Текст книги "Искатель, 2008 № 08"
Автор книги: Станислав Родионов
Соавторы: Владимир Анин,Николай Полунин,Журнал «Искатель»,Кира Вельяшева,Владимир Куницын
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)
Упала с неба звезда, горящая подобно светильнику, и имя сей звезде – Полынь, и упала на третью часть рек и на источники вод; и третья часть вод сделалась полынью...
Так вот, хорошо хоть, что только третья. На две трети я еще мог соображать, хотя в голове гудело, как от вострубившего третьего Ангела, а перед глазами крутились огненные круги поярче той звезды Полыни.
Ай, молодец решительная девушка Оксана!
Я ведь и свалился-то от удара по затылку так, что от дороги с КАМАЗами меня скрыл небольшой, но надежный бугорочек. Никто меня и при желании увидеть ниоткуда не мог.
Я отплевывался песком и ждал, что дальше. Подходи, бери меня голыми руками. Только будет ли с того толк?
Так вот они всегда и заканчиваются, откровения неуместные. Воистину: душа! помни! тебе расплачиваться за все!
Надо мной послышался девичий вскрик, а потом позвал до боли знакомый голос:
– Ну ты как, вадной? Мос-зги ес-се не ф-все ис-з усей вы-вете'ви? Вы'езти с-сам мос-зесь?
Глава 15
Хэви-металл в темпе вальса
– Значит, ты считаешь, ситуация назрела?
– А кто его знает! Я как немножко выпью, мне кажется, что назрела; а как начинает хмель проходить – нет, думаю, еще не назрела, еще рано браться за оружие... Вен. Ерофеев «Москва – Петушки»
Я полз, как букашка, скатившаяся в гости к муравьиному льву. Склон сыпался и сыпался подо мной. Как в триллере. Как в блокбастере. Как во сне. Как в сыром карьере над загаженной промотходами срединной рекой в средней полосе России.
Голосок девушки Оксаны после первого придушенного вскрика я более не слышал, а потому следовало поторапливаться.
Эй, ты! – хрипел я, – не смей! Не смей, бычара!
Я наконец перевалился через кромку обрыва.
– Отставить! – каркнул сорванным горлом.
– А т-сево? Вадной? – очень удивился Бык, разгибаясь. – Ну, вадно, вадно, я потом. Какие мы неф-фные...
С видимым сожалением он свернул и сунул гарроту в карман своей необъятной куртки.
Девушка Оксана копошилась на мокрой земле, придавленная высоким армейским башмаком на тройной подошве. Я ударил Быка по колену:
– Убрал! Живо! – Помог девушке Оксане подняться, бормоча: —...ноги его подобны столбам мраморным, живот его – ворох спелой пшеницы... Сиди! – велел я ей, снимая и бросая на землю свою куртку, хотя самому было очень холодно. – Не дури и не вздумай бежать. Тут не шутят.
Девушку Оксану мелко трясло. Она обеими руками держалась за шею. Я ее слегка пожалел и тут же забыл.
Вездеход Быка стоял впритирку, был в надлежащей мере грязен. Бык предпочитал неброские, но самые мощные машины. Ну, естественно.
Я открыл заднюю дверь, сел – ноги наружу, прячась от ветра, но так, чтобы девушку Оксану из поля зрения не выпускать. Быку пришлось стоять передо мной навытяжку, и мизансцена сия проливала мирру и ладан на мою истерзанную, заплеванную душу.
– Дай! Сразу две давай, не жмоться.
От черных шершавых горошин, мгновенно растаявших на языке, мир сделался реален и четок, как строевой плац. Горошины смыли начисто картинку со стекла, но, вместе, выдернули пробки из ушей, дрожь из пальцев, тошнотный ком из желудка, гвозди из ребер, жжение из губ-оладий. Я знал, что и опухоли спадут буквально через несколько минут и еще через несколько рассосутся гематомы. Я знал это точно.
А картинку я уже помнил и так.
Пульсирующий желвак на затылке горошины тоже убрали начисто. Палка все еще валялась на краю обрыва в траве. Просто обломок доски с темной корой по краю... с обзолом, вспомнил я. Ну, теперь совсем хорошо. Дура-девка, саму бы тебя тем же по тому же...
Я вновь протянул руку:
– Дай!
– Вадной, бойсе двух нейс-зя. Сейдеть-ско пук, ао'та хвоп, квовуфка в гововуфку – х'яп! Гемо'аидайный инсуйтик, будьте 'юбезны! П'и вск'ытии никаких сведов, но на вид твупик о-осень неквасивый...
