Текст книги "Искатель, 2008 № 08"
Автор книги: Станислав Родионов
Соавторы: Владимир Анин,Николай Полунин,Журнал «Искатель»,Кира Вельяшева,Владимир Куницын
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)
Вслух сказал же:
– Вернешься, Санек, – пути не будет. Плевал я на пиджак... – Завершив, по своему обыкновению, из святого источника: – «А жабо – что нам жабо! Мы уже и без жабо – лыка не вяжем...»
Да-да, та самая фразочка, вы правильно поняли.
Глава 8
Небесное и земное
И было все, что может пожелать человек, то есть решительно все, от разливного пива до бутылочного.
– На брудершафт, ребятишки?
– На брудершафт. Вен. Ерофеев «Москва – Петушки»
Машина расплескивала небесную воду, сделавшуюся на краткое время земной, асфальтовой водой, чтобы вот-вот стечь в реку, а там – в море, а в конце концов вновь стать, возвысясь, Водой Небесной и сочетаться с женихом своим, Небесным Воздухом, а нам на маленькой сморщенной черной Земле, наш удел – Огонь; и в нем сгораем...
Вот! Видите? Опять! Что значит вовремя не принятый девиз! Опять она, эта правда! На кой, как выразился Фингал, очередной камешек под колесом моего маршрута, она нужна-то?! Разве поможет она небритому Саньку, которого потрясывает не столько от недостаточной опохмелки, а от страха и непоняток: куда везут? зачем везут? почему этот нездешний мужик в пиджаке... то есть без пиджака уже, почему он такой наглый? почему его слушается сам Серый? почему из трезвиловки выпустили вот так вот неправильно, прям посреди ночи?.. Помогут скрещения Стихий тому же Серому, в круглой, как шар, бритой башке которого тоже каша из непонятностей (их-то я мог примерно определить), и злость, и наверняка что-то еще?.. Помогут тем, кто сейчас живет, дышит, спит, пьет, мечтает, совокупляется, вожделеет, томится, грустит, ржет, рыдает, просто тихо ждет смерти и в этом городе, и в тысячах городах других, по берегам других рек?.. Помогут ли они мне с моими неумолимо истекающими двадцатью четырьмя часами?..
Кстати, о времени. Было еще не очень поздно, и, пока проезжали более-менее центральные районы, на автобусных остановках можно было видеть девчонок в мини-юбках и высоких сапогах.
– Берем парочку? Или одну на всех? Спонсирую! – Уже из чистого озорства я прихлопнул бумажником, но не по спинке сиденья Серого, а – водилы. Имея, правда, некий умысел.
И умысел мой нехитрый не замедлил сбыться.
– С плеча только веник цеплять, – гоготнул тот, и лица я его не увидел, и, забегая вперед, скажу: и не суждено мне было увидеть. – Дома своих навалом. С дровами в лес...
– «И вокруг столько трипперу, что дышать трудно», – поддакнул я, радуясь случаю напомнить о прекрасном.
– Спрячь лопатник, ты! – рявкнул Серый. И парню за рулем: – А ты завали хайло! Начищу обоим!
– Меня всегда убеждали убедительные доводы, – кротко согласился я, хотя из несколько другой оперы.
В окошко смотреть стало решительно не на что. Одноэтажные улицы освещены скупо. Река, наверное, где-то уже рядом.
Дорога развернулась площадью и ею же закончилась. Ошую разлегся сверкающий стеклянный магазин под длинной пятиэтажкой, одесную – желтый дом с белыми гипсовыми колоннами, острым фронтоном и без окон. Имелся также багрово светящийся, как уголь, плотно завешенными изнутри окнами параллелепипед, и из него неслись звуки и вопли музона.
Дальше лежала тьма. В ней заблудились несколько красных, белых, зеленых огоньков.
Ага, подумал я.
– О! – шепотом прокричал Санек у меня под рукой, – он и есть! А говоришь – нездешний. Я сразу понял...
Мы вышли из машины и завернули за угол багровой стены. У высоких ступеней припаркован десяток иномарок. Их освещал сине-зеленый свет от гнутой надписи: «Оазис».
Я хмыкнул:
– Веди нас, хозяин достойный, праны подай нам, воздымем мы кубки во славу богов олимпийских и дома сего!
– Базарь, базарь, – процедил Серый сквозь зубы, не глядя на меня, – щас ты там побазаришь... А ты, слышь, убогий, вали отсюда, последний тебе раз сказано!
