Текст книги "Искатель, 2008 № 08"
Автор книги: Станислав Родионов
Соавторы: Владимир Анин,Николай Полунин,Журнал «Искатель»,Кира Вельяшева,Владимир Куницын
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)
Annotation
«ИСКАТЕЛЬ» – советский и российский литературный альманах. Издаётся с 1961 года. Публикует фантастические, приключенческие, детективные, военно-патриотические произведения, научно-популярные очерки и статьи. В 1961–1996 годах – литературное приложение к журналу «Вокруг света», с 1996 года – независимое издание.
В 1961–1996 годах выходил шесть раз в год, с 1997 года – ежемесячно.
ИСКАТЕЛЬ 2008
Содержание:
Николай ПОЛУНИН
Глава 1
Глава 2
Глава 3
Глава 4
Глава 5
Глава 6
Глава 7
Глава 8
Глава 9
Глава 10
Глава 11
Глава 12
Глава 13
Глава 14
Глава 15
Глава 16
Глава 17
Глава 18
Глава 19
Глава 20
Станислав РОДИОНОВ
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
Владимир АНИН
Владимир КУНИЦЫН
Кира ВЕЛЬЯШЕВА
INFO
ИСКАТЕЛЬ 2008
№ 8
*
© «Книги «Искателя»
Содержание:
Николай ПОЛУНИН
НАВИГАТОР. RU
повесть
Станислав РОДИОНОВ
ПОСЛЕДНЯЯ СТАТУЯ
повесть
Владимир АНИН
КАРДИОЛОГИЯ
рассказ
Владимир КУНИЦЫН
ПРО КУРОЧКУ РЯБУ
рассказ
Кира ВЕЛЬЯШЕВА
ОДНАЖДЫ,
В САМОМ КОНЦЕ ВОЙНЫ
рассказ
Николай ПОЛУНИН
НАВИГАТОР. RU
Всякий человек подает сперва хорошее вино, а когда напьются, тогда худшее; а ты хорошее сберег доселе. Иоанн: 2, 10
Веселие Руси есть пити...
Глава 1
Исход
Я выпил для начала стакан зубровки, потому что по опыту знаю, что в качестве утреннего декокта люди ничего лучшего не придумали. И сразу рассеялась мгла, в которую я был погружен, и забрезжил рассвет из самых глубин души и рассудка; и засверкали зарницы... Вен. Ерофеев «Москва – Петушки»
Силуэт на обочине был едва виден в утренней мгле, серый, сгорбившийся под дождистым туманом, и я даже проскочил метров сто, а потом остановился и сдал задним.
Хич-хайкеров я беру. Только всегда сажаю рядом с собой, на правое сиденье, хотя и это ни в какие времена не гарантировало стопроцентной безопасности.
Но уж больно этот был мокрый и несчастный.
Початую бутылку и стакан (на профессиональном сленге водителей – «ключ») я автоматически спрятал в бардачок. Хотя с некоторых пор я скрываться и прятаться перестал. И бояться перестал.
– Это... в город мне. Или хоть докуда в ту сторону...
Некоторое время он возился, устраиваясь. При нем имелась потертая хозяйственная сумка, набитая чем-то угловатым, да полиэтиленовый пакет с одной оборванной и завязанной узлом ручкой. Сам в плаще, из-под шапочки висят сосудистые патлы. Ничего особенного.
– Чего ж руку не поднимал? Знаешь – выставя большой палец, по-модному?
– Толку... Хоть какой ты палец кажи, легковушки все едино не останавливаются. Я лесовоза ждал. Или «МАЗ» с песком пойдет. Они тут ходят иногда, с карьеров... Спасибо.
Нос его уже заинтересованно шевельнулся, и на запотевшие изнутри стекла он тоже взглянул. И на меня – искоса.
– Ага, – сказал я. – А ты не желаешь? Если желаешь – перед тобой, открывай, наливай.
Мужик обвел глазами внутренность моего тигра «Лендкрузер-100-спешл» и уставился прямо на меня – теперь несколько испуганно.
– Бери, бери, – кивнул я, – не стесняйся. Что я, не вижу? Небось, продавать чего везешь? Опохмелиться не на что? – И добавил, уже по памяти, из любимейшего литературного произведения – можно сказать, катехизиса моего: – «Когда мы вечером пьем, а утром не пьем, какими мы бываем вечером и какими становимся наутро? Вот в чем заветная лемма!»
