Текст книги "Искатель, 2008 № 08"
Автор книги: Станислав Родионов
Соавторы: Владимир Анин,Николай Полунин,Журнал «Искатель»,Кира Вельяшева,Владимир Куницын
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)
Прихлебывая, осмотрелся. Витрины, магазины, прохожие. Вывески мигают, машины пролетают, щиты нависают. Тротуарная фигурная брусчатка мокро блестит. Вроде бы с виду аккуратненько, а по сути – мерзкий городишко! Ну, взглянуть хотя бы на их лица. Хоть бы кто улыбнулся в вечерней толпе. А ведь нынче, если не ошибаюсь, пятница, впереди – уик-енд, чего бы не радоваться? Фигу. Морду пилой и – бегом куда-то. Куда? Вы-то – куда? И с предельной серьезностью, со значением текущего момента. В наше судьбоносное время. Нет, ну, ржать – это пожалуйста, это вы умеете, а вот чтобы просто улыбнуться...
А где по-другому? Где нас нет.
Я срочно вылакал еще порцию, чтобы вернуть оптимистический взгляд на говенную действительность.
Половину не половину, но где-то треть этого города я проколесил. Ничего конкретного. Впрочем, пока я искал только общее направление. И в какой-то из моментов... мне показалось, что уловил... надо лишь сосредоточиться и вспомнить.
Я закрыл глаза и снова открыл. Южная часть города представлялась мне теперь определенно более привлекательной. Район порта... Ого, у них тут и река судоходная! Нуда, я же мост переезжал. Туда и обратно...
«Ключ» полетел на место, я отпихнул сумку. Пока дополнительного оптимизма мне больше не требовалось. А вот заправиться бы надо. Во всех смыслах – я ж с утра... какое – с утра, с самой ночи не евши. Перекусывал где-то по дороге, на заправке тоже.
Я определился, куда с моего места ближе до АЗС. Съездил. Залил под пробку. Вернулся в центр. На одном из широких перекрестков горела кровавая буква. Тавро глобального закусочно-перекусочного оккупанта. Коротко перебегая до стеклянных дверей под хлынувшим с какой-то особенной злорадной силой небесным потоком, я привычно укорил себя за плебейские пристрастия. Ну так что ж. Не хочу я сегодня дорогой ресторации.
В таких едальнях кучкуются вечерами те, кому не хватило на ночной клуб с дансингом. Юнцы и юницы. Я выделялся из их контингента. Девочка, автоматически отбивавшая по кассе, из-под козырька задержала на мне недоуменный взгляд. Вздохнув, я отправился со своим подносом в самый дальний угол.
Глава 5
В обломе
Он мне сказал: «Так что же, бить тебе морду?» Я ответил, что бить не надо, и промямлил что-то из римского права. Он страшно заинтересовался... Вен. Ерофеев «Москва – Петушки»
– Ну так что же, гражданин? Хулиганим, в общественных местах нарушаем. Бросаемся пакетами молочными в людей.
– Я уронил. И не пакет, а стакан. Большой такой, картонный. Я на вынос взял.
– А вот свидетели говорят, что в них кинули.
– Я не в них, а под ноги... уронил под ноги.
– Уронил. Со всего маху. На всю площадь разлетелось. Выражались нецензурно. Испачкали гражданам верхнюю одежду. Вечером, в центре, люди отдыхают...
– А не в центре можно, да? Вы бы хоть понюхали, что эти сикухи курили – травкой на всю вашу площадь... Себя я больше всех уделал – тоже специально?! Выразишься...
– Можете связаться, чтобы вам привезли новое. Желаете сделать звонок?
– Некому мне тут звонить. Говорю, проездом в вашем городе.
– Так. Проездом. Без документов. Бывает. Чем добирались? Поездом, автобусом, речтранспортом?
– С другом, на его машине. Там документы остались.
– А вы – в одном пиджачке.
– Выскочил перекусить. Друг отъехал по делам, сейчас небось мечется вокруг того «Мака», меня ищет.
– Ну, ищет – найдет... Телефона друга тоже нет, да? И машину его не помните. Ни номера, ни марки. И цвет забыли? Как зовут друга, может быть, тоже?
– Слушай, я все рассказал, чего ты двадцать раз душу тянешь?! Я этим зассыхам гребаным проплатил на месте, где им там пятно попало, – нет, явились, архангелы! Как в засаде ждали. Я спокойно шел...
– Вы в состоянии алкогольного опьянения. Оказали сопротивление.
– Наручники не имели права накладывать!
Я даже привстал было, но меня тут же сзади прихлопнули и припечатали к жесткому табурету, как муху. Тот прихлопнул, кто руки крутил и по икрам потом врезал дубинкой, когда в бо-бон пихали. Пар-разит.
Вошли еще двое: молодой в мокрой куртке, с улицы, должно быть, и сержант, тоже оглобля, как этот сзади.
– Куда его?
– Ну, куда-куда? До утра отдохнет...
– Да уж вроде битком.
– Не тут же держать. Засунь как-нибудь. Не «Хилтон»! – И заржал. И сержант за ним, и который сзади – тоже.
Я, четко улавливая их разговоры, сделал вид, что меня вот-вот вырвет.
– Э! Ты! Не вздумай здесь! – И, обращаясь к вошедшему в куртке: – Ты же видишь – он в лом.
– Ну тогда... Врачиха где?
– Здесь где-то. Сейчас скажу.
Лишние убрались, и остались мы снова втроем: я, тот, кто меня допрашивал, и дубина сзади, за моей спиной.
Я хотел почесаться, но передумал.
– Ребята, – сказал тихим, трезвым голосом, – а может, я пойду, а? Штраф заплачу и пойду? Друг там точно с ума сходит. Вы скажите, сколько я должен... А?
Совсем все было хорошо в доме фаст-еды, я кушал, ощущая здоровый аппетит к чрезвычайно нездоровым блюдам, умял большую картошку и целую, тоже большую, картонку чикенов, и запил полным ледяным спрайтом, и обжигающим, помойного вкуса кофием. Буквально слышал, как, потрескивая, у меня лопалась эмаль на зубах, а стенки желудка хрустели, впитывая канцерогены.
У меня сложился приятный план, как провести ближайшие полчаса, чтобы, согласно рекомендациям, пища успела перевариться и наилучшим – в моем случае, наихудшим – образом усвоиться.
Возьму, решил, с собой стакан клубничного коктейля, отъеду в какое-нибудь тихое местечко, приму следующий девиз «Временное перемирие», ягодной нежной холодной сладостью запью – и все у меня сразу высветится, и все я вам быстренько отыщу, и приведу, и дай Бог после ноги унести, но для этого всегда у меня наготове девиз «Вперед, через бруствер!». Жуткая штука, однако иногда и к ней прибегать приходилось. А в сумке ингредиенты имеются.
Когда я вышел, благостный, ковыряя прихваченной зубочисткой и предвкушая первый, самый сладкий, глоток, фонари уже горели в полную силу по причине наступивших густых сумерек и ощутимо прибавилось прохожих и машин. Или мне показалось?
Но вот что мне совершенно точно не показалось, так это то, что серебристого моего красавца, где я его ставил чуть левее и поодаль, втиснул на свободное место, – вот его как раз и убавилось из общей картины бытия.
Бесполезно давил я на кнопку брелока, прекрасно понимая, что уже если что забыл, то забыл, и как ни далеко простираются мои способности, а собственные колеса в чужом городе я отыскать вряд ли смогу. Издержки профессии, ничего не поделаешь.
Параллельно я оглядывался. В темпе, но не вертя головой, как деревенщина на ярмарке. Одними глазами. И патрульного «козла», между прочим, в двадцати метрах, в тени фонарей заметил сразу.
А больше ничего не заметил стоящего внимания. Ничего больше, что мне бы сейчас пригодилось. Надо было решать, и я решил.
Размахнулся, громко и невнятно выматерившись на всю ивановскую, я шарахнул большим холодным стаканом с торчащей из центра крышки трубочкой прямо по узорчатым плиткам под ногами. Бело-розовое брызнуло во все стороны, окатило меня и кого-то рядом. Я покачнулся, едва не упав. Завизжали девчонки, курившие у стеклянных стен Храма Большого Снэка.
– Мужики, – повторил я, – так, может?.. Ну, чего я нарушил-то?
Они меня даже взглядом не удостоили. Понятно, почему. Участок – это уже не та территория, чтобы договариваться. Да никто, в общем, и не хотел. Я, во всяком случае, не хотел.
– Спинку почеши, а? – обратился я через плечо. – Сил нет терпеть.
– Я почешу. Мало тебе было?
Тут, на мое счастье, вошла тетка в белом халате. Бабища в семь пудов, из тех, что БТР на ходу остановит. И сразу сморщилась:
– Ой, ну чего меня звать-то! – Мне: – Встань, вытяни руки, закрой глаза и присядь, не отрывая пяток.
– Разомкните, – говорю, – сперва. Тоже, нашли особо опасного. А пяток я никому в жизни не отрывал. Моя специальность – подошвы. Вот те, да, режу на бегу и не глядя.
Руки мне освободили, но я даже не попытался выполнить требуемое. Так и трезвый почти любой завалится, а уж я сейчас... Кто хочет попробовать – пожалуйста. Эх, где моя сумочка заветная, кто из нее пользуется? И мой-то экран без заливки – пуст. Сегодня не мой день.
– Сколько выпил? – без интереса вопросил ангел милосердия, отмахиваясь и отворачивая густо штукатуренный лик. – Делай давай, времени с тобой возиться нет.
Тут – позвали его в неурочный час! проявился в смутности мой катехизис на все случаи жизни:
– «Ты выпил сегодня много?! А значит: есть в тебе воображение?!»
Чуточку с громкостью я переборщил, но это объясняется излишней волнительностью момента, а также тем, что вместе с проснувшейся не к месту памятью воспряли такие совершенно не нужные и даже вредные в заданных обстоятельствах стороны моей натуры, как свободолюбие и врожденная интеллигентность:
– С чего вы, уважаемая, вообще решили, что я вам буду тут что-нибудь приседать?! – не совсем грамотно, но искренне возмутился я. – И что это за «ты», я давно хотел сказать? Я, по-моему, ни с кем из присутствующих гусей не пасли? – продолжал коверкать падежи и числа. – Что за псевдолиберальное амикошонство?!
При этом сильно качнулся, но наконец-то с облегчением поскреб меж лопаток. Сюда мне тоже, попадало. Я, вообще, сильно бился при задержании. Сильнее, чем можно было бы ожидать.
Если кто-то думает, что выступление мое поразило, так и нет. Тут и не такое слыхивали. Зато дальше пошло, как я хотел. Тетенька в белом сцену покинула. Руку мою, столь любезно мною же назад и повернутую, подхватили и зафиксировали надежней, чем в железах, дружески поинтересовавшись: «В кресло хочешь?»
А прямо передо мной очутилась кюветка, и я услышал:
– Что в карманах – сюда. Воображение можете оставить при себе.
– Ого, – сказал я, свободной рукой освобождая карманы, – низовой состав сохраняет чувство юмора. Не все потеряно у нашей милиции.
«Низовым составом» я их, конечно, задел, но вряд ли сильно. Во всяком случае, не это было основной причиной, по которой мне не предложили вынуть и пересчитать при всех содержимое пухлого бумажника. Мысленно я как минимум с половиной наличности попрощался.
Глава 6
В обломе (продолжение)
– Ребята! Значит, завтра утром мне никто и выпить не поднесет?
– Эва, чего захотел! Вен. Ерофеев «Москва – Петушки»
Я честно приготовился, что повезут куда-то еще, но требуемое заведение оказалось здесь же, меня оглобля-сержант просто отконвоировал в другое крыло.
– Два в одном? – сказал я, пока сопровождающий возился с засовом камеры. – Широко живете. Или, наоборот, узко, стесненно. А это – обещанное кресло? Ну, в точь – электрический стул. Почему без контактов? Шлем, там, медная шина под ноги. Где подключения-то?
– Подключить не проблема, – буркнул конвоир, не отрываясь. Сооружение представляло массивный деревянный стул с прямой спинкой, жестким сиденьем и подлокотниками из брусьев. Сиденье, как и деревяшка подголовника, сильно потерто, на подголовнике – вообще вмятина. Широкие ремни с пряжками для запястий и лодыжек. Я потрогал ременные петли. Уж что не «Хилтон», то не «Хилтон».
Мрачное сооружение какое. И весь коридор с железными дверьми – мрачный.
После сержантского матерка сквозь зубы засов наконец лязгнул, и дверь отворилась.
– Уэлкам ту зе каземат? – весело спросил я. – А ничего у вас тут, симпатично.
Меня даже не удостоили коротким «Заходи!» – просто кивнули головой.
Я вошел.
Железная дверь захлопнулась.
Сюда, подумал я, ты вошел, а из собственной темы, кажется, на некоторое время все же сумел выскочить. Может, хоть высплюсь.
Хотя сильные у меня имелись сомнения, что я так-таки выскочил из своей темы. И основания для сомнений были.
Шконок, как это говорится, в хате всего четыре, по две справа и слева вдоль стен. Стены того синего цвета, который психологи называют «гнетущий». Лампочка яркая, одна, высоко на шнуре. Окошко, забранное досками, из-под которых ненавязчиво выглядывают железные прутья, – тоже высоко. А уж потолок...
И, наконец, контингент.
То есть – народ.
Один спал, укрывшись с головой, только торчали пятки без носок, на удивление чистые. Двое разговаривали. При моем появлении повернулись.
– О! – сказал тот, который с круглой, бритой недели две назад головой.
– Здорово, – сказал я.
– Здоровей видали, – отозвался второй, с фингалом. И потребовал: – Анекдот давай! Новый!
– А то мы – уже все, – дружелюбно пояснил круглоголовый.
Я не торопясь снял свой «от Бриони», покрытый засохшими брызгами клубничного десерта, от которых все еще приятно пахло, свернул, огляделся, кинул на свободный топчан. Сказал:
– «Народ не может позволить себе говядину, потому что на базаре только водка, и в разлив, и на вынос! Водка дешевле говядины, оттого и пьет русский мужик, от нищеты своей пьет! Книжку он себе позволить не может, ни Гоголя, ни Белинского, от невежества своего пьет!»
Было полное понимание, что еще вот-вот, и настигнет меня Неизбежное от насильственного разрыва в приеме поступательной системы моих девизов, чего – Неизбежного, а не системы девизов – я до сих пор берегся лишь потрясающим усилием воли, и настроение естественным образом падало.
Соседи переглянулись.
– Ты чего-то, земляк, не въехал. Тебя анекдот просили, а ты про грустное.
– Честь честью просили, – ввернул фингалистый.
– Зато правда! – сказал который под одеялом, так и не высунувшись.
– Да на х... она кому нужна, эта правда! – выразился Фингал. – Его просят вежливо, а он тут предвыборную агитацию разводит.
Круглоголовый смолчал.
– Предвыборную? – Я глядел не на них, а на восьмитысячный пиджак поверх казенно-мышачьего одеяла. Разницы, прямо сказать, немного. – Агитацию так агитацию. Легко. Вот: «Я считаю, что пост президента должен занять человек, у которого харю с похмелья в три дня не уделаешь. А разве такие есть среди нас?!» – И завалился поверх всей мануфактуры.
– Среди нас – точно нет, – поддержал меня мой укрытый союзник.
– Давай, браток, по-быстренькому что-нибудь свежее, – предложил, твердо ведя линию, Круглоголовый. Дружелюбие его таяло на глазах. Точнее – прямо в глазах его и таяло. Бывает, знаете, как заслонка опускается. А за заслонкой пусто. Или чего похуже, чем пусто.
Ну-ну, подумал я и для разгона рассказал «Это элементарно, Ватсон, вы – в цинковом гробу!». Прошло хорошо.
– Другое дело, – одобрил Фингал. – Давай еще!
Не поспать мне, подумал я и рассказал «Тс-сс! Это его бутылка!». Прошло еще лучше; еще бы – что может быть ближе нам сейчас? Следующий: «Гагик и Ашотик будут за тебя – так справедливо?!» – тоже ничего, но без особого энтузиазма, из чего я заключил, что межэтническая тема моим визави неблизка.
Тогда я собрался с силами и открыл общеупотребительный файл «Петька и Василий Иванович», файлы «Штирлиц», «Встречаются две проститутки», «Евреи», «Вовочка», на пробу – «Эй, Жир!». Такие как: «Английский юмор», «Ученые шутят», «Спорт и блондинки», не говоря уж о «Размножение инопланетян», – решил покамест не трогать. Я сомневался в коррелятивности их для данной аудитории. Кстати, одна из позиций «Эй, Жирика», или просто «Жира», зажгла в опустевших очах Круглоголового откровенно нехорошее. Это означает, что и контингенту социально-оздоровительных учреждений типа того, где все мы имеем честь находиться, не чужды свои политические пристрастия. И решил дальше не рисковать.