– Дурак, – сказал я, – Ибн-Сина. Сумку подай, скот.
– Ты фсе-таки поостовофней на пововотах, вадной. Заносит, мофефь не в-фписаться. Свок и тебе когда-то выйдет, да? Уф я тебе тогда за твои своветьски п'идумаю фто-нибудь особенного. Специайное, д'я тебя вить-сно. Думай об этом, вадной, думай.
Бык вытащил полную сумку, копию моей, утраченной вместе со всем остальным. И в сумке, конечно же, призывно звякнуло. Я выбрал темную флягу.
Свинтил пробку.
Сделал глоток.
Сделал другой.
Подержал напиток во рту, гоняя по нёбу, лаская языком.
Блаженство.
Сладкий дымчатый привкус грецкого ореха и мягкий толчок изнутри в темя благородным алкоголем.
В такие случающиеся промежутки на маршруте я люблю сладкое. Я вообще сладкоежка. Любишь сладкое – вырастешь добрым. Мне мама так говорила.
– Отнеси ей... – я покопался пальцем в горлышках, —...вот это. Замерзнет девица.
– «Гатишь кас-зенное добво на васходуемый мате'ьял...
– Ладно, не заводи – шарманку... Неси.
Пока Бык делал четыре шага туда и почти столько же обратно, я успел глотнуть сладкой ореховой влаги еще разок. Просто для удовольствия. Представил, как алкалоиды взаимодействуют с нейроанальгетиками боевой группы в моей собственной крови. Наверное, это похоже на микроскопические атомные взрывы.
– Ну-ка, чего это у тебя в ухе? Вытаскивай, вытаскивай.
В правой мохнатой ушной воронке Быка прятался наушник-капля. Даже сквозь посвист ветра и шум песковозов внизу пробился долбящий звучок. «Айрон мэджик», что ли.
– Да ты у нас меломан. Железный фанат. Не знал. – Я правда не знал. И черт с ним. – Где колеса мои? У вас ночь была, чтобы найти.
– Квянусь, вадной, весь говод на уф-фы поставиви! Ис-сем. Менту'у подквючиви, гаиф-фников. Ско'ей ф-всего, неп'едви-денная наквадка, бывает, сам с-знаесь.
– «Оазис»... ну, шалман, который почистили, – это с какого краю?
– Местные васзбовки. Мы ни п'и т-сем.
– Вы всю дорогу ни при чем. Дай!
– Скойко тебе, вадной? Какими?
Я прикинул, сказал. Бык отслюнил тонкую пачечку.
– А помельче нет? Тут замучаешься... ладно. Вот придушат где-нибудь из-за паршивого рубля.
– Не фастай по помойкам, и не п'идуф-фат.
– Как раз туда собираюсь. Набор.
Жирные глазки Быка загорелись. Если я гребую набор – значит, вот-вот. Цель проклюнулась. Развязка, понимаешь, близка. Для порядка Бык поломался:
– Да вадно тебе, вадной, с-сто ты ф-все сам да сам, до самого конца. Ты тонко секто' обознат-сь. А ус-з мы там дайф-фе своими сивами...
При этом распахнул переднюю дверь, погрузился внутрь, отклячив жирный зад, под сиденья, зашуровал там.
Я почти весь высунулся наружу. Момент был подходящий. Я смотрел на натянувшиеся камуфлированные портки.
Но я сдержался. «Подходящий момент». Даже прыснул двусмысленному и не слишком приличному намеку.
Девушка Оксана скорчилась, подоткнув мою куртку. Опять моросил дождь. Сейчас девушка Оксана была лишь брошенным гадкими дядьками одиноким ребенком, замерзающим, которому некуда идти, у которого никого на всем этом жестоком свете не осталось. Никого? Хорошо, если так. Ребеночек... У меня заныло в затылке, несмотря на действие черных горошин. Черт, пить действительно не надо бы сейчас...
Я сделал еще глоток.
Бык гудел из глубины машины:
– А как мы тебя девжим-то, вадной? Я вас с девкой тойко минуто-тсек на пятнадт-сать и те'яв – когда вы тсевес-з заднее окос-ско ввануви. Да, вадной, того ш-жму'ика ты с-задевав? Квассит-сески, пос-здвав'яю...