– Нет, – уперся я, – Санек со мной!
– Дык, мужики... я, правда, того... я как-нибудь... Холодно в рубашке...
Короткий, как кот лапой, удар. Да много ли надо пьяному – от небритого Санька только тапочки взлетели, а сам он кряхтел и охал под ближней иномаркой.
Кончилось фото, думаю, началось кино. Сделал движение, но тут мне в поясницу уперлось что-то такое убедительное, что порыв мой угас, не начавшись.
К нам спешили от входа двое плечистых в кожанах. Серый помахал им.
– Убери ствол, – тихо проговорил я, не оглядываясь, – а то я ваших телок не попробую. Или хоть посмотрю.
Твердое убралось.
– Не прыгай, вот и посмотришь, а может, попробуешь.
Этот парень казался более миролюбивым, чем Серый. Впрочем, у них не разобрать.
Я полез в бумажник, на ощупь определил купюры: наши, и попросил:
– Не трогай его больше, дай ему... хоть сколько. И отпусти, а?.
Бумажки исчезли.
– Хоть сколько, – передразнили из-за спины, – с бакланов не тянем. Сопли подберет и пусть валит. Иди, куда сказали.
Внутри, куда меня провел один из кожаных вслед за по-хозяйски заспешившим Серым, было много всего. Но – и мне не стыдно в том признаться – при виде барной стойки я только что не облизнулся.
Она сверкала цветами радуги и манила соблазнами земли и неба.
– Вы – люди! – сказал я от всей души. – Делайте со мной чего хотите, но сперва мы выпьем.
А сам лихорадочно соображал, что же это такое минуту назад нащупал в бумажнике.
Твердое, прямоугольное и никак не похожее на любое из того, чему там полагалось быть. Постороннее.
Глава 9
Средь шумного..
И тут мне встречается бабонька, не то чтобы очень старая, но уж пьяная-пьяная... Вен. Ерофеев «Москва – Петушки»
Провожатый толкнул меня на табурет у стойки, мимоходом спихнув оттуда кого-то, крикнул потному бармену: «Давай чего скажет!» – и растворился. Мне сразу стало очень хорошо.
Мне стало очень хорошо, и я на языке жестов принялся объяснять, чего мне, собственно, требуется, и что с этим, требуемым, делать, и в какого рода емкость наливать. По ходу дела очи бармена растворялись шире и шире, он даже взглянул куда-то поверх моей головы, словно испрашивая подтверждений вменяемости клиента, и, видно, там подтверждений не получил, однако, после некоторого колебания, продолжил работу по моим указаниям.
Это тоже было хорошо. Значит, меня как привели, так и бросили в питейный рай, потому как – куда мне, действительно, деваться отсюда? Чем не жизнь?
Ну а уж когда я выпил без остановки, с краев до дна, отложив, как ненужное, соломинку, слизнув с губ последние капли, благодарно кивнув, показав пустое вместилище, ткнув пальцем, мол, повторить, – вот тогда у мужика за стойкой не скажу волосы дыбом встали – вставать почти нечему, – но характерная улыбочка промелькнула.
Да, на первый взгляд, смесь страшноватая. Даже не зная ингредиентов, просто по цвету. Вроде нефти с касторкой. Между прочим, на вкус тоже. Но мне необходимо было встряхнуться, и поэтому девиз «Все наверх!» был в данный момент наиболее востребованным. Я и заказал двойную, противу обыкновенной, порцию. По моей личной классификации, что девиз, что порция – все одно, тут дело не в количестве как таковом, ну да это совсем уж тонкие тонкости...
Теперь можно было повернуться к залу.
Зал был длинный, как тоннель метро, и уютный, как дровяной сарай. Народу много, народ примерно одинаковый. Достаточно темно, хотя, в общем, видно. Заканчивается тупиком, где темно совсем. Серого я различил примерно там, в темноте, причем спиной к стойке, а следовательно, ко мне. Столики по сторонам общего прохода в перегородках типа усеченные купе-плацкарт, не доходящие до плеч сидящих. Короче, дизайнеры по интерьеру отдыхают.
Что мне надо, я углядел; «Все наверх!» уже начал действовать.
– Эй! Ты чей? – Голосок пробился сквозь ритм и лязг, рядом завозились, ноздрей моих сквозь жар, и пот, и дым (о, где ты, антитабачный закон?!) коснулась, будто нежный лесной ручей, линия «Эгле».
– Угости, дяденька!
У нее было простое и, кажется, довольно милое курносое русское личико, и никакими ухищрениями она его пока, в силу юности, не могла закрасить.
– У тебя все еще впереди! – прокричал я ей, перекрывая поездку «киборга в Выборг». – Все главное и заветное! Скиряешься – и считай, жизнь удалась!
– Чиво?
– Ничиво!
– Ты с Серым пришел?
– Он меня привел.
– Так ты заезжий?
– Как ты догадалась?
– Чего пьем, заезжий дядечка? – Нетвердые пальчики (вот он, тремор, вот он, родимый!) обхватили емкость с новой порцией нефти с касторкой, черно-лиловые губки вытянулись, ловя гуляющий край стекла. – Уй! У-ух-х!
Едва успел я подхватить «Все наверх!», отодвинул подальше.
Девчонка зажимала рот, в глазах ее – зеленых, что ли? за склеенными ресницами не рассмотреть – плескался откровенный ужас.
– Это... это чего? Бензин? Ты это пил?!
– Это тринитротолуол, только расплавленный.
Бумажник с неизвестным твердым квадратиком жег мне ляжку. Серый там, в глубине зала, кажется, заканчивал свой разговор с кем-то, кого я со своего места видеть не мог. Во всяком случае, оглядывался уже дважды.
Я сделал знак бармену, указав на девчонку.
– Я-то заезжий, а вот ты – чья?
Она ответила не сразу – запивала шампанским. Икнула.
– Я... пока вроде ничья. Хочешь, твоя буду?
Удивительно быстро на нее подействовал алкоголь. Даже слабый. Или обкуренная до.
– Тебе который годок-то?
Она высунула язык, вполне розовый язычок меж черных губ, и быстро-быстро повертела им.
– Чего еще – это ко мне. Или к тебе... ик!.. заезжий. Тут негде. Хочешь – встояка... ик! – И она снова повертела языком.
– И все, значит... Ну а это – где? Только помаду убери, я отмывать не собираюсь. Жена скажет – по негритянкам пошел...
А поверх полутемного, сизого от дыма зала уже проглядывала тонкая кисея, и теперь там, где я в данный момент находился, на Поречанах этих, туда, ниже, к реке с блуждающими огоньками барж и неподвижными бакенов, в темноту складских кварталов, – туда мне было, туда...
– Ты, дяденька, мальчик? «Где»! Где обычно. – Пальцы, вдруг утратившие всякий тремор, обхватили мое запястье так, что я тут же вспомнил недавние наручники. – Полтинничек, учти, дядя, В случ-чё тут ребята наши...
– Погоди. – Я достал бумажник.
– Да ладно, потом.
– Я не тебе, я за выпивку.
– Успеешь дать, тут выход один, мимо не пройдешь...
Я все-таки положил купюру рядом с ее пустым бокалом и моим нетронутым девизом.
К туалетам надо было пройти за портьеры, повернуть и еще раз повернуть. Навстречу нам попались девица, похожая на мою, и малый с сытой мордой.
– Погоди, погоди, это же дамский...
– Да какая тебе разница!
Она стирала с губ черную краску практичной на все случаи «Олдэйз», а я проверил запор изнутри кабинки. Потом усадил девчонку на унитаз и стиснул горло так, чтобы прекратить доступ воздуха. Левой рукой. Кинул короткий взгляд на лежащее в ладони правой руки.
– Не вздумай вопить, – шепнул доверительно, – сирены ментовские слышишь? (Она кивнула, сколько могла.) Отпущу – не заорешь? (Отрицательное трепыхание.) Смотри у меня!
Я дал ей дышать, но совсем не отпустил. Приподнял и, подсунув правую руку ей под попу, выкинул квадратный кусочек картона и нажал педальку спуска.
Сирены уже заливались вовсю – ну прям тебе Голливуд.
– Это... за... тобой?..
– Это для меня. Тут правда нет другого выхода, кроме как через зал? Ну! Быстро! Кухня какая-нибудь, подсобка, кабинет заведующего? С окном. Это ж столовка бывшая, нет?
– Я... н-не знаю... Дяденька, не бросайте меня, мне нельзя в ментовку... в милицию то есть.
– Ага, вспомнила слова человеческие, поречанка-поречаночка.
Специфического шума с воплями и взвизгами из зала еще не слышалось, но кто там ехал в Выборг – он заткнулся. Синеватая сепия перед лицом колыхалась, но виделось сквозь нее сносно.
– Ладно, пошли.
Я осторожно выглянул сперва из кабинки (в соседней возились), потом из туалетной комнаты в коридорчик (никого). Девчонка тащилась за мной как приклеенная, но теперь уже держал ее я, и все это продолжало напоминать сцену из пошлого боевика, где герои бегут через сортир. С удовольствием бы я ее бросил, да нельзя.
Теперь нельзя – когда я прочел всего-навсего шесть слов с карточки.
Ну вот, и из зала донеслось...
– Это – куда ведет?
– Н-не зна...
Дослушивать я не стал, просто вышиб ногой узенькую дверь. Тряпки-швабры-ведра.
Нет, не может быть. Из любого положения всегда есть как минимум два выхода, и третий запасной, и четвертый – на тот свет. Не-ет, отцы, мы так не договаривались. Ишь ты вам – «не пренебрегайте случайностями»! Понапишут же. Где опять этот беззубый кастрат, а?! Впрочем, если бы выхода действительно не было, он бы как раз появился...
Выход в прямом смысле выпал на меня, когда мы с девчонкой притаились за портьерой перед залом, в котором уже, разумеется, шуровали. Свалился выход из незаметной ниши сбоку и сказал неожиданно интеллигентным голосом:
– Ты чё, в натуре, баран, ну ты не въехал? Т-ты ч-чё-ооо... – И продолжил движение, и упал бы с ненужным грохотом, если бы я по-братски бережно не положил на пол.
Переступив через, мы очутились в крохотном коридорчике, этаком аппендиксе, где троим тесно. Но нас-то было всего двое, и, главное, здесь была еще одна дверь. А за ней помещение с нормальным человеческим окном. Зарешеченным, но не по-современному, а решеткой из тех, что я назвал бы раритетно-провинциальной. От маленькой четвертыжружности в углу расходятся веером прутья.
– Держи дверь!
Света от уличного фонаря за углом как раз хватало. С первой и второй рамами я справился быстро. Оборвал проводки сигнализации, нуда теперь один черт. А с решеткой пришлось попотеть. Я взялся... Натруженные в схватках с жизнью, умелые руки мои... Готово!
– Пролезешь? Давай следом! – А сам думаю: где? где ты, мой спасительный девиз «Все наверх!»? Для чего я тебя бросил там, среди чужих людей, так и не притронувшись ко второй двойной?!
Первый этаж оказался неожиданно высоким, и я здорово ушиб колено.
– Ловите, дядечка!
Она была нетяжелой, зато крепкотелой, и все, что требуется, у нее имелось в достаточных количествах. Что ж, вот и дополнительный бонус мне, подумалось мельком.
– Ой, чего это!..
– Не ори, дура.
Окно выходило в закуток заднего двора, и хотя с противоположной, фасадной, стороны «Оазиса» слышались всякие неприятные звуки, здесь пока никого не было.
Кроме трупа.
Что это труп, перетащенный сюда, в чернильную тьму, отсекающую свет фонаря, что заглядывал в спасительное окошко, я определил на ощупь. Он был в куртке, и это было кстати. Не рассекать же в рубашечке под вновь заморосившим осенним дождем.
Я стащил куртку с тела.
– Зачем вы его тянете, пусть себе валяется, пьяный. Убегать надо...
– Тихо.
Я не собирался выволакивать его на свет целиком, мне нужно было лишь взглянуть на его лицо, чтобы убедиться... Я убедился, но лица, как я уже говорил, увидеть было не суждено.
Его не было.
Стертая, как на наждаке, плоть еще сочилась черной кровью, шея неестественно вывернута, позвонки сломаны.
– О-о-ой...
– Тихо, сказал. И не вздумай теперь удрать от меня. Во мне одном твой шанс. Если что раньше было, теперь «мягкого» повесят. Знаешь, нет трупа – нет дела, есть труп – есть дело...
Ногой я откинул голову трупа в темноту, натягивая куртку. Я узнал ее по характерной выпуклой вставке на спине и на плечах. Это был водитель Серого.
Мы с Серым прошли внутрь почти сразу. Двое охранников у входа – тоже. Больше на паркинге перед «Оазисом» не оставалось никого, кроме него, пугавшего меня пистолетом, да копошившегося где-то под машиной небритого хлипкого алкаша.
А пистолет вообще не тронули – оттягивает карман.
Глава 10
Наяву и во сне
А она взяла – и выпила еще сто грамм. Стоя выпила, откинув голову, как пианистка. Вен. Ерофеев «Москва – Петушки»
«Оазис» примыкал углом к пятиэтажке, единственной, должно быть, на всех этих Поречанах, и из надежной тьмы переулка за нею я, почти не скрываясь, мог наблюдать за происходящим.
Выводимые и запихиваемые в подогнанный автобус персонажи уже не казались теми симпатичными посетителями, какими они были внутри.
– Как кино называлось? Ну, недавно по телеку? Про борьбу доблестных органов в тяжкие годины разрухи?
– Н-не... не помню. Пойдем, а? Пойдемте, дядечка. Хотите, правда ко мне пойдем, я тут близко. И родоков сегодня дома нет, в деревню отвалили...
– Они – в деревню, ты – на промысел... Дядечки, миленькие, усатенькие, мы – блоковские Незнакомки, хочете, идите с нами, мы вам покажем электрические сны наяву! – пропищал я противным голосом.
Девчонка даже всхлипывать забыла. Отпрянула, как от гадюки, насколько позволяла длина наших двух рук.
– Тогда отпусти, козел! Отпусти, говорю, чего пристал! Больно! Я кричать буду!
– Давай-давай, – проговорил я рассеянно, не отрываясь от площади, где начали разъезжаться, – кричи-кричи, внимание граждан привлекай, глядишь, и наряд вызовут на подмогу слабой девчушке перед маньяком-насильником. Ты ж меня не знаешь, кто я таков, откуда, с какого боку припека, а тебя, я чувствую, тут каждая собака... Учти, девочка, я писатель не местный, попишу – и уеду, а тебе тут жить.
Спектакль на площади был показан, что ни говори, красочный, эффектный, а вот со зрителями оказалась напряженка. Хотя, может, оттого, что отсутствовало должное шумовое оформление. Сирены... что сирены, повыли – и ладно, а вот кабы пострелять, припомнить кабы горяченькие девяностые... Так или иначе, из партера, похоже, смотрели только мы с девчонкой. В пятиэтажке даже окна многие потухли с появлением сразу большого количества казенных машин. Или из темноты виднее? Я тебя вижу, ты меня – нет, да и пуля шальная не залетит.
Все ругаем низкопробное «мыло», а хоть приучили народ к правильному поведению в разного рода эмердженси. За десять лет. Глядишь, еще через десять лет на уровне инстинктов впитаются сценарные схемы решений внутрисемейных коллизий.
«Мне нравится мой народ, – не удержался я, – я счастлив, что вырос и возмужал под взглядами этих глаз. Что бы ни случилось с моей страной, эти глаза не сморгнут. Им все божья роса...»
Уважаемые! Призываю всех и каждого не повторять моей ошибки! Разговаривайте вы, пожалуйста, с людьми на близком им языке! Не умничайте! Не старайтесь казаться отстраненнее, чем вы есть! Даже если очень противно...
– Ладно, пошли. К тебе. Проплачу по таксе и сверху добавлю. Только вот что. Давай-ка сперва найдем...
Тут я заметил, что на девчонке лишь тонкая какая-то кофточка, вся промокшая насквозь. И какие-то джинсы. То есть я раньше видел и тем более в руках держал, да как-то забылось.
А сама ни гу-гу. А я в куртке непромокаемой.
– Иди сюда, – распахнул свободную полу.
– Не пойду.
– Не понял... а. – Я привлек ее силой. – Ты не мертвых бойся, ты живых бойся. Скажи-ка мне вот что. Первое: как звать? Оксана? Хорошо. Второе... да чего ж тебя так колотит-то, погоди, решим вопрос... Второе: где у вас тут ближайший ночной? Согревающее необходимо, согласна? Оно же микстура от головной боли. Вот-вот, и я бы не отказался...
А мы уже шли безлюдными переулками, заборами, брешущими из-за заборов цепными собаками, тьмой, и мокрым холодом, и дождем, который существовал отдельно, сам по себе; шли сваленными у заборов кучами угля и просто бревен, и кучами чего-то еще, песка или опилок под пленкой; шли тяжелыми тучами в черноте над нами и над этим городом; шли запахом реки, и чем ближе к реке, тем дома за заборами становились солидней и добротней; а потом мы свернули, и к запаху воды примешались запахи солярки, и бензина, и ржавого металла, и дома сделались перекособоченными лачугами, и никто не встретился нам.
Не повидай я на своем перелетном веку множество разных городов и мест, окружающее могло бы показаться одним мрачным сном с ледяным ветром и листьями на асфальте, а потом – на сырой земле среди луж. Я вспомнил оставленный всего каких-то тридцать-сорок часов назад другой мир: хром и лак, и сверканье бокалов, и сверканье драгоценностей на женщинах; яркий свет и приглушенные полутона; разноцветье фишек и карт, и зелень столов, и – «Ставки приняты... ставки сделаны... ставки закончены...» И новую дорогу, и новую тьму, и ослепление от фар встречных траков, идущих связками по двое-трое-четверо...
А в какой-то момент – когда девчонка крепче уцепилась мне за руку, что ли? когда прижалась к боку, ища тепла? – в этот миг одна явь вдруг заместила другую, и уже то, покинутое, откуда я бежал, неудачно бежал, то оказалось не чем иным, как небылицей, сказкой из телевизора и гламура, сном о ненастоящей жизни, а это, мокрое и постылое, – жизнью подлинной, какая она есть, какой всегда была, какой ей быть и ныне, и присно, и во веки веков, аминь!
Все у меня не как у людей...
– Ой-ёй-ёй, отпустите, дяденька, больно! Я больше не буду!
– Чш-ш!
Я прикрыл ей рот ладонью и забрал из вывернутой руки свой бумажник. Прижалась она ко мне, ища тепла, как же.
– Ай, девочка Оксаночка, ай как нехорошо. С тобой по-человечески, а ты что? Ладно, не сержусь, проехали. Учти, поможешь мне – будут тебе денежки, не чета этим. Что здесь – мелочь... Значит, говоришь, нет поблизости ночного? Как же нам быть, когда душа жаждет, а тело слабеет? Куда ты меня вела? Правда к себе? Ну, ты дурочка, ведь меня первый раз видишь... Ну, не хлюпай, не хлюпай. Где у вас торгуют по ночам? Я же вижу, тебе тоже нехорошо.
– Во... во-от.
– Ну, пойдем, пойдем, сама постучишься, чужому-то не дадут небось, ага?
Я не вслушивался в ее переговоры со светящимся еле-еле окошком, лишь держался вплотную, отсекая возможность побега. И в дом, когда открылась дверь на деревянном крыльце и легла полоска света, не пустил. Только денежку дал. А потом принял тяжеленькую пластиковую бутыль.
Полторашки такие, чтобы кто знал из культурной публики, в народе моем любимом зовут – «чекухи». Чекушка – чекуха, понятно, да? От малого к большему. Все выше, и выше, и выше!..
Девчонка сунула мне шуршащий комочек.
– Это еще что?
– Как что? Сдача.
Тою же рукой, что кошелек вытащить хотела. Машинальным, знаете, таким движением, автоматически. Это видно, а если не видно, как сейчас, в темноте, то чувствуется, поверьте.
Господи! Сущий на небесах! Спаси ты меня и помилуй! Огороди от спеси и чванства, от снисходительной жалости и брезгливого любопытства горних высот к подножним болотам! Ничего не знаем мы о ближних своих, о дальних, о живущих бок о бок, выше и ниже, рядом и за горизонтом!
Но Господь, как сказано где-то в катехизисе моем, – молчал. Впрочем, я что-то зарапортовался...
– Себе... дурочка, себе сдачу оставь.
– Х-холодно, дядечка...
– И я к тому же. Без закуски можешь?
– Я по-всякому могу. У меня конфетка есть... вот. Только слиплась.
Ну вот тут ну никак не мог я ее не поцеловать, зассышку эту и минетчицу. Дитя своего времени и вечную юность мою. Как напоминание... неважно о чем. Напоминание.
Однако вспомнился мне и утренний хич-хайкер Федя, и я спросил, прежде чем глотнуть:
– Спирт?
– Не. Туг спиртом не торгуют. «Сам». Мы нарочно сюда ходим, чтоб не отравиться дрянью у цыган. Они димедрол мешают...
– Надо же, и тут до меня тральщики побывали, фарватер обезопасили. Ты зачем столько взяла-то? Не отравиться, так опиться, да?
Она – я ощутил под курткой – пожала плечами, а я... ну конечно – немедленно выпил! Вполне приличный самогон оказался.
И она, не вылезая у меня из-под руки, запрокинув растрепанную, мокрую, слипшуюся перьями головку юной поречанской бабетты из самой нашей посконной глубинки и провинции, окраинной, неумелой еще шлюшойки, – со мной за компанию выпила и она.
И по-прежнему от нее пахло туалетной водой «Эгле». Двадцать баксов за 50 мл.
Глава 11
Во сне и наяву
Разрешите задать вам один пустяшный вопрос. Разрешите спросить: отчего это в глазах у вас столько грусти?.. Можно подумать, вы с утра ничего не пили! Вен. Ерофеев «Москва – Петушки»
– Укрой меня еще чем-нибудь. Мне холодно.
Я огляделся в ее незнакомой комнате и, ничего не найдя впотьмах, набросил поверх одеял нашу общую куртку, а сам вернулся к окну. Пол леденил ступни, откуда-то дуло; я, голый, покрылся гусиной кожей, но это было даже приятно по контрасту с разгоревшимся вдохновенным пламенем внутри.
У окна стоял стол непонятной формы, на столе возвышалась темная чекуха и стакан, и была даже пригоршня тех же конфет, извлеченных девушкой Оксаной из какого-то хранилища в темном доме; свет при входе она включать категорически отказалась: «Ага! Чтоб каркалыга потом родокам настучала? Соседка, ну, бабка. Иди туда, не споткнешься, я сейчас...»
До скудного по разнообразию, но обильного по количеству стола было легко дотянуться, и это тоже приятно.
– Ну, вот представь себе, – сказал я, продолжая начатое, – ты – птица. То есть ориентируешься, как птицы в полете. Видишь все как бы сверху, даже то, что за горизонтом, не очень, хотя далеко. Джи Пи Эс с локальным покрытием такой, да?
– Чего? – буркнули с кровати.
Девушка Оксана лежала в самом темном углу, на тахте, оказавшейся неимоверно скрипучей, так что я даже не знаю, к чему была маскировка со светом, не только соседи, пол-улицы поняло, чем тут занимались. Девушка Оксана курила, сигарета манила светлячком. Я напомнил себе, что бросил два года назад.
Окно выходило на реку – дом стоял на обрыве, – и я сразу, лишь сориентировался, подумал, что недолго ему тут стоять, двухсекционному брусовому бараку, уж больно место хорошо. Ликвидируют со всем кварталом последних лачуг. Благосостояние растет...
Прочь низкие, мелкие мысли! Не река там, в необъятной черной широте, как в провале, а – дыра в четвертое измерение, в иную Вселенную, а я – демон Масквелла, и девиз «Все будет хорошо!» заполняет глоток за глотком топливные баки моего звездолета, я готов преодолеть Пространство и Время, готов к рывку в Неизведанное, невзирая на все связанные трудности и издержки, материальные и любого другого рода. Синевато-коричневая карта астронавигаторского маршрута плотно наложена на действительность плоского мира, и будущий путь среди звезд отчетлив и ясен, как никогда.
(Под обрывом и перед собственно берегом, довольно удаленным, кстати, располагалась обширная территория ангаров, проездов, длинных безоконных строений с бетонными стенами и плоскими крышами, колючей проволоки, вооруженной охраны, и где-то там были грузовые причалы и краны, но я уже не обращал внимания на эти мелочи.)
Я отрешился от земного. Я заглушил голод плоти при помощи девушки Оксаны, а на восстановление сил перед стартом мне было выделено специальное время, ибо следующие три слова с карточки (первые, если помните, были: «Не пренебрегайте случайностями») гласили: «Отсрочка пять часов».
Было, короче, время отдохнуть и расслабиться, прежде чем уносить Родину на подошвах своих сапог.
Я выпил девиз «Все будет хорошо!» и налил следующий: «Готовность раз».
– Неважно, что именно, – сказал я. – Главное, ты видишь то, чего не видят другие, видишь то, что спрятали одни от других. Можешь отыскать потерянное, вернуть утраченное. И находишь. И возвращаешь. И при этом никаких затрат, капитальных вложений в основные фонды. Разве что на девизы. Это раньше мы все ехали в одном поезде, одним маршрутом. Скажем, «Москва...», ну, тоже неважно. Ты тогда еще не жила. А теперь вы все ребята целеустремленные, и всяк в свою сторону. На собственных колесах. Что породило ужас траффиков, к которым страна оказалась не подготовлена, и это еще небольшое зло... впрочем, страна-то... она как лежала, так и лежит. И ты задаешь себе сакраментальный вопрос...
– Это клево! – перебили меня за спиной. – Найти, если чего потерялось. Я колечко летом куда-то посеяла. Знаю, что в доме, десять раз все перевернула, полный шмон, а не нашла. Может, найдешь? Если не врешь, дядечка? Дай мне выпить! – потребовала девушка Оксана капризно.
Я протянул, не оборачиваясь, свой «Готовность раз» и, когда она, профессионально выдохнув, вернула стакан, налил-таки себе и продолжил с места, где меня прервали:
–...сакраментальный вопрос: что делать? – задаешь ты себе...
Темнота в углу, светящаяся огоньком сигареты, уже была не темнота дешевой норы для потного перепиха, о нет! это уже был огромный зрительный зал, греческий амфитеатр, римский Форум, откуда сотни и тысячи глаз глядят и внимают, куда я, единственный не побоявшийся выйти к ним посреди гигантской площади сцены, бросаю свои алмазные пандекты...
– Бабло делать, дядечка, – сказал вокс попули с хрипотцой. – Это ж какие бабки можно нарубить! Если ты не втираешь, – повторила девушка Оксана. – Открыл бы фирму, все дела...
– Я никогда не вру, – сказал я печально, – фирма-то была. Специальное агентство по оказанию специфических услуг... ну, оно как-то не так называлось, не помню уже.
– За деньги?
– Ну, не по гуманитарному же коридору, В пользу голодающих сирот Арчидоны...
– Кого сирот?
– Неважно... Не кого, а чего. Город такой. В Мексике. И еще в Штатах. Два.
– Уй-я! Ты и в Штатах бывал?
– Нет еще... – Я прикусил язык. – Тормозишь, девушка. Разве теперь кричат «уй-я!»? Теперь кричат – «вау!». Впрочем, не уверен в точности, что теперь именно кричат. Может, по-прежнему – «твою мать!».
– Т-твою мать! – Судя по звуку, она там пыталась выбраться из-под одеял и прочего. Воодушевилась, значит. – Слушай, это игру такую показывали, из Питера... блин, забыла, как называется... Там тоже, ну, искали этот, клад, с понтом царицы какой-то. Ты – тоже так, да? Как та игра?
Я вспомнил гарроту в жирных пальцах Быка. Вспомнил сломанную шею парня из машины. Вспомнил еще кое-что.
– Да. Как игра. Одни пьют, другие похмелье лечат. Все при делах.
Кушетка возопила под азартно задвигавшейся девушкой Оксаной.
– Слушай, если ты клады находишь, ты богатенький дядечка должен быть. Да?
– Типа Буратино. Пять золотых, и те попятили.
– Не пой! От евриков кошель лопается. – Она смутилась лишь на секунду. – Ну, ты извини, вообще, да? Но ты говорил – помочь. Давай! Я – всегда пожалуйста. Только скажи чего. Думаешь, под разных козлов ложиться – пряники?
Я посмотрел через плечо. Груди девушки Оксаны призывно белели в темноте.
– А хочешь... иди ко мне еще разок. Хочешь? Я тебе так сделаю – не пожалеешь. А, дядечка? Блин, все забываю спросить, как тебя зовут.
– Да какая тебе разница, – вернул я ей ее же фразу, да она наверняка уже забыла.
– Ну, не хочешь, как хочешь. Слушай, а как у тебя получается вообще? Вот так вот просто видишь, и все? А ты говоришь, фирма была, а теперь нет, что ли?
– Теперь нет. Теперь от евриков лопаюсь. Мне хватает.
– Во, блин! Мне никогда не хватает. Тут рублей-то...
– Я дам тебе денег, – сказал я наугад.
И попал.
– Мы клад найдем? А ищешь – как? Ну, скажи, дядечка!
– Да водочки вот выпью, и все делается сразу вроде ясно и понятно. И я действительно выпил свой «Готовность раз», тем более что готовность раз мне, я чувствовал по ситуации, становилась все актуальнее и актуальнее.