Прозвучавшая философия мужичку решительности не прибавила, поэтому я сам, держа коленом руль, потянулся, достал посуду и сам же пассажиру своему налил. Какая ни есть, а компания. Не ожидал подобного сервиса, житель сельский?
– Вы... осторожней, – выдавил он, принимая стакан, – до-рога-то у нас...
Подбросило на ухабе. Я нарочно выбрал объездной путь, не по трассе.
– Не дрейфь! Давай освобождай емкость, выдыхается продукт же...
Через километр мы были уже на «ты». Федя с уважением поглядывал на меня, но с еще большим чувством – на этикетку. Он сильно воодушевился.
– Люблю, – кричал, – «зверя»! А еще «старуху». Помнишь, какая раньше «Старка» была?! При Ельцине-то?! А теперь – все из одного крана, паленое. Или не укупишь. По мне, так лучше – спирт! Ведь и сами гнать перестали, не-рен-та-бель-но! А спир-тягу купил, развел, все дела. На базаре этой отравы хоть залейся, знай только, к кому подойти...
– Так от отравы и помереть можно? – А сам думаю: кто бы говорил.
– А как же! Помереть обязательно можно. Народ спивается – страсть!
Мелькнул указатель.
– Я тебя, Федор, на повороте высажу.
– Это... Так там это... там пост. Я могу и раньше. Я потом так...
Приконченный «Зверобой» мы кинули в окошко. Знакомое ощущение полета и легкой звонкости охватило меня.
– За кого боишься? За себя, за меня? За меня не бойся, меня не останавливают.
Я оставил его под набравшим силу осенним дождем, сообщив напоследок:
– Напрямую не ходи, иди через деревню, как ее здесь, Хлёбово. На дороге авария большая, автобус с автокраном. Точно говорю. Милиции куча, «скорые», вообще. Это если ты опасаешься. Чего там своровал-то, в сумках, металл, провода, кабель?
– Это... Ты того... здешний, что ль?
– В первый раз в ваших местах, – сказал я, ничуть не кривя душой.
Он остался, открыв рот, и таким я его помнил еще аж целых десять секунд, покуда не забыл прочно и навсегда. По его разумению, ездят на крутых тачках, и пьют за рулем, и гаишников ни в хрен не ставят либо ну о-о-очень большие начальники, либо бандиты. С небритой своей опухшей физиономией я тянул на вторых. Но что – «в костюме при галстуке», хоть тоже помятых и изжеванных, – это давало определенный намек и на первых.
Скажи ему кто, что костюменция от «Бриони» тянет на восемь с половиной и галстучек еще на две тех самых денег, про которые он только по телевизору слышал, небось, и не поверил бы. Любимая Родина в кирзачах-говнодавах.
На подъезде к будке поста я даже скорость не потрудился сбавить, однако в зеркале заднего вида отследил, что стоявший в накидке мент повернулся и проводил меня долгим взглядом. Но и в пост не побежал, и в уоки-токи свой не забормотал.
Это было очень плохо. Значит, ночной мой рывок из Москвы не имел никакого смысла. Значит, ускользнуть мне не удалось.
По большому счету, я ничего иного не ожидал.
Вновь придерживая баранку коленом, я сунул руку под сиденье, нащупал плоский стеклянный бок. Зажал пробку зубами, с хрустом провернул.
От трех полновесных глотков радостный гул наполнил меня целиком. Гул рассказал мне уже не только о ДТП, оставшемся позади и сбоку, внутренним взором я теперь мог видеть весь расстилающийся впереди незнакомый город. Все его улицы, переулки, тупики, здания, дороги, людей, офисы, жилые дома, магазины – все!
То, что мне требовалось отыскать, пока не видел, но я надеялся, что искомое будет именно здесь. Что мне не придется ехать дальше. Хотя тогда-то и начнется самое трудное. Но ведь еще не вечер? Еще только утро...
Я допил коньяк, швырнул фляжку в окно и, прежде чем стекло въехало обратно в паз, даже успел услышать стеклянный разлетевшийся звяк.
Глава 2
Первая встреча, последняя..
В мире столько прекрасных книг! Я, например, пью месяц, пью другой, а потом возьму и прочитаю какую-нибудь книжку. Хоть «Фауста»: кто там не пьет? Все пьют. Вен. Ерофеев «Москва – Петушки»
У этого города не было даже четко обозначенных границ. Здоровенные бетонные буквы при съезде с трассы не в счет. Щит-приветствие. А потом долго еще пришлось ехать перелесками, мокро съежившимися вдоль обочин, и дома были даже не дачными коттеджами, а вполне деревенскими избами. Но и дачи попадались. Впереди, дальше, впрочем, уже толпились спальные многоэтажки.