– Вставишь ты себе зубы когда-нибудь, бычина?! – ругнулся я рассеянно, думая о другом. – Половины понять невозможно.
Бык наконец вылез, подал мне сумку-портфель, в каких носят ноутбуки. Я не стал открывать, смотреть. Набор. Этим все сказано.
– Почему раньше не проявился?
– Зат-сем? Тыс девкой койку вомаес-сь, а мне – светь-тску дейфать?
– А когда меня прессовать начали?
– Не зап'ессовави ф-фе до смейти, вадной. Ну, а потом...
– Потом суп с котом, – сказал я. Поднялся, взял его за отвороты куртки: – Где «маяки» на мне? Колись, бычара! Я тут предмет одежды в одном социальном учреждении оставил – вдруг бы на нем? Как бы ты меня держал?
– В кабвуках, – сообщил он нехотя, высвобождаясь, – так с-сто эти ковеса особенно бевеги, босиком по вуф-фам не бегай, пвостудис-ся. Как тебя вообс-се в ментовку уговаздиво?
У меня имелось несколько вариантов ответа на этот вопрос, но ни одним из них я с Быком делиться не стал.
Можно заметить, мы вообще не коснулись некоторых смутных позиций. Как-то. Он не упомянул о своих действиях по поводу неизвестного звонка мне по их совершенно секретному номеру, а я, в свою очередь, не поставил его в известность о кусочке картона с шестью словами, после чего я столь настойчиво тащу с собой девушку Оксану. Бык ни меня не спросил, ни сам не сказал, что это могла быть за команда во главе с седовласым, а я ни словом не обмолвился о собственных подозрениях по поводу угона моей тачки и неадекватных действий доблестной милиции в моем персональном случае. Ну, и так далее.
– Тсевес-з скойко пванивуес-сь выйти на гвуз, вадной?
– Скоро, сегодня к вечеру во всяком случае. Так что...
– Мы видом.
На свет бы вам не родиться, а не то чтобы были вы рядом, подумал я. Подобрал с сиденья фляжку, в которой странным образом плескалось уже около половины, заглотил – основательно.
– Не окосей тойко, есви ма'ш'ут к финифу.
– Теперь мне это не грозит, – поведал я ему.
Девушка Оксана подняла бледное личико на звук отъехавшего джипа. Я стоял над ней. Сумку с ингредиентами держал в левой руке, набор повесил на плечо. Правую руку я протягивал ей:
– Идти можешь?
– Отпусти меня, – попросила она жалобно. – Отпусти, а? Мне ничего не надо, никаких денег. Забери.
Из окоченевших пальцев выпала в грязь комканая-перекомкан-ная бумажка. На горле девушки Оксаны краснела тонкая полоса.
Я подобрал бумажку, сунул ей в какой-то там карман. Надел свою куртку.
– Деньгами бросаться нельзя. Как хлебом. Грех. Все-таки восемнадцать тыщ по сегодняшнему курсу. Тут, у вас, – сумма. Пойдем? Нам уже недалеко. Хлебнешь? У меня теперь всякое есть, не то что... ингредиенты – ты спрашивала, помнишь? – Я звякнул сумкой. Почему-то всплыл звучок из наушничка Быка. – Пошли. В темпе вальса.
Девушка Оксана кое-как натянула капюшон. Споткнулась.
– Держись за меня.
– Пе... петь научишь, дядечка?
– Злопамятная какая.
– Чего ты у этого... своего... закурить не попросил? Курить хочу.
– Господи, кто о чем.
Мы нашли более-менее пологий спуск к дороге. Ноги тонули в мокром песке выше щиколоток. И верно, ботинки бы не потерять, мелькнула и пропала мысль.
– По... погоди. Нам же не в ту сторону. Если на Вторую. Вон туда, откуда пришли. А туда – свалка. А дальше – городское кладбище. Только далеко.
Мимо, обдав брызгами и гарью, прогрохал «МАЗ».
– Правильно устроено. Кладбище тоже своего рода свалка. «Тихое кладбище» как нацпроект, а, девочка? Никогда, – сказал я, – не возвращайся назад, даже если впереди у тебя город мертвых... Махнем рукой – подвезут. Надо и самому в шкуре хич-хайкера побыть, как полагаешь?
– Кто нас повезет...
– Повезут! Куда-куда, а туда-то...
Я успел уже посмотреть, что в сумке с набором пустовал один-единственный карман: тот, в котором полагалось быть плоской изящной «Ламе» с магазином на тринадцать патронов. Спецпроект, ограниченная серия. Остальное наличествовало.
Я обернулся на звук за спиной, поднял руку. Пришлось бежать за остановившимся впереди грузовиком.
– Скажи ему! – крикнул я, подсаживая девушку Оксану и забираясь сам.
– Чего я ему скажу... «Шеф, дай закурить?»
– Здорово, друг! Нам прямо по курсу километров пять, подбросишь? Отлично! А то подруга совсем заморозилась. Начало октября, а как ноябрь, прикинь, да? Вот, на, держи тебе сразу... не! не! ты бери, бери! Ты ж мог не остановиться, согласись? Я тебе еще... во! Флакон «Столица» оставляю, да? Со свадьбы мы... тьфу, ё! На! На, а не с! На свадьбу! В эту, как ее... ну, как там поселок... Короче, жизнь продолжается, правильно я говорю, земеля? Жизнь продолжается, етти ее суть!
Глава 16
Суровые праздники
И ангелы – засмеялись. Вы знаете, как смеются ангелы? Вен. Ерофеев «Москва – Петушки»
– Эт-тот маленький бокал мы пьем за большой праздник, большой день в истории, не побоюсь сказать, всего прогрессивного человечества! За маленький шаг для одного человека, но огромный для...
Я говорил стоя, подняв прозрачный пластиковый стакан. Сиреневый с Сиплым переглядывались, а Мокрый Женя уже не мог смотреть никуда, кроме как в самого себя, и поэтому сидел очень тихий и только моргал.
– В этот день ровно пятьдесят с лишним лет назад весь мир услышал звонкое: «Би-ип! Би-ип! Би-ип!» Был сделан первый шаг в космос. Ликование охватило народы...
– Ты сам помнишь, что ли? Ты вроде молодой, – с трудом, но внятно выговорил Сиреневый.
– Сам не помню, но мне рассказывали.
– Это он про Гагарина? – выперхал Сиплый. – Так это ж когда было! Это еще при большевиках было!
– Я про спутник, – сказал я, – а не хотите про спутник, можно за военно-космические силы вообще или за неделю космоса, она как раз с сегодня началась. Или еще за гражданскую оборону – сегодня и ее день. Надо знать календарь праздников, – добавил я наставительно, – хотя бы отечественных.
– Э! – сказал Сиреневый, – у нас один тоже книжку принес. Эти... дни всех религий. Ну, церковные. И евреев, и вообще. Никакой водки не напасешься, если все праздновать. Ладно, космос так космос, нам ни с ним, ни без него ни тепло, ни холодно. Хер с ним. А шнапс у тебя, мужик, нормальный. Праздники... Мы зарыли – у нас праздник.
Все выпили. Кроме девушки Оксаны.
Домик-бытовка был старый и загаженный. Мужики были кладбищенской командой. Вокруг простиралось разграфленное пространство авеню и стрите, составленное из крестов простых, крестов ажурных, резных деревянных и резных мраморных и из цельных глыб разного камня с простыми надписями и портретами как в полроста, так и во весь.
Шофер «МАЗа» очень удивился, когда мы сошли на задах этого тихого местечка успокоения, но ничего не сказал. «Ты привез меня, чтобы убить тут?» – спросила девушка Оксана. «Угу, – кивнул я, – и закопать. Как будто раньше не мог. Для этого на обрыве тебя и спасал». – «Чего тебе еще здесь-то надо? – скривилась она, когда я толкнулся в бытовку, откуда слышались непохмелен-ные голоса. – От этих...» – «Не клевещи на простых работяг. На-род-то у нас каков – народ-то у нас ангел!»
Девушка Оксана пошла со мной без особенных понуканий. По-моему, на обрыве она не столько всхлипывала, сколько подслушивала наш с Быком разговор и делала себе соответствующие выводы. А может, правду мне говорят, будто я умею обращать к себе людей.
Она сидела, забившись в самый угол, и беспрерывно курила. Показывая ей заляпанный грязью джип Быка, я сообщил, что рядом еще не менее трех машин. Девушке Оксане ничего не оставалось, как поверить мне на слово.
– Могилку матки твоей мы те найдем. Я те так, будем говорить, не упомню чего-то такое фамилие, но – потукаем. Плана-то у нас нету, был, да куда-то... Мокрый должен знать. Жека! Э! Жека!.. Спит. Он всегда так, с открытыми глазами. Ну, наливай по последней да еще чего-то скажи, гомонишь ты нормально, мужик. Слушай, я опять забыл – как тебя?