В глотке окончательно пересохло. Я откинулся на свернутый под затылком пиджак, закрылся рукой от света невыключаемой лампочки.
Неизбежное навалилось. Дело было даже не в ощущениях. Не в немощах тела – с ними я научился справляться. Дело было не в кружениях моего лишенного девизов к жизни существа, не в ломоте затылка, конвульсиях членов, которые должны случиться с такой долей вероятности, что против я бы не поставил и один к ста; дело было не в подкатывающей тошноте. Не в адреналиновой банальной тоске и нарушенном алкоголем ионном равновесии организма.
Дело было – в деле.
Я начал считать про себя, и отсчет, так уж мне было удобнее, шел в обратную сторону.
Странности.
Последняя странность – это как со мной разговаривали в этом... милом сердцу полицейском участке. Вообще вся продседура не так. Не остаются те же пэпээсники, что осуществляли задержание и доставление, вместе с задержанным и доставленным. Ну, предположим, смена, например, у них кончилась. И все равно. Натяжка. По норме – скинули в дежурку и уехали, у них своя работа, в участке своя. Далее. Предпоследняя странность – наручники... хотя это... я практически сам напросился. Это – ладно. Предпредпоследняя странность... нет, это уже потом – то, что определили вот сюда. А то не видно? Во мне ж девизы-то мои гуляли – ого-го! Не-ет, сначала этот дурацкий допрос: нарушаем, материмся, где документы, где неведомый друг, а главное – предложение сделать звонок. Это уж ни в какие ворота. Еще бы адвоката сами предоставить подсуетились. И наконец, то есть в смысле – самое первое. Серебряные колеса мои угнать – это еще о-очень постараться надо. Черта вам, просто так я бросил! Это уж как инстинкт, как «Первая напросыпная» моя. Документы в машине оставил – да. Так потому и оставил, что кто ни попадя в тигренка не залезет. Форт Нокс, наверное, легче взять. Вместе с горой, в которой он. И патруль рядом, как назначенный. Про утренний – собственно, дневной – звонок я не буду думать вообще. Совсем. А также – где был скотина Бык, когда меня крутили прямо на площади? Где был? Там же и был, где ж ему...
А обвальное появление на маршруте всякого рода случайностей и нестыковок, оно означает что? Оно означает то, что покамест, Навигатор, ты ведешь себя правильно, и на финише маршрута тебя, возможно, даже и похвалят. Если к цели выйду. И жив останусь.
Охо-хо, жизнь моя... Иль ты приснилась мне?! – вскричу я гневно...
– Э! – меня толкнули в плечо.
Круглоголовый и Фингал лежали, отвернувшись. Ко мне подошел тот, что прежде был укрыт одеялом. Он был взъерошенный, небритый, со свежеразбитой физиономией. Ого, подумал я.
– На! Только тихо, – шепнул Небритый, и я осознал, что в плечо мне тычется неполная четвертинка, захватанная и грязная, и плещется в ней непонятная жидкость без цвета.
– И здесь люди живут, – только и вымолвил я, беря непослушными пальцами склянку с предполагаемым эликсиром жизни. Или забвения, мне было все равно в тот момент.
– Не-а. Какие тут люди. – Небритый посмотрел отчего-то на свои босые ноги и выдал сентенцию, показавшуюся, ей-богу, достойной, чтобы остаться в анналах: – Смеяться над людьми не надо. И огорчать и обижать людей не надо. И убивать людей не надо. Пусть ходят. Они ж не виноваты, что они – козлы!
При этом устремил взор от отросших собственных кривых ногтей к лампочке на шнуре, заменявшей нам солнце. Как буд то видел он то, что не видно другим, и слышал то, чего не слышат другие.
У Небритого тоже был свой катехизис.
– Ага, – кивнул я на всякий случай и, приготовившись выдохнуть, однако возразил: – Не все козлы. Через одного.
Потом взболтнул мутную чекушку и...
Глава 7
На волю! В пампасы!
А жабо – что нам жабо! Мы уже и без жабо – лыка не вяжем... Вен. Ерофеев «Москва – Петушки»
...немедленно выпил.
Вот только не надо сразу про плагиаты, заимствования и прочие неблагородности! Не надо. Никогда, слышите?! Никогда! Если и обнаружит чей недремлющий глаз какую-то аллюзию, знайте: лишь из искреннего уважения к великим предшественникам появилась она, а не из мелкопакостного желания потихоньку стырить и себе приписать! Да ведь ее еще увидеть и распознать надо, аллюзию ту...
Честным приходится быть хотя бы перед самим собою, а честность, в частности (ну, не из первых каламбур, так что же теперь – не жить?!), честность – это когда берешь себе за непреложное правило не выдавать чужих слов за свои. Не лямзить. Слов. Вещи ценные или, там, предметы первые подвернувшиеся, если по клинике клептоман, – пожалуйста. Финансы, они же средства оплаты, они же тугрики-леи-дублоны, – по-моему, со времени изобретения денег все только тем и занимаются. Мысли и идеи – вообще чем дальше, тем больше, потому как поголовье растет, на все пустые мозги не напасешься, а умным каждому охота прослыть.
Но Слово!
Вопреки расхожему мнению, Слово вам не воробей. Не склизкое какое-нибудь насекомое. Слово Сказанное, а в особенности Слово Написанное, пусть на заборе, – это, граждане, документ! Свидетельство эпохи. Живее всех живых. Всех вождей, всех пирамид, стальных городов и той палладиево-плати-новой пластинки, которая, по слухам, уже летит себе где-то за пределами нашей маленькой Солнечной системы, неся сведения о человечестве, как будто они, эти сведения, где-нибудь когда-нибудь кому-нибудь будут интересны...
Слово есьмь бич и Слово есьмь мед, Слово – воскресение и Слово же – геенна огненная. Слово – высочайшее просветление и Слово – гнусная бездна!
Вначале было Слово, и Словом же, уверяю вас, все это и кончится, причем миг тот все ближе и ближе.
(Не знаю, правда, для кого я это говорю, но тех, кто потрудился рассмотреть вышесоставленные слова, не особенно пропуская, – тех хочу обнадежить: до полного распада еще далеко. Все как-то в обесцененном, отрухлявившем мире получается нам выворачиваться, и посему надежда живет.)
Вот, значит, выпил я, и воистину спасительным оказался тот глоток. Тем более что в залапанной грязной посудинке оказалось не что-нибудь, а чистый спирт. Не ректификат и не пищевой «люкс», хотя кто их, «люксы», пробовал, но вполне приличный. Губы осушило и в глотке прижгло сразу. А кислинки, означавшей бы недостаточную крепость, либо ацетонной отдачи технических сортов – их не было.
Не клубились сто десять с тремя четвертью граммов в моем пищеводе, не гуляли туда-сюда вверх-вниз, не пришлось мне морщиться и сдерживать тошноту, чертыхаться и сквернословить, а наоборот, упало моментально и легко, явилось в масть и ко двору.
И душою я очистился и сердцем окреп. Только голос маленько сел, но и это прошло во своевремении.
Однако сразу же, неизбывным сопутствием повисло в синей мрачности вытрезвиловской камеры призрачное полотно с вытканными улицами и крохотульками отдельных домов. И уже точно и отчетливо, властно потянуло меня к южной, примыкающей к реке и порту части невидимой простым человеческим глазом паутины. В самом низу общего плана влекущая точка этак-то находилась. Хотя покамест не точка даже, а размытое пятно.
Я решил внимания не обращать и отмахнул видение, как липкую нить, сморгнул, как слезу набежавшую.
Да ведь и слеза набежала – от спирта.
– Нормально? – все так же шепотом осведомился Небритый. – Запить вот нечем. Волки даже в сортир не пускают. Ты запиваешь? Я – нет.
– Я тоже нет, – просипел я, – нормально и так. Спасибо.
– Во! А то я гляжу – ты мучаешься...
– Как сюда-то пронес?
– А в штанину. – Он ухмыльнулся краем рта. Губы у него были как оладьи, глаза прятались за синяками. – На шмоне курканул. Колеса прям с носками сдернули, а малую (он произнес на «у») не заметили. Нет, ты скажи, ну носки мои им на кой? Нюхать?
Я поискал, куда деть бутылочку. Небритый деловито упрятал глубоко под топчан, и там звякнуло.
– Не мы первые.
– Колеса, говоришь, – сказал я, переживая спирт, – ну, мы с тобой тогда два брата-акробата. Товарищи по несчастью.
Он некоторое время без вопросов глядел на мои английские «Чёрч», а потом, видимо, решил не вникать.
– Тебя – где? – осведомился наконец добрый самарянин. – Меня ващ-ще возле подъезда! Вышел, ну, через дорогу, у нас на Второй Поречной, на той стороне, в доме квартира, торгуют, ну, этим делом. – Небритый показал под топчан. – Ты не думай, не отравишься. Проверено.
– Да я не думаю, – говорю, – вообще.
– Во! И чего меня дернуло тормознуться, глын-нуть... Я на тротуаре стоял, – зачем-то пояснил он, – в тапочках.
Он сказал – «Вторая Поречная», и это сразу запало мне на слух. На призрачной кисее эта сломанная дважды черточка, повторяющая изгиб реки, лежала среди огромных пакгаузных застроек, мелких частных домиков и двухэтажных строений забытого года. Отсюда не очень далеко.
– Люди в Лондоне, – говорю, – голяком посреди города ходят. На газонах лежат. И в Париже. И в Москве. Сам видел.
– Так то в Лондоне! И на газоне. А я тут. В тапочках и на тротуаре. У волков, у них, ить, тоже план. А я из горла и не запивая. Взяли...
– Это они тебе навешали?
– Это Колян, сосед. С ним с утра... А после помирились. Он и денег на новую дал... А теперь – что?
Вдруг стало что-то настораживать в нем. Или это спирт проникал во все клеточки, пронизывал мембраны, замедлял нервные импульсы, и Тревога и Подозрительность, отпустив тело (судороги пальцев прекратились), перетекли в мой разум, обострили и ожесточили его? Тесный злой сумрак, в котором я пребываю... давно пребываю уже, не позволяет верить в искренность намерений и добронаправленность поступков...
– В одну харю жрете?
Круглоголовый глядел на нас не мигая, так глядел, что я уже начал приподниматься, и неизвестно, что было бы дальше, но в гулкости коридора там, за стеной, пробухали шаги, грохнул засов, и всунулась голова без фуражки:
– Иди, – сказала голова, но, к удивлению, не мне, уже ожидавшему чего-либо в этом роде (потому что – пора?), а Круглоголовому.
Он прошел на выход, как будто нас с Небритым на свете не существовало.
– «Сердце исходило слезами, но немотствовали уста»! – сказал я, как мне показалось, к месту.
– Это ты зря, – ответил Небритый; он уже сидел на своих нарах, – знаешь, он – кто? Он – Серый.
– Да я вижу, что не светлейший. Серятина сплошная, даже «Ку-курва, где ж твой муж?!» не знает.
– Он все Поречаны держит. Я даже не знаю, как это его – и сюда... Бывал у нас на Поречанах?
– Я нездешний, – сказал я, все еще глядя в закрытую дверь, на квадратную, тоже закрытую, дверцу «кормушки».
Прошло минут пять. Небритый спрятался, как улитка, под свое одеяло. Фингал захрапел. Спирт гулял у меня по венам и рождал всякие мысли. Мыслям же способствовала и младенчески-розовая пятка Небритого, вновь выставленная к обозрению, и я даже слегка поразбирался в вывешенной предо мною карте этого города и, соответственно, в собственных ощущениях, которые эта картина вызывала, и поэтому почти не успел соскучиться, когда наконец зазвучали шаги, не те, другие, и всунувшийся на сей раз Круглоголовый с прежней дружелюбностью поманил меня.
Он даже улыбался вполне приветливо, как родному.
– Один не пойду, – сказал я. – Без вот этого. – И указал на розовую пятку.
Круглая голова без слов убралась, но дверь оставалась приоткрытой.
– Эй! – тихо позвал я. – Собирайся с вещами. Выпускают.
– А? Чего?.. Чего – выпускают? Выпускают утром. А щас...
– Давай-давай, – подогнал я, вставая и почти силой раздвигая перед собой кисею, – мне некогда, я и так тут у вас задержался.
Он крутил башкой, мотались вихры. Перевел запухший взгляд с полуоткрытой двери на меня.
– Не пойду! – решительно заявил. – Куда мне ночью? Волки опять посадят, пристегнут... – Его передернуло.
Я взял его за плечо, распахнул тяжелое железо, вывел Небритого в коридор. Мы прошли к барьеру. Здесь Круглоголовый о чем-то говорил с дежурным. И был еще капитан, который меня допрашивал. Они все переглянулись, но я предпочел не заметить.
– Обувь, – сказал, – гражданину верните. Или возместите чем-нибудь. Не босяком же ему по лужам чертить. Босяком, – уточнил я, – прошу не путать.
Ух, и крепок же спирт у Небритого! Ух, и чистый же продукт!
– Попить дайте, – сказал я, и, пока я пил, пока, не возразив ни звука, искали Небритому тапочки, пока, проливаясь в желудок, тухлая казенная водичка разбавляла там, внутри, съежившийся в слизи комок це-два-аш-пять-о-аш, картинка моя, иным не видимая, так же медленно и плавно рассасывалась в прокуренном милицейском помещении и наконец благополучно рассосалась. «Стакан-ластик» – он не всегда должен содержать собственно спиртное.
На воле шел дождь и было темно. Впрочем, посветлело, как только мы втроем плечом к плечу вышли из мрачного двора на проезжую улицу под фонари.
Я ощупал в кармане приятно непохудевший бумажник, возвращенный мне. Небритый в тапочках («Во! – сказал, когда подали, – мои! Кровные!») дрожал рядом. Круглоголовый оглядывался. Он явно чего-то или кого-то ждал. Я – тоже, но главного я не дождался. Мне почему-то казалось, пока нас выпускали, что и тигренка свистнутого – свистнутого ли? – мне сюда же подгонят, ан нет.
Тогда я толкнул плечом этого самого Серого:
– Где тут у вас поближе крематорий?
– Ты! Коз-з... какого крематория еще тебе?!
– Ну, оазис. В котором сгорают время, мысли и воля. Отпразднуем условно-досрочное? Спрыснем свободу?
Он – я видел это в мокром свете фиолетовых фонарей – снова начал медленно сатанеть, но усилием загнал чувство вглубь.
– Тебе вообще – куда? – продолжал я; вот черт, и этот, плотный, коренастый, а все-таки на какой-то паршивый сантиметр, но выше меня. – Если тебе туда, то нам, – махнул, не глядя, – в другую сторону.
Небритый не выдержал откровенной моей наглости и стал бочком-бочком отходить. Я поймал его за рукав: «Стой».
– Ты зачем взял этого придурка? – кивнул на Небритого Серый.
– А черт его знает, – ответил я. Честно ответил. Я действительно не знал. Ну... почти не знал, скажем так. Не хотелось оставаться один на один с этой ночью, с этим маршрутом, с этим городом. С этим Серым, если угодно. То, что угнанного джипа не оказалось, подтвердило мои опасения.
Возле нас, разбрызнув лужу, тормознула «Тойота», черная, как и ее стекла. Распахнулась дверь, но никто не вышел.
– Дальше его потащишь? – зло прошипел сквозь зубы Серый. – Мне он не нужен.
– Мне нужен. – И, не обращая внимания на забормотавшего Небритого («Да я, мужики, я – ничего... я дойду...»), втиснулся сам и втиснул его на заднее сиденье.
Круглоголовый что-то сказал водителю, плечистому, как он сам.
– Не-е, – сказал им я, похлопав по спинке сиденья, – сперва в кабак!
Серый отчетливо выматерился, а потом буркнул что-то еще, и мы рванули.
– Слышь, друг, тебя хоть как звать-то? – шепнул рядом Небритый. – Я – Санек... О! Да ты ж там костюм забыл... ну, пиджак! Тормози их, вернемся, заберем! Хороший пиджак, ну, я ж видел. Постирать если.
И только тут я понял, что я – такой же, как и он, мокрый, дрожащий от промозглого холода, и никакой обогреватель меня не согреет, и никакое тепло не вынет из груди ледяной Неизбежности, а один лишь девиз мой на сей случай жизни: «Обстоятельствам – нет!» Но не было под рукой ингредиентов, как не было уверенности, что найду все потребное там, куда, может быть, везет меня этот Серый. Хорошо бы – на свои Поречаны, которые он «держит». Хорошо бы это было правдой. Хорошо бы.
Вот выпью, подумал я, и увижу, где нахожусь.