На первом же светофоре руки мои сами собой «положили руля право». Сфокусировавшееся из общего звенящего гула, уже вполне четкое и конкретное чувство полной ориентации подсказало, что за этой улицей, пересекающейся (через полосу) с более широкой, сквозной, будет вторая улица направо (кольцевая развязка типа «звездочка») и метров через восемьсот (въезд во двор) – вполне приватная гостиница, частный постоялый двор (под сомкнутыми веками даже прорисовалось кокетливое название «Яблонька»), из недешевых, но это уж пусть болит голова у тех, кто определял размер моих командировочных в этот раз.
Пронзительный сигнал заставил разомкнуть усталые вежды. «Десятка», неправдоподобно белая в окружающей грязи, белая, как роскошные и явно заимствованные волосы дамы за рулем, белая и чистая, как свежевыпавший снег, как утреннее облачко, как первый поцелуй девушки...
Она обогнула меня впритирку, обдав веером брызг из лужи. Я заметил палец с маникюром у виска и прелестные губки, исходящие отнюдь не самыми нежными словами. Я, конечно, не сурдолог, но артикуляция была слишком очевидной...
Тронулся из-под давно горящего зеленого и я.
– Вам нужно срочно менять место работы. Или отелю – вывеску, – сказал я девице, сидевшей за стойкой портье, подавая паспорт и привычно ощущая ёканье под ложечкой – уже, должно быть, инстинктивное.
– Отчего же? – Она улыбнулась дежурной улыбкой.
– Да как же не понятно?! Вы похожи на... подсолнух! У вас солнечные локоны, черные глаза, а сами вы тоненькая и в зеленом костюме. Благородный гелиотроп, а никакие не... яблочные плантации!
Возможно, я был излишне эмоционален.
– Спасибо за комплимент. Я передам ваше пожелание и может быть...
Я взял грушу с ключом и всей спиной, покуда не завернул в коридор, чувствовал ее долгий взгляд. Судьба мне вызывать недоумение окружающих. Ладно бы только недоумение...
На повороте сумка предательски по-стеклянному булькнула. Ну да, да, все свое ношу с собой.
В номере – я попросил, чтобы дали на первом этаже, – я поставил сумку на пол, а сам с наслаждением разулся и стянул наконец с шеи шелковую двухтысячедолларовую удавку. Плюхнулся на спальное ложе в виде обширного дивана.
– Сбросил ботинки, пиджак свой раздел? – продекламировал во весь голос, освобождаясь заодно и от темно-серого «Бриони» в стильную тонкую бордовую полосочку и одновременно придвигая спасительницу сумку.
Вот, думал я, разглядывая аппетитное содержимое и прикидывая, на чем остановиться для спокойного дневного сна, – вот, чего бы тебе было не переодеться перед дорогой во что-нибудь менее... то есть наоборот, более простое? Не так уж ты и убегал. Смотришься как какой-нибудь топ-менеджер газовой компании. Или думский депутат. Или владелец сети казино. «Верхний» человек. А сам... Это ведь только деревня-мама не разбирается, девочка-то в ресепшн сразу заценила. Тачка еще моя навороченная. Но уж вот тут что моя – то моя! Привык. Слишком он дорого мне встал в свое время, «крузер» этот. Да вообще говоря – наплевать. Паркинг у них тут, кажется, нормальный, в закуточке меж домов эдак. Возьму вот сейчас минуточек триста и во второй половине отправлюсь... Городишко невелик, обшарю добрую половину до ночи, а вторую воловину – можно и ночью до утра... И если что...
Так размышлял я себе, а пальцы перебирали горлышки и остановились, конечно, на любимом. Я вытянул увесистую бутыль, всю в наклейках и клеймах.
– Зе бест оф... – читал, от усердия шевеля губами, – ориджинэл клэссик традишн бай севентинф сенчури...
Нет, господа, времена все же изменились! Как там в катехизисе-то моем?.. Полезно, я вам скажу, быть, помимо всего прочего, еще и начитанным человеком... там, значит, так: «Лаванда – 15 г, Вербена – 15 г, Лесная вода – 30 г, Лак для ногтей – 2 г, Зубной эликсир – 150 г, Лимонад – 150 г». Или, скажем: «Пиво жигулевское – 100 г, Шампунь «Садко – богатый гость» – 30 г, Резоль для очистки волос от перхоти – 70 г, Клей Бэ-Эф – 15 г, Тормозная жидкость – 30 г, Дезинсекталь для уничтожения мелких насекомых – 30 г».
