Текст книги "Нужные вещи (др. перевод)"

Автор книги: Стивен Кинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 56 страниц) [доступный отрывок для чтения: 23 страниц]

8

Теперь он ехал выполнять задание мистера Гонта. Улизнуть из дома оказалось совсем не трудно; он просто сказал отцу с матерью, что не хочет идти в церковь, потому что «что-то живот побаливает» (что, в сущности, было правдой). Как только они ушли, он начал готовиться.

Ехать было тяжело и неудобно – в багажнике лежал походный холодильник. Он был очень тяжелым, и пока Брайан добирался до дома Ержиков, он успел взмокнуть и сбить дыхание. На этот раз не было никаких колебаний, никаких звонков в дверь, никакой заготовленной заранее легенды. Дом был пуст. Сэнди Куфакс – Лиланд Гонт сказал ему во сне, что Ержики задержатся в церкви после одиннадцатичасовой мессы, чтобы обсудить предстоящие празднества «Ночи в казино», а потом пойдут в гости к друзьям. Брайан поверил ему. Все, чего он сейчас хотел, так это как можно скорее разделаться с этим противным заданием. И как только он все закончит, он сразу поедет домой, поставит велик на место и до вечера будет валяться в постели.

Обхватив холодильник обеими руками, Брайан достал его из багажника и поставил на траву. Высокий забор скрывал его от посторонних взглядов. То, что он собирался сделать, было довольно шумным мероприятием, но Куфакс-Гонт сказал, чтобы он не волновался по этому поводу. Он сказал, что большинство жителей Уиллоу-стрит – истовые католики, и почти все, даже те, кто не ходит на одиннадцатичасовую мессу, уйдут из дома в восемь утра и впоследствии отправятся по своим воскресным делам. Брайан не знал, правда это или нет. Он был уверен лишь в двух вещах: мистер Гонт лучше знает, что и как надо делать, и что дело сделано только тогда, когда мистер Гонт скажет, что оно сделано.

А дело было такое.

Брайан открыл холодильник. В нем лежало около дюжины здоровенных булыжников. Они были завернуты в листки, вырванные из школьного блокнота Брайана, и обмотаны одной или двумя резинками. На каждом листе большими буквами было написано:

[13]13
  Я же просила оставить меня в покое.
  Это мое последнее предупреждение.


[Закрыть]

Брайан взял один из камней и подошел поближе к большому окну Ержиковой гостиной – в шестидесятые годы, когда строился этот дом, такие окна называли «панорамными». Он отвел руку для броска, поколебался секунду и запустил камень в окно, стараясь закрутить его так, как Сэнди Куфакс крутил мячи в седьмой игре чемпионата. Раздался оглушительный звон, за которым последовал гулкий удар камня о пол гостиной.

Эти звуки оказали на Брайана странное действие. Страх улетучился, и его отвращение к этому поручению – которое только с большой натяжкой, да и то при наличии весьма богатой фантазии можно было бы назвать невинной шуткой, – тоже прошло. Звук бьющегося стекла возбудил его… и пробудил те же чувства, которые Брайан переживал, мечтая о мисс Рэтклифф… пусть это были всего лишь глупые фантазии. Зато теперь все было по-настоящему.

К тому же только сейчас он понял, что хочет карточку Сэнди Куфакса больше всего на свете. Это открыло ему еще одну истину насчет чувства собственности и того особого психического состояния, которое оно вызывает: чем больше ты делаешь для того, чтобы сохранить какую-то свою вещь, тем она тебе дороже.

Брайан взял еще два камня, подошел к разбитому окну, заглянул внутрь и увидел камень, который только что бросил туда. Он лежал в проходе между гостиной и кухней. Камень смотрелся там неуместно – как болотный сапог на церковном алтаре или роза на капоте грязного трактора. Одна из резинок, прижимавших записку к камню, лопнула, другая была в порядке. Взгляд Брайана наткнулся на большой сониевский телевизор, который стоял слева от двери в гостиную.

Брайан размахнулся и швырнул камень. Он попал в самую середину экрана. Кинескоп тихо, со вспышкой взорвался; на ковер посыпался дождь из стеклянной крупы. Телевизор покачнулся на подставке, но удержался.

– Вторая подача! – пробормотал Брайан и рассмеялся странным и сдавленным смехом.