Познакомиться с могильщиками оказалось легко – ведь со мной была полная сумка. Легенда, выданная экспромтом, о затерянной матушкиной могилке, где блудный сын не бывал уж пятнадцать лет, сработала также безотказно. Гробокопатели – самый демократичный народ. Им все равно.
Я решил выдержать лишний час перед финишной прямой моего маршрута. У меня имелись для этого весьма серьезные резоны.
Так мы и общались – я, Сиреневый, Сиплый и Мокрый.
– А моя мне и говорит, – вдруг вступил спящий с открытыми глазами Женя; он, кстати, так и был мне представлен – Мокрый Женя, – чего ты, говорит, все время пьяный? А я ей: ты меньше об том разговаривай.
– Вер-рна! Сто пудов прав, – поддержал Сиреневый, не разобравшись, откуда слова, – не столько мы пьем, сколько они лишнего разговаривают.
– А как не пить? – прохрипел Сиплый. – Что ни ямка – по бутылке на рыло. И закусь. И деньги. А потом – как не похмелиться?
– Или новому ямка.
– Ну! Или вот, добрый человек поднесет.
– Таким не место в нашей жизни! – ни с того ни с сего провозгласил Женя М. и вновь окостенел.
– Ты кому это сказал? Ты! Мокрый! Ты про кого?!
Словно невзначай я встал между ним и Сиреневым и протянул последнему полстакана прозрачной. Мне не нравились короткие взгляды, которыми обменивались Сиреневый с Сиплым. Мне не нравилось, что Женя М. спит с открытыми глазами. Но выбора у меня пока не было.
Бытовку могильщиков я отыскал практически сразу – стоило мне сделать всего глоток из мерзавчика с «Кубанской». Этот сорт действует на меня избирательно. Как правило, к главной моей цели казачок на красно-черном фоне привести не может, но такие вот второстепенные пункты маршрута, где можно передохнуть, а то и почерпнуть сведения, указывает безошибочно. Надо только вовремя догадаться, полезна ли мне она, эта промежуточная станция.
Я подмигнул девушке Оксане, но так, чтобы это было незаметно другим.
Сиреневый тем временем увидел стакан. Взял стакан. Пьяный гнев его, казалось, перетек в налитое, отчего уровень вырос пальца на два.
– Ну, с Богом, – выдохнул он, – так, будем говорить, во имя Отца и Сына.
– «Да! – немедленно среагировал я подходящими словами. – Больше выпивайте, меньше закусывайте. Это лучшее средство от самомнения и поверхностного атеизма. Взгляните на икающего безбожника: он рассредоточен и темнолик, он мучается, и он безобразен».
Не мучался и не икал здесь никто, поэтому я добавил:
– Мужики, я сумочку оставлю? Еще вернемся, да?
– А то! Без тебя твоего здесь никто не тронет! Мокрый постережет. Ты не смотри, что он будто спит – он все видит!
Что-то неуловимо изменилось.
Я повесил набор на плечо девушки Оксаны и буквально выпихнул ее наружу. Вовремя – мимо моего уха пронеслась короткая монтировка, меня спас только шаг в сторону.
Вскинувшемуся с лавки Сиплому я с хряском впечатал под нос «кленовым листом».
– Падла! Су...
Крик промахнувшегося Сиреневого (я назвал его так за цвет робы) оборвался, когда тою же рукой, на обратном ходу, ему попало в висок. Я услышал треск кости. Черт...
Сиплый копошился, давясь зубами и кровью. Сиреневый дернул пару раз кирзачами и затих. Я поколебался с секунду, рассматривая все так же сидящего с раскрытыми глазами Мокрого. Но вот он моргнул, и мои сомнения исчезли. Все равно теперь.
Еще короткий удар, еще тихий треск височной кости. За третьим, Сиплым, пришлось лезть под шаткий стол с изрезанной ножами столешницей, куда он пытался заползти от меня, подвывая и закрываясь.
Я обтер кастет и опустил его в боковой карман, куда переложил из набора, еще когда только собирались постучаться в бытовку с тремя жаждущими тружениками лома и лопаты.
– Пр-ростые добрые люди, – процедил я. Ну конечно, понятно – заезжий, и бабло должно у него водиться, и девка при нем, и водка. Прикопать такого, никто не хватится. Девку использовать – и туда же. Нар-род. Я сплюнул.
Как всегда в таких случаях, поташнивало. Впрочем, тесная прокуренная бытовка как-то моментально наполнилась медным запахом крови – от этого, может.
Смешаю следующий дезиз «Все проходит» уже на улице, решил я. И вспомнил о девушке Оксане. Вылетел как ошпаренный...
Она спокойно курила на песчаной дорожке метрах в пяти.
– Все? – спросила она, и я даже сперва не понял, о чем это она. А потом понял.
– Сейчас.
Вернулся за сумкой с ингредиентами. По дороге углядел на полке висячий замок, вышел, накинул дужку в проушины, повернул ключ на два оборота, вытащил и закинул в кусты.
– Ничего себе маршрутик получается, да, Оксаночка? Где родство душ? Где взаимопонимание? Где беседы о высоком? Где братская любовь? Время диктует свои законы. Не поэма вам про сто двадцать пятый кэмэ...
В прихваченный со стола пластиковый стакан я налил до половины «Клюковки», половину от половины «Мятного» и долил до краев «Бон аквы».
– Еще бы каплю ангостуровой настойки – и вообще нектар. При невозможности ангостуры допустимо заменить анисом. Не веришь?
– Сколько ты можешь выпить? Не закусывая садишь и садишь. И ночь не спал. А на ногах.
Во взгляде девушки Оксаны, которым она смотрела на меня, была брезгливость пополам с уважением. Тоже по-своему коктейль.
А вот страха не было совершенно. Хороший знак, но все-таки следовало запомнить.
– Нервы, – сказал я. – Знаешь, как протрезвляет? – Выпил. Было очаровательно. – Но я старался говорить о высоком, не станешь же ты это отрицать? О конфетках «Василек»? Об орехов двести грамм? Для дитя...
Девушка Оксана сделала шаг назад. Выбросила сигарету.
– Я поняла, кто ты.
– Да ну? Самому бы мне... Подай-ка сумку.
Девушка Оксана сделала еще два шага в том же направлении.
– Ты шпион. Даже. не бандюк, знаю я их. Кладешь всех подряд.
– Девочка, это-то тебе с какого потолка?.. Шпионами мое поколение бредило. Для вас – агент национальной безопасности какой-нибудь. Шпион и вереницы трупов – не монтируется... Дай сумку, тебе говорю! Ну и таскай сама, если не лень. Повесила на меня лейбл? Пошли теперь.
И повернулся, не заботясь, следует ли она за мною, двинулся в глубь дорожек и памятников. Странно, что никого, кроме нас. Хотя бывает.
Я встал на перекрестке. Девушка Оксана дышала мне в спину.
– Смотри, видишь таблички? Какие улицы у вас так называются? И в какой стороне от них твоя вторая Поречная?
Еще под раскупоренную мной для затравки «Народную» Женя М. сделал ценное сообщение, что для собственного удобства они тут понаписали наименований улиц. Не всех, но многих. Про Вторую Поречную конкретно я спросить не успел, а мои девизы в непосредственной близости от финиша работать отказывались. Любой мог запросто обернуться «стаканом-ластиком», и рисковать я не хотел. Был один-единственный девиз – последний.
– Хотя бы теперь можешь сказать, что мы ищем?
– Могу. Теперь – могу. Броневик! – ляпнул наобум. – Банковский «Форд», бронированный, с грузом золота. Сюда загнали, замаскировали под склеп, давно. И дело закрыто. Умные люди раскопали документы, мобилизовали меня. Никто кроме указать не может. Один я могу. Наша будет десятая часть. Это... много.
– Вре-ошь...
Но я видел, что она мне верит. Почти верит. Очень хочет поверить. Во что-нибудь эдакое. Как из телевизора.
– Кладбище вообще как-нибудь охраняется? Ограда там, милицейский пост, бабульки с цветочками?
– Вход – там, а мы сзади заходили...
Правильно я сделал, что посмотрел на девушку Оксану, хотя главное увидел дальше.
– Сумку! – крикнул я шепотом. – Быстрее же! Не оборачивайся!
И прыгнул к ней, а она, дурища этакая, все же обернулась, и тогда...