Во как. Вот что пивали-то! Никаких вам зе бест клэссик традишн! И ничего. Хотя, наверное, тоже помирали. Тогда помирали от коктейлей невыразимых, нынче – от неочищенного этанола. В чем разница?
Нет, товарищи, не меняются времена.
Я своротил черную пробку с черной бутыли и отхлебнул вволю. Оторвался от горлышка, поискал стакан... о, вон они, трое, хрустальные, резные, промытые, веселой компанией на резном же хрустальном подносе посередь стола. А в холодильнике... правильно, сифончик. Как положено – в оплетке, не сизая металлическая бомба, не аква какая-нибудь народная бон минерале в пластиковом мятом пузыре...
Следующую выпивку сделал уже по-человечески. Треть напитка, треть льду из специального льдотворящего отделения, до краев – пенистой соды.
Выцедил медленно, с удовольствием, с чувством исполняемого долга. И тут же сделал еще.
Включил громадный телевизор, но полностью убрал в нем звук. Телевизор у меня, сколько себя помню, служит торшером. Задернул шторы.
Этот стакан, как и задумывалось, оказался решающим. «Стакан-ластик» я такие называю. Из мысленного моего взора исчез теперь этот неизвестный город, его улицы, парки, площади. Его пакгаузы и склады. Подъездные пути, тайные закоулки, тупички. Любой масштаб, любое увеличение. Никакие съемки со шпионского спутника не дадут вам этого.
Исчез, чтобы появиться, когда я слегка протрезвею. Но не до конца, а до определенного, преодоленного, слава богу, в данный момент градуса.
Уже совсем нетвердой рукой смешал себе порцию напро-сып, дежурную, не слишком крепко. Поставил у дивана и завалился.
Настала великолепная темнота, в которой, впрочем, еще витали где-то одна-две заблудившиеся мысли. Я решил думать о хорошем, только о хорошем, Какой я молодец, до грамма помню рецепты коктейлей. И названия помню: «Слеза комсомолки» и «Сучий потрох». Хотя они вдвое старше меня. Тоже, можно сказать, клэссик традишн и, может быть, даже зе бест. Хотя сам автор вряд ли их пивал... хотя – как знать? Люди в те времена были крепки, экологией испорченной не умучены, можно и «Антимоли» треснуть. А теперь от восьмилетнего скотча наутро башка трещит... ну, у меня-то, положим, не трещит, принцип гомеопатии – подобное подобным...
И тут же на краешке затухающего сознания возник строгий требовательный голос:
«А разве нельзя не пить?! Взять себя в руки – и не пить?»
Но и сам же себе ответил, как бы полемизируя:
«Много пить не надо, не надо напиваться как сука: а выпей граммов четыреста и завязывай».
– Да-а, – пробормотал я, безуспешно пытаясь целиком накрыться одной-единственной диванной подушкой, – черта вам, а не четыр-ста граммов! С них разве чего путное получится, с четыр-сот-то? Нич-чё с них не получится. А надо – чтоб получилось!..
Кому надо? – хотел спросить голос, но я уже спал, и сон мой был похож на смерть.
Глава 3
Вперед! С песнями!
– Много пил?
– Много.
– Ну так вставай и иди! Вен. Ерофеев «Москва – Петушки»
Никаких трехсот минуточек мне, разумеется, не обломилось. Верещание телефона неслось ниоткуда и со всех сторон сразу. Успело провякать два полных квадрата мелодии, прежде чем я нашел его – почему-то на дне сумки, среди бутыльков и фляг.
Я специально дождался, покуда все завершится последним ля минор септ-аккордом с уменьшенной квинтой (Внимание! Повторяю! Не просто полезно знать понемногу обо всем, а я и знаю гораздо больше, чем понемногу, а еще слух у меня музыкальный – абсолютный), и лишь потом ткнул нетвердым пальцем:
– Ну?..
Свободной рукой нашарил внизу дежурную порцию – о, моя предусмотрительность, сделавшаяся привычкой! – и... опрокинул, не удержав.
– Ну?! – заорал. – Чего надо?! Договорились же на маршруте не дергать! Зар-разы...
– Срочная информация. Усилить меры предосторожности. Возможен неконтролируемый контакт. При положительном варианте на месте операция должна быть завершена в течение суток.
– Погоди... – Я тщетно пытался сгрести в одну кучку то, что сейчас являлось моим мозгом. Вместилищем космического «Я». – Погоди, вы что там – тоже пьете? Эй, мужик, ты вообще кто?!