Второй камень он бросил в собрание всякой керамической дребедени, расставленной на столике рядом с диваном, но промахнулся. Камень глухо ударился в стену и выбил кусок штукатурки.

Брайан схватил холодильник и перетащил его за угол дома. Там он разбил оба окна спальни. Завернув за угол еще раз, он запустил камень размером с кирпич в дверь кухни, высадив там стекло, а потом швырнул в образовавшуюся дыру еще несколько камней. Один из них вдребезги разнес кухонный комбайн, стоявший на столе. Другой пробил стеклянную дверцу и приземлился внутри микроволновки.

– Третья подача! На скамейку, дружище! – заорал Брайан и расхохотался так, что чуть не описался.

Потом истерика кончилась, и он завершил обход дома. Холодильник стал ощутимо легче, и теперь Брайан нес его одной рукой. Последние три камня достались подвальным окнам, обсаженным по периметру Вильмиными осенними цветами. Брайан решил вытоптать пару клумб – для полноты картины. Потом он закрыл холодильник, вернулся к велосипеду, уложил холодильник в багажник и поехал домой.

Мислабурски жили по соседству с Ержиками. Когда Брайан выезжал со двора Ержиков, миссис Мислабурски открыла переднюю дверь и вышла на крыльцо. Ярко-зеленый халат, волосы убраны под красный платок – ходячая реклама тура «Рождество в аду».

– Мальчик, что там происходит? – резко спросила она.

– Не знаю. Наверное, мистер и миссис Ержик ссорятся, – не останавливаясь, ответил Брайан. – Я заехал спросить, не нужен ли им человек, чтобы зимой расчищать дорожки от снега, но решил, что сейчас не время.

Миссис Мислабурски одарила дом Ержиков коротким недобрым взглядом. Из-за забора ей был виден только второй этаж.

– На твоем месте я бы вообще сюда не возвращалась, – сказала она. – Эта женщина напоминает мне таких, знаешь, маленьких рыбок, которые в Южной Америке водятся. Ну, которые корову целиком съедают.

– Пираньи, – подсказал Брайан.

– Ага, точно. Пираньи.

Брайан поехал дальше. Сердце бешено колотилось, но это было совсем не похоже на тот громоподобный бой, когда тебе кажется, что оно сейчас выскочит из груди или взорвется внутри. У него было странное ощущение, что он все еще спит и видит сон. Он вообще не чувствовал себя собой – Брайаном Раском, почти отличником, у которого в школе одни четверки и пятерки, Брайаном Раском, который состоял в ученическом совете и Лиге хороших учеников, Брайаном Раском, примерным мальчиком, который всегда имел только «отлично» по поведению.

– Она скоро точно убьет кого-нибудь! – крикнула вслед Брайану миссис Мислабурски. – Помяни мое слово.

– И я ни чуточки не удивлюсь, – прошептал Брайан себе под нос.

Он действительно провалялся в постели до вечера. В другое время это встревожило бы Кору; может быть, она даже отвезла бы сына к врачу. Но сегодня она вроде бы и не заметила, что Брайану нездоровится. Все из-за этих чудесных очков, которые ей продал мистер Гонт – она была околдована ими, другого слова и не подберешь.

Брайан встал с кровати около шести, минут за пятнадцать до того, как папа вернулся с рыбалки. Встал, пошел на кухню и достал из холодильника банку пепси. Он себя чувствовал намного лучше.

Конечно, нельзя было бы утверждать наверняка, но у него было такое чувство, что он выполнил свою часть сделки с мистером Гонтом.

И еще он решил, что мистеру Гонту действительно лучше знать.

9

Нетти Кобб – не ожидавшая никаких неприятных сюрпризов, приготовленных для нее дома, без всяких дурных предчувствий, в отличном настроении, – шла по Главной улице к «Нужным вещам». Интуиция ей подсказывала, что, несмотря на воскресное утро, магазин будет открыт, и она не обманулась в своих ожиданиях.

– Миссис Кобб! – воскликнул мистер Гонт. – Как я рад снова вас видеть!

– Спасибо, мистер Гонт, взаимно, – ответила она… и это действительно было так.

Мистер Гонт подошел поближе и протянул руку для рукопожатия, но Нетти отдернула свою. Это было ужасно, невежливо, непозволительно, но она ничего не могла с собой поделать. И мистер Гонт, кажется, это понял, благослови его Господь. Он улыбнулся, подошел к двери, прикрыл ее и поменял табличку «Открыто» на «Закрыто» с ловкостью профессионального шулера, который вытягивает из рукава козырного туза.

– Присаживайтесь, миссис Кобб. Пожалуйста, садитесь.

– Ну, ладно… но я зашла лишь на минуточку. Чтобы сказать, что Полли… у Полли… – Нетти чувствовала себя странно. Не то чтобы плохо, а странно.Голова почему-то вдруг закружилась. Она не совсем грациозно плюхнулась на ближайший из плюшевых стульев. Потом мистер Гонт оказался перед ней, глядя ей прямо в глаза, и казалось, что весь мир замкнулся на нем, и мистер Гонт продолжал расти, заполняя собой все пространство.

– Полли себя плохо чувствует? – подсказал он.

– Да-да, – благодарно кивнула Нетти. – Все ее руки, понимаете. У нее…

– Артрит, да, я знаю. Это ужасно. Какая жалость, всякое бывает, жизнь дерьмо и смерть не лучше, мы рождены, чтобы завтра сдохнуть. Я знаю, Нетти. – Глаза мистера Гонта становились все больше и больше. – Но мне уже нет необходимости ей звонить… и уж тем более заходить. Сейчас ей значительно лучше.

– Правда? – спросила Нетти, слыша свой голос как будто со стороны.

– Чтоб мне сдохнуть! Разумеется, они все еще болят, что само по себе хорошо, но болят не так сильно, чтобы она не смогла прийти, что еще лучше, да, Нетти?

– Да, – тихо сказала Нетти, понятия не имея, о чем идет речь.

– У вас, – сказал мистер Гонт мягким, самым дружелюбным голосом, на который только был способен, – впереди еще долгий и трудный день, Нетти.

– Да? – Для нее это было новостью; остаток дня она планировала провести за вязанием, сидя в любимом кресле в гостиной, а вечером посмотреть телевизор.

– Да. Очень важный и трудный день. Так что вы посидите тут, а я вам кое-что принесу. Хорошо?

– Хорошо…

– Вот и славно. И закройте глаза, голубушка. Отдохните по-настоящему,Нетти!

Нетти послушно закрыла глаза. Прошло неизвестно сколько времени, а потом мистер Гонт приказал ей открыть глаза. Она вновь подчинилась и была где-то разочарована. Когда люди просят, чтобы ты закрыл глаза, это значит, что они собираются дать тебе что-то приятное. Подарок. Сюрприз. Она-то надеялась, что, когда откроет глаза, у мистера Гонта в руках будет еще один абажур из цветного стекла, но у него оказалась лишь пачка бумаги. Листки были маленькими и розовыми, с шапкой вверху:

ШТРАФ ЗА НАРУШЕНИЕ ПРАВИЛ ДОРОЖНОГО ДВИЖЕНИЯ

– Ой, – вырвалось у Нетти. – А я думала, это будет цветное стекло.

– А ядумаю, что цветное стекло больше вам не понадобится, Нетти.

– Нет? – Снова разочарование, только на этот раз уже сильнее.

– Нет. Печально, но факт. Насколько я помню, вы мне кое-что обещали? – Мистер Гонт сел рядом с ней. – Вы не забыли?

– Нет, – сказала она. – Не забыла. Вы хотели, чтобы я подшутила над Бастером. Подложила ему какие-то бумаги.

– Правильно, Нетти, отлично. Ключ, который я дал в прошлый раз, все еще у вас?

Медленно, как пловчиха в подводном балете, Нетти вытащила ключ из кармана пальто и показала его мистеру Гонту.

– Замечательно! – сказал он ей с искренней теплотой в голосе. – А теперь уберите его обратно. Только не потеряйте.

Она так и сделала.

– Теперь вот что. Бумаги. – Он вложил ей в одну руку стопку розовых листочков, а в другую – ролик скотча.

В сознании Нетти раздался тревожный звоночек. Но еле слышно, как будто издалека.

– Это ведь не займет много времени? Мне надо домой. Пора покормить Бандита. Это мой маленький песик.

– Я знаю про Бандита. – Мистер Гонт одарил Нетти лучезарной улыбкой. – Только есть у меня предчувствие, что сегодня у него не будет особого аппетита. И еще я не думаю, что вам стоит переживать о том, чтобы он не нагадил на пол в кухне.

– Но…

Он коснулся ее губ своим длинным пальцем, и ее чуть не вырвало.

– Не надо, – промямлила она, вжавшись в кресло. – Не надо, это нехорошо.

– Мне уже говорили, – спокойно кивнул мистер Гонт. – И если ты, Нетти, правда не хочешь, чтобы тебе было нехорошо, никогда больше не произноси при мне это слово.

– Какое слово?

– «Но».Я его не люблю. Вообще-то честнее было бы сказать, что я его ненавижу.При таком выборе замечательных и красивых слов в этом вонючем словечке нет никакой необходимости. Я хочу, чтобы ты мне говорила другие слова. Нетти, я хочу, чтобы ты говорила слова, которые я люблю. Слова, которые я обожаю.

– Какие слова?

– Мистер Гонт лучше знает. Скажи.

– Мистер Гонт лучше знает, – повторила Нетти, и как только она это произнесла, она поняла, что это абсолютная и совершенная правда.

– Мистеру Гонту всегдалучше знать.

– Мистеру Гонту всегдалучше знать.

– Правильно. В точности как отец, – сказал мистер Гонт и омерзительно расхохотался. Его смех походил на скрежет каменных плит, сдвигающихся глубоко под землей, а глаза быстро меняли цвет: от синего к зеленому и от карего к черному. – Нетти, слушай меня внимательно. Окажешь мне эту маленькую услугу и можешь спокойно идти домой. Ты поняла?

Нетти все поняла.

И слушала очень внимательно.

Глава десятая

1

Южный Париж – маленький и убогий фабричный городишко в восемнадцати милях к северо-востоку от Касл-Рока – далеко не единственный задрипанный мэнский город, названный в честь европейского города или страны; тут есть Мадрид (местные произносят как Мёд-рид), Швеция, Норвегия, Этна, Кале, Кембридж и Франкфурт. Кто-то, возможно, и знает, почему столько занюханных придорожных поселков заимело такие громкие экзотические названия, но этот «кто-то» – точно не я.

Зато я знаю, что около двадцати лет назад один очень хороший французский повар из Нью-Йорка решил открыть свой собственный ресторан в Краю Озер штата Мэн, а потомон решил, что для подобного предприятия не найти лучшего места, чем городок под названием Южный Париж. Даже вонь от дубящихся шкур не смогла повлиять на его решение и заставить его передумать. В результате в Южном Париже появилось заведение общественного питания под названием «Морис». И по сей день оно стоит там же, где стояло сначала, – на шоссе 117, за железнодорожным переездом и как раз через дорогу от «Макдоналдса». И именно в этот самый «Морис» в воскресенье 13 октября Дэнфорд «Бастер» Китон привез свою жену на предмет пообедать.

Миртл провела большую часть этого воскресенья в экстатическом полузабытьи, и причиной тому был отнюдь не обед у «Мориса», хотя кормят там замечательно. Последние несколько месяцев – на самом деле уже почти год – жизнь с Дэнфордом стала более чем неприятной. Он вообще не обращал внимания на жену… за исключением, пожалуй, тех случаев, когда он на нее орал. Ее самооценка, которая и так была невысокой, скатилась на уровень ниже нуля. Как и любая женщина, Миртл знала, что обидеть и сделать больно можно не только кулаками. Обидеть и ранить можно и словом, а Дэнфорд Китон умел пользоваться словами; за последний год он нанес жене тысячи невидимых ран.

Она и не подозревала о том, что он играет на скачках, и действительно верила, что он ездит на ипподром, чтобы просто посмотреть. Не знала она и о растрате казенных средств. Она знала,что некоторые члены семейства Дэнфорда вели себя… скажем так, нестабильно, но у самого Дэнфорда вроде бы не было никаких странностей. Он не пьянствовал, не забывал одеться, перед тем как выйти на улицу, не разговаривал сам с собой и с невидимыми собеседниками, так что Миртл была уверена, что с ним все в порядке. Из чего она сделала вывод, что это с нейчто-то не то. И в какой-то момент из-за этого «что-то» Дэнфорд ее разлюбил.

Последние полгода она пыталась смириться с безрадостной перспективой провести ближайшие лет тридцать или даже сорок в качестве нелюбимой жены человека, который с каждым днем становился все более раздражительным, полным мрачного сарказма и совершенно к ней безразличным. Для Дэнфорда она стала всего лишь мебелью… естественно, если она не мешалась под ногами и не давала поводов для раздражения. Если такое случалось – обед не был готов, когда Дэнфорду хотелось обедать, пол в кабинете казался ему грязным, или даже если разделы в газете шли не в обычном порядке, когда он спускался к завтраку, – он называл ее безнадежной тупицей и говорил, что если у нее отвалится задница, то все, можно сказать заднице «до свидания» – она уже не найдется. Он говорил, что если бы ее мозги превратились в порох, то она не сумела бы высморкаться без капсюля. Вначале Миртл пыталась как-то возражать и защищаться, но он разносил ее защитные укрепления, как картонные стены детского игрушечного замка. Если она злилась, он забивал ее злость своей жгучей яростью, которая ее пугала. Со временем она перестала злиться и погрузилась в пучину безрадостной обреченности. Когда он злился, она только беспомощно улыбалась, обещала исправиться, шла в спальню и тихо плакала, пытаясь понять, что с ней случилось, и очень-очень -оченьжалея, что у нее даже нет подруги, с которой можно поговорить.

Вместо этого она говорила с куклами, которых начала собирать в первые годы их совместной жизни с Дэнфордом. Раньше она хранила их в ящике на чердаке, но год назад перенесла их в комнату для шитья и иногда – выплакавшись в спальне – приходила туда и играла с ними. Ониникогда не орали. Ониникогда ею не пренебрегали. Онине задавали вопросов, как она стала такой тупой: своими талантами или специально брала уроки.

Вчера, в этом новом магазине, она нашла самую прелестную куклу в мире.

И сегодня все изменилось.

Сегодня утром, если быть совсем точной.

Миртл опустила руку под стол и ущипнула себя (уже не в первый раз за сегодня), чтобы убедиться, что это не сон. И это действительно был не сон. Она по-прежнему сидела в «Морисе», в мягких лучах осеннего солнца, и Дэнфорд был здесь же, напротив нее. Он ел с аппетитом, а у него на лице сияла довольная улыбка, казавшаяся почти неуместной – потому что это была первая его улыбка, которую Миртл увидела за многие месяцы.

Она не знала, чем вызвана столь разительная перемена, и боялась спросить. Она знала, что вчера вечером он ездил на Льюистонский ипподром – куда он, собственно, ездил почти каждый вечер (видимо, потому, что там он встречался с людьми более интересными, чем те, с кем он каждый день общался в Касл-Роке; например, со своей женой), – и, проснувшись наутро, она ожидала увидеть его половину постели пустой (или, что в последнее время случалось все чаще, она ожидала увидеть, что он вообще не ложился и, стало быть, провел остаток ночи, кемаря в кресле у себя в кабинете) и услышать, как он что-то бормочет явно не в настроении, сидя в гостиной внизу.

Но вместо этого Миртл увидела, что он лежит рядом с ней, в красной полосатой пижаме, которую она подарила ему на прошлое Рождество. Она впервыеувидела, чтобы он надевал эту пижаму – вообще, насколько она знала, он ее даже и не разворачивал. Дэнфорд не спал. Он повернулся к ней и улыбнулся. Сначала эта улыбка ее испугала. Она подумала, что он собрался ее убить.

Но он коснулся ее груди и заговорщицки подмигнул.

– Как насчет этого самого, Миртл? Или ты утром не любишь?

Они занялись любовью. Впервые за последние полгода. И Дэнфорд был просто великолепен.И вот теперь они здесь: обедают у «Мориса», словно двое молодых влюбленных.

Она не знала, что было причиной таких разительных перемен в ее муже, да и не хотела знать. Она хотела лишь насладиться ими сполна и очень надеялась, что это продлится подольше.

– Все хорошо, Миртл? – спросил Китон, отрываясь от тарелки и вытирая лицо салфеткой.

Она нерешительно протянула руку через стол и коснулась его руки.

– Все прекрасно. Все просто… чудесно.

Ей пришлось убрать руку, чтобы украдкой вытереть слезы.

2

Китон продолжал с аппетитом уплетать свой «беф бурньян», или как это называется по-французски. Причина его замечательного настроения была проста. Все лошади, которых он вчера выбрал при помощи «Выигрышной ставки», пришли к финишу первыми. Даже Малабар в десятом забеге, при ставках тридцать к одному. Он вернулся домой прямо-таки окрыленный, с деньгами, распиханными по карманам пальто. Восемнадцать тысяч долларов! Букмекер, наверное, до сих пор удивляется, куда подевались его денежки. А никуда они не подевались – надежно упрятаны в глубине шкафчика в кабинете Китона. В толстом таком конверте. Конверт лежал в коробке с драгоценной «Выигрышной ставкой».

Дэнфорд замечательно выспался – впервые за несколько месяцев, – а проснувшись, вдруг обнаружил, что у него родилась гениальная идея насчет аудита. Разумеется, идея, пусть даже и гениальная – это еще не все, но это намного лучше, чем беспорядочная предгрозовая тьма, клубившаяся у него в голове с того самого дня, как пришло это кошмарное письмо. Оказалось, что все, что ему было нужно, чтобы снять свои мозги с нейтралки и подвигнуть их к действию, – это один выигрышный вечер на скачках.

Он все равно бы не смог полностью возместить недостачу до часа «Икс», это, как говорится, и ежу понятно. Для начала: ипподром в Льюистоне был единственным, работавшим в осенний период по вечерам. Он мог бы, конечно, объехать ближайшие городишки и сделать пару тысяч на тамошних бегах, но и этого было бы недостаточно. Тем более что нельзя так отчаянно рисковать несколько раз подряд. Букмекер начнет что-то подозревать и вообще откажется принимать его ставки.

Но он вполне может успеть сделать частичное возмещение и тем самым приуменьшить видимый масштаб махинаций. Он может выдумать какую-нибудь историю. Стопроцентный проект развития, который не выгорел. Ужасная ошибка… за которую несет ответственность лично он, но которую можно исправить, и она ужеисправляется. Он укажет на то, что по-настоящемунечистый на руку человек на его месте использовал бы отсрочки по платежам для того, чтобы выгрести еще больше денег из городской кубышки – чем больше, тем лучше, – а потом сбежать куда-нибудь (где много солнца, пальм, золотых пляжей и молоденьких девушек в купальниках на грани приличия), туда, где никто его не найдет.

Он может разыграть из себя Иисуса Христа и предложить тем, кто сам без греха, бросить в него первый камень. Это бы их озадачило, потому что если среди них есть хотя бы один, кто время от времени не запускал бы руку в государственную казну, то Китон готов съесть штаны этого мужика. Без соли.

Им придется дать ему время. Теперь, когда он был в состоянии выбраться из истерии и как следует обдумать ситуацию, он был уверен, что все не так плохо. В конце концов они тоже политики. Они понимают, что, после того как они покончат с Дэнфордом Китоном, у журналистов найдутся деготь и перья и для них тоже – для чиновников, призванных охранять общественное доверие. Они знают, какие вопросы всплывут на поверхность после публичного разбирательства или (не дай Бог) суда по обвинению в растрате. Вопросы типа: «Сколько лет – сколько финансовых лет,если угодно, джентльмены, – длилась эта маленькая и безобидная операция мистера Китона?» Или: «Как случилось, что Государственная налоговая комиссия так долго чухалась и не почуяла, что пахнет жареным, намного раньше?» Вопросы, которые не понравятся многим амбициозным людям.

Китон верил, что сможет с этим разобраться. Гарантий, конечно, нет. Но попробовать стоит.

Спасибо мистеру Лиланду Гонту.

Господи, он обожает Лиланда Гонта.

– Дэнфорд? – застенчиво спросила Миртл.

Он вопросительно взглянул на нее.

– У меня это самый счастливый день за последние несколько лет. Я просто хочу, чтобы ты это знал. Это был замечательный день. С тобой. Спасибо.

– О! – сказал он. С ним случилась одна очень странная вещь. Он вдруг осознал, что не может вспомнить имя женщины, сидящей с ним за столом. – Да, Миртл, мне тоже понравилось.

– Ты сегодня поедешь на бега?

– Нет, – сказал он. – Сегодня, пожалуй, останусь дома.

– Хорошо, – сказала она. На самом деле это было не просто хорошо. Это было настолько чудесно, что она снова чуть не расплакалась.

Он улыбнулся ей. Это была не та прежняя милая улыбка, которая околдовала и покорила ее в самом начале их знакомства, – не та, но очень похожая.

– Слушай, Миртл! Как ты насчет десерта?

Она хихикнула и шлепнула его салфеткой.

– Ах ты!