Глава 17
Светлые будни
И тут началась история, страшнее всех, виденных во сне: в этом самом переулке навстречу мне шли четверо. Я сразу их узнал, я не буду вам объяснять, кто эти четверо... Вен. Ерофеев «Москва – Петушки»
Впереди по аллейке, названной с присущим гробокопателям мрачным юмором «пер. Светлый», и пусть двадцать раз светлее переулки есть в том городе, навстречу нам шли Риторический и Аденоид. Шли рядышком, шерочка с машерочкой, и разница лишь – что у Риторического была неряшливо перевязана голова, а Аденоид двигался, слегка кособочась, будто аршин проглотил, но внутри у него этот аршин переломился и выгнул Аденоиду спину и отклячил поясницу. Ну, как обычно после резиновой пули в позвоночник.
А так они были похожи, как братья, – пистолеты у обоих.
Седовласый ГГ приближался справа по кладбищенской дорожке «ул. Весенняя», едва, правда, перебирая ногами, просто перекрывал путь к спасению, и оружия у него, по-моему, не наблюдалось, а наблюдалась некая сумка-пакет, довольно объемистая, отчего-то бросившаяся в глаза. Шел он тоже в неестественной позе. Тоже в спину, значит.
Ну а сзади, когда я затравленно обернулся, из-за домика-бытовки вышел сам-друг, не кто иной, как Горилла Вася. Этот выглядел импозантнее всех. Рожу Гориллы Васи перекосило на сторону, была она восхитительно разноцветной, нашлепка марлевого тампона в перекрестье пластыря смотрелась необходимой нотой снежного диссонанса в общей мрачной опухлости.
Из средств убийства при Васе имелись его лапы, и сапиенти, как говорится, сат.
Все это я увидел и осознал во мгновение ока – пользуясь несколько старомодным выражением. Девушка Оксана еще договаривала свое «Оооо-ой... а я уже сорвал с ее плеча сумку с набором, саму девушку Оксану развернул куда следовало и потащил за собой. Как называлась эта дорожка, я рассмотреть не успел. Да и – куда кроме? Если не знаешь, куда бежать, или просто больше некуда – беги налево.
Они выстрелили – щелкнуло по черной полированной глыбе впереди нас. Пробегая, я выщерблин на мраморе не увидел. Ага.
– Как аукнется...
– Что? Чего ты? Они... Почему – они? Они же... А?!
– Девочка, мы на кладбище. – Я завертел головой на следующем перекрестке. Снова – налево. Мы бежим, разбрызгивая лужи. И по-прежнему никого вокруг.
– Чего?!
– Тут покойникам положено оживать! За мной, девочка!
На бегу она высоко поднимала коленки. Сзади снова выстрелили. И снова мимо.
Я обернулся. Риторический спокойно выцеливал, остановившись. Аденоид с Гориллой спешили за нами, держась сбоку, чтобы не попасть под выстрел.
– Сюда, сюда! Между оградок!
– Пусти меня! Отпусти руку! Они же убьют нас!
Между прочим, не очень она и вырывалась. Факт, который тоже стоило отметить.
Вокруг было уже совсем глухо. Оградки разной высоты и ажурности, и ржавости. Все вперемешку, без прямых линий. Просто холмики с заросшими покосившимися крестами, а то с пирамидками, увенчанными какая тоже крестом, какая – жестяной звездочкой. Овальные смытые временем портретики.
И перед нами встала глухая стена из бетонных плит. В общем, не очень высокая.
– Куда ты меня завел?!
Здесь росли старые деревья. Девушка Оксана привалилась к матерой березе, силясь перевести дыхание.
Я копался в наборе, достал что требовалось, рассовал по карманам.
– Они убьют нас? Убьют, да? Что им от тебя нужно?
– А то ты не слышала.
От набора я перешел к более приятному – к ингредиентам. Облетевшие ветки раскачивал над нами мокрый ветер.
– Им нужно это золото, да?
– Далось тебе золото. Кому его не нужно.
– А я-то при чем?!
– Не мешай.
Для приготовления девиза «Зоркий глаз», которому' как раз подошел момент, у меня еще оставалось почти все необходимое. Вот послушайте. Водка, желательно какой-нибудь высокий бренд, причем все равно какой. Конечно, я собственные предпочтения имею, да при себе держу. Не будем делать здесь продакт-плейсмент. Водка составляет основу, 110–125 г. Высокий бренд необходим: а) для чистоты основы и б) для морального авторитета самого девиза. А вот далее следуют вариации. Если я полагаю, что нахожусь не менее чем в пятистах метрах от цели, то смешиваем в такой последовательности: ликер «Черри» – 20 г, ликер «Лапонниа» (также вишневой линии) – 20 г, бальзам, можно «Рижский», можно «Биттнер», без разницы, – 40 г, кислота лимонная сухая – 5 г.
Если же я имею уверенность, что искомое гораздо ближе, скажем, метрах в ста – ста пятидесяти, то бальзамы заменяются средством «Антимоль», а лимонная кислота – ванильным сахаром. Что касается споров, размешивать чем, то я скажу так. Ничем не размешивать! Взболтать до растворения сухого ингредиента – и все. Никаких шейкеров, блендеров и тэ пэ. Ни к чему эти изыски. Взбалтывать можно в отдельной закупоренной посуде, куда ингредиенты сливались (т. н. «метод сливок»), а можно – зажав сверху стакан рукой. Нормальный граненый, из толстого стекла, а не современная пластиковая дрянь. Такие стаканы назывались когда-то «хрущевскими». Это уже мне папа рассказывал.
Таков мой собственный рецепт под девизом «Зоркий глаз». Это, конечно, не «Ами», что в переводе с иврита, как всякому известно, означает «Иорданские струи» (льщу себя также тихой надеждой, что если не все, то хотя бы через одного поймут, отчего я упомянул здесь название коктейля от моего предшественника именно на языке оригинала), – но все-таки. Моя скромная лепта.
Итак, поскольку точной определенности в расстоянии не было, я пошел на компромисс. Я таки заменил бальзамы на «Антимоль», а лимонную кислоту не тронул. Пьется тяжеловато, зато исключительно заостряет внутренний взор.
Девушка Оксана смотрела на мои приготовления дикими глазами. Да я, к слову сказать, и не торопился. Однако выпад ее предотвратить успел – отвел руку со стаканом.
– Ты! Нам ноги уносить надо как-то, а ты?! Алкаш! Хоть бы они тебя... Господи, да за что мне?! Куда бежать теперь?!
– Куды бечь... У америкосов был один бегущий человек, у нас – бегущий народ. По крайней мере, бабы.
Я медленно и со вкусом влил в себя убереженный девиз. Яркое направление, как векторная стрела, протянулось от нашего места под забором вперед, пронизав сепийную пелену, и теперь я видел с точностью до метра, где она заканчивается. Ну вот...
– Мне бежать незачем, я им нужен живой. А ты – пожалуйста. Мне надоело тебя оберегать. Одних денег с тобой сколько угрохал и за что? За разок этого самого? Давай, давай, вали... – Я поймал ее руку. – По стакану не попала, по мне тем более не попадешь. И не вздумай сумку пнуть, сломаю два пальца. Вот эти. – Я слегка нажал.
– Ой-ййй... Где ж твои друзья? Где слон этот? Ты... гад рыжий.
– Ну, рыжий, ну и что? А он не слон, а Бык. Запомни.
«Зоркий глаз» показывал мне и преследователей. Риторический с Аденоидом заходили к нашему убежищу примерно с одной стороны. Горилла пер в лоб, матерясь между оградками. Седой атаман так и держался в отдалении. На общем фоне они были как яркие контуры. Подобных ярких пятен, из-за расстояния кажущихся просто точками, было вообще много, но все они держались в отдалении, по периметру картинки.
Ну, в отдалении так в отдалении.
А не выпить ли мне еще? Нет, еще мне не выпить.
– Ну вот, а ты говоришь! – выдохнул я девушке Оксане в лицо остаток от принятого девиза.
Она так и пошатнулась.
– И ты... это... можешь?..
Да, друзья, «Антимоль» – это... Но мы, нынешние, тоже ребята крепкие.
– Чего не сделаешь, – говорю, – ради святой идеи.
Уже были слышны перекликающиеся голоса. Горилла Вася несколько отклонился от направления. Он нас не видел.
Я подкинул на ладони железный кругляш с пояском и стеклышком на конце короткой трубчатой рукоятки.
– Отвернись, зажмурься, зажми уши. Лучше сядь на корточки.
Провернув туда-сюда сухо затрещавший поясок – ну прям пробку с винтовой скручиваешь! – я вышел из-за дерева и позвал:
– Ау! Васенька-а! А мы тут!
Кругляш полетел длинным навесом, а я, метнувшийся обратно и зажимающий ладонями голову, продолжал видеть разинутую пасть Гориллы Васи – с развороченными деснами и осколками передних зубов, вышибленных пятидесятиджоулевой травматической пулей.
Так разрешаются некоторые интимные загадки. Об отсутствии зубов у Быка, например.