– Будете на подстраховке. Постараемся купировать случайности. Конец.
Я тупо уставился на замолкшую трубку. Помотал башкой. Нет, так я не могу. Добыл первый попавшийся флакон, скрутил, поднес ко рту... рука тряслась... поймал губами... И тут же выплюнул с отвращением и отбросил бутылку; она прокатилась под стол и оставила пенистый темный след. Бр-р-р!
Наверное, я един на всем земном шаре урод такой. Не могу похмеляться пивом, хоть убейте! Так, если в промежутках основной темы, но и то... Пиво должно идти отдельной статьей и без никаких «ершей» и прочих из подводного мира. В смысле – с водкой мешать. Тут уж если начал с чего, то по крепкому и иди. Снижать градус, благородить вкус с помощью содовой, тоника, фруктовых нектаров – дозволяется. Лон-дринк, уважаю. А чтобы с пивом... Стратегически несопоставимые для меня направления, понимаете? Как вода и нефть, Добро и Зло, Тьма и Свет, Ян и Инь. Андерстенд? By компрене? А откуда, вообще, пиво, и почему я не понял сразу?
A-а! Я пригляделся – это ж «Старопрамен», тоже пробка винтовая, вот и купился. А что в фольге – не разобрал спьяну и на ощупь. Да после звонка этого. Со звонком – еще надо поразмыслить. Когда смогу. Когда вернусь в надлежащее состояние.
Как всегда в критических ситуациях, руки пришли в движение вне зависимости от остального тела и набитой всевозможной мякиной головы. Если голова не мешает, действия могут быть вполне адекватны и, главное, своевременны. Без, знаете, высшей нервной деятельности стоит в иной момент обойтись.
Натруженные в схватках с жизнью, умелые руки мои...
Вот они, не пролив, между прочим, ни капли (я не мешал), составили тщательно выверенную смесь по разряду «Первая проходная»; твердо, без мерзкой, непристойной дрожи, унизительного тремора, подали. Ну...
Окружающая действительность прояснелась, и первым делом я поинтересовался номером принятого звонка. Правильный номер, тот. По одной музычке можно было догадаться, специальная, отдельная музычка у меня для этого номера, потому и отозвался, как ни был пьян.
Что ж это, а? Не разговаривают так по этому номеру. Употребляют других слов и выражениев, как и фразов похожих не строят. Да там вообще не строят, а – выплевывают со скрипом.
Поспать-то удалось всего час с хвостиком. Но хоть покамест картинка незнакомого города убралась. Надолго ли?
Айс-машинка успела, оказывается, наморозить еще кубиков. Я позвякал льдинками в стакане. Порция «Идем дальше!».
Или погодить? Нельзя же постоянно напиваться, действительно.
Но и погодить мне не удалось. В дверь стукнуло коротко и сильно.
«Идем дальше» едва не повторила судьбу «Дежурной напро-сыпной». Льдинки еще звякали чуть слышно в стакане на краю столика, а я уже приоткрывал штору сбоку окна. Первый этаж недаром я попросил, и что выходит окно прямо на паркинг, серебристый мой тигренок отсюда прекрасно виден, где я его поставил, – отметил себе как положительный момент.
Не одною выпивкой живем, будьте покойны! Потому, может, только и живем еще, что – не одною...
В дверь стукнуло опять, теперь как положено: раз, раз, раз и еще три. Я открыл.
Это был, конечно, Бык. Просто – Бык.
– Ты офуел, вадной? – сердечно поприветствовал он меня, протискиваясь своей тушей в узость двери. – Ты ф такси пе'есол ваботать, мивый? Ты сюда приехал уфо давить? Са ка-сённый ссёт? Мавенький отей тебе у Свейцайских Айп?
Он угромоздился посреди комнаты, и свободного места сразу не осталось. А я упал обратно на диван. Один черт, с Быком разговаривать – так и так голову задирать.
– Подумаешь, подвез попутчика. Портяночник какой-то, от сохи. И не ухо я давлю, а отдыхаю перед работой.
– Вабота у тебя ховофая, я б с тобой поменявся. – Бык нагнулся, добыл у меня из сумки бутылку; она казалась аптечным пузырьком в его лапе. – Катаес-ся себе люкс-тувом, отей пять с-зфёст, а пвостой навод не с-залеесь. О посведствиях сфоего поступка не задумываес-ся. Докуда ты ковхозника сфоего доф-возив? Пвям сюда?
В один глоток он опорожнил пинту «Баллонