; ей было трудно просто поддерживать разговор. Руки болели прямо-таки немилосердно. Теперь она уже жалела о том, что пришла. Каким бы мистер Гонт ни был добрым и понимающим, сейчас ей больше всего хотелось вернуться домой и принять болеутоляющее.

– Есть вещи, которые продавец просто обязан предоставлять на пробу, если у него есть совесть. – Мистер Гонт вынул связку ключей и отпер ящик под кассовым аппаратом. – Если по истечении пары дней вы решите, что она вам не помогла… а я должен вас предупредить, что скорее всего так оно и окажется… вы вернете ее обратно. С другой стороны, если вам станет лучше, мы поговорим о цене. – Он улыбнулся. – Разумеется, для вас цена будет минимальной. Честное слово.

Полли озадаченно посмотрела на мистера Гонта. Если ей станет лучше? О чем это он?

Он вынул из ящика небольшую белую коробку и положил ее на прилавок. Потом открыл крышку и взял с мягкой подкладки маленький серебряный предмет на тонкой цепочке.

Что-то вроде кулона, только больше похоже на ситечко для чая или на увеличенный наперсток.

– Это вещь из Египта, Полли. Очень древняя. Не такая древняя, как пирамиды – нет, конечно же! – но все равно очень старая. Внутри что-то есть. Какая-то трава, наверное. Но это всего лишь предположение, я точно не знаю. – Он пошевелил пальцами. Серебряное ситечко (если это было ситечко) на конце цепочки слегка качнулось. Внутри что-то сместилось, пересыпалось с тихим шелестом. И этот шелест почему-то показался Полли неприятным.

– Это называется ацка,или, может, ацака, – сказал мистер Гонт. – Так или иначе, это амулет, призванный защищать от боли.

Полли попыталась улыбнуться. Она хотела быть вежливой, но серьезно…она тащилась сюда ради этого?!Ладно, было бы еще на что посмотреть… была бы эта штука красивой или хотя бы изящной. Но она же просто безобразная, если не сказать хуже.

– Я не думаю…

– Я тоже, – мягко перебил он, – но отчаянные ситуации часто требуют отчаянных мер. Уверяю вас, эта вещь настоящая… ну, как минимум в том смысле, что она сделана не в Тайване. Это настоящее египетское изделие. Разумеется, не историческая реликвия, но гарантированно – произведение искусства. Период Нового Царства. К нему прилагается сертификат подлинности, подтверждающий, что этот предмет является инструментом бенка-литис,то есть белой магии. Попробуйте его поносить. Я понимаю, как глупо все это звучит. Но на нашей грешной земле случаются вещи, которые мы просто не в состоянии себе представить, даже при самой что ни на есть богатой фантазии.

– Вы действительно в это верите? – спросила Полли.

– Да. Я видел вещи, по сравнению с которыми исцеляющий медальон или амулет кажется таким же обычным и будничным, как крепкий кофе на завтрак. – В его карих глазах промелькнула искра. – И немалоподобных вещей. Дальние, пыльные уголки этого мира буквально завалены таинственным барахлом, Полли. Но это не важно; сейчас речь идет о вас.Еще в прошлый раз, когда боль не была такой сильной, я почувствовал, как вам тяжело. Я подумал, что эта маленькая… вещичка… что ее можно попробовать. В конце концов, что вы теряете? Все, что вы перепробовали, не помогло…

– Я правда признательна вам за заботу, мистер Гонт, но…

– Лиланд.

– Да, верно. Я признательна вам за заботу, Лиланд,но, боюсь, я не настолько суеверна.

Она подняла глаза и увидела, что он очень внимательно на нее смотрит.

– Не важно, суеверны вы или нет, Полли… потому что это существуетпомимо нас. – Он пошевелил пальцами, и ацкалегонько качнулась на конце цепочки.

Полли открыла рот, но слова замерли у нее на губах. Она вдруг вспомнила, что как-то весной Нетти, уходя домой, забыла у нее свой журнал «Внутренний глаз». Вяло перелистывая страницы и пробегая глазами статьи о детях-оборотнях в Кливленде и геологических образованиях на Луне в форме лица президента Кеннеди, Полли наткнулась на рекламу, посвященную какому-то «Молитвенному вызову Древних». Предполагалось, что он излечивает головные боли, желудочные колики и артрит.

Над рекламным текстом был черно-белый рисунок. Мужчина с длинной бородой и в шляпе волшебника (то ли Нострадамус, то ли Гэндальф, решила Полли) держал над человеком в инвалидной коляске нечто похожее на детскую юлу. Эта псевдоюла отбрасывала на инвалида конус какого-то излучения, и хотя прямо в рекламе этого не говорилось, смысл рисунка был ясен: после такого лечения больной сможет участвовать в затяжных танцевальных марафонах. Чушь полнейшая, суеверная байда для людей, которые надломились, если вообще не поехали крышей под непрерывным давлением боли или собственной беспомощности, и все же…

Полли долго рассматривала эту рекламу, и, какой бы нелепой она ни была, она всерьез задумала позвонить по номеру, указанному в рекламе и уже даже почти сняла трубку. Потому что рано или поздно…

– Рано или поздно больной человек может обратиться к еще более сомнительным средствам, если есть хоть какая-то вероятность, что они приведут к облегчению, – сказал мистер Гонт. – Разве не так?

– Я… Я не…

– Лечение холодом… электрорукавицы… даже радиационное облучение… Разве все это вам помогло?

– Откуда вы знаете?

– Хороший продавец строит свой бизнес на знании нужд и желаний клиентов, – сказал мистер Гонт своим тихим, гипнотизирующим голосом. Он подошел к Полли и протянул ей серебряную цепочку с висюлькой-ацкой.

Полли невольно отпрянула от его рук с длинными острыми ногтями.

– Не бойтесь, милая. Я до вас не дотронусь. Если вы успокоитесь… и будете сидеть тихо.

И Полли вдруг успокоилась. И замерла неподвижно. Она скрестила перед собой руки (все еще одетые в шерстяные перчатки) и позволила мистеру Гонту надеть серебряную цепочку себе на шею. Он надел на нее цепочку, словно любящий отец – свадебный венец на голову единственной дочери. У Полли было такое чувство, как будто она сейчас где-то далеко-далеко – и от мистера Гонта, и от «Нужных вещей», от Касл-Рока и даже от себя самой. Ей представлялось, что она стоит на какой-то пыльной равнине, под безграничным небом, и на сотни миль вокруг – ни единой живой души.

Ацка тихо звякнула о молнию ее короткого кожаного пальто.

– Заправьте ее под куртку. А когда вернетесь домой, заправьте и под блузку. Ее надо носить ближе к коже, для максимального эффекта.

– Я не могу заправить ее под куртку, – вяло проговорила Полли. – Молния… Я не могу расстегнуть молнию.

– Не можете расстегнуть? А попробуйте.

Полли сняла перчатку с правой руки и попробовала согнуть большой и указательный пальцы, так чтобы схватить язычок молнии и стащить его вниз. К ее несказанному удивлению, у нее это получилось.

– Вот видите?!

Маленький серебряный шар лег ей на грудь поверх блузки. Он показался ей очень тяжелым, и это было не самое приятное ощущение. Интересно,рассеянно подумала Полли, что там внутри издает этот шелест?Мистер Гонт говорил, что это какая-то трава, но Полли казалось, что это вовсе не листья и даже не порошок. Там, внутри, что-то как будто само перекатывалось. Как живое.

Мистер Гонт, видимо, понял причину ее дискомфорта.

– Вы привыкнете, и даже раньше, чем кажется. Уж поверьте мне.

Снаружи, в тысяче миль отсюда, снова раздались сирены. Они завывали, как растревоженные духи мертвых.

Мистер Гонт повернулся, оторвав взгляд от глаз Полли, и Полли как будто очнулась. Она была несколько обескуражена, но все же чувствовала себя хорошо, как после короткого, но освежающего сна. Волнение и ощущение неудобства прошли.

– Руки все еще болят, – сказала она, и так оно и было… вот только болели они вроде бы меньше. Или ей это только казалось? Может быть, мистер Гонт владеет техникой гипноза и как-то воздействовал на сознание Полли, чтобы уговорить ее принять ацку. Хотя все могло быть и проще: на улице было холодно, а в магазине тепло – а суставы всегда болят меньше в тепле.

– Вряд ли обещанный эффект проявляется мгновенно, – сухо проговорил мистер Гонт. – Но обещайте хотя бы попробовать. Хорошо, Полли?

Она пожала плечами.

– Хорошо.

В конце концов с нее ведь не убудет. Шарик был не настолько большой, чтобы выпячиваться из-под блузки или свитера. Ей не придется отвечать на вопросы, что у нее там такое. Никто даже не будет знать, что она носит этот кулон, а это самое главное. Потому что Розали Дрейк наверняка удивится, а Алан – суеверный не больше, чем пень, – сочтет это смешным. Что касается Нетти… ну, Нетти будет лишь благоговейно молчать, узнав, что Полли носит древний магический талисман, как те, которые продаются через ее любимый «Внутренний глаз».

– Только его нужно носить не снимая. Даже в душе, – сказал мистер Гонт. – В нем вполне можно мыться. Он из чистого серебра, и он не ржавеет.

– А если я его сниму?

Мистер Гонт деликатно кашлянул в кулак, как бы смутившись.

– Ну, благотворный эффект ацки… он как бы накапливается. Сегодня его обладателю становится лучше, завтра – еще чуть-чуть лучше, послезавтра – еще чуть-чуть, и так далее. Так мне, во всяком случае, говорили.

Кто говорил? – подумала Полли.

– Однако когда ты снимаешь ацку, ты сразу же возвращаешься к прежнему болезненному состоянию, причем именно сразу, а не постепенно. И потом, когда ты ее надеваешь, тебе нужно опять дожидаться, пока не наступит существенное улучшение.

Полли рассмеялась. Она понимала, что это невежливо, но ничего не могла с собой поделать. Однако Лиланд Гонт не обиделся. Наоборот. Он сам рассмеялся.

– Я понимаю, как это звучит, – сказал он, – но я хочу лишь помочь. Вы мне верите?

– Верю, – сказала она, – и очень вам благодарна.

Но пока он провожал ее до выхода, она все-таки призадумалась. Как-то все это странно. Это непонятное состояние, близкое к трансу, в котором она пребывала, когда он повесил цепочку с ацкой ей на шею. Отвращение при одной только мысли о том, что он может к ней прикоснуться. Все это как-то не вяжется с ощущением искреннего дружелюбия, уважения и сострадания, которым он так и лучится.

Может быть, он и вправдуее загипнотизировал? Дурацкая мысль… но действительно ли дурацкая? Полли попыталась вспомнить, что именно она чувствовала, когда они обсуждали ацку, – и не смогла. Если он что-то такое и сделал, то скорее всего это вышло случайно, причем не без ее помощи. Наверное, она приняла слишком много перкордана, и от этого ей было сонно. Именно этот снотворный эффект больше всего раздражал ее в обезболивающих таблетках. Ходишь, словно дурная… Нет, если по правде, то больше всегоее раздражало, что они перестали действовать так, как должны были действовать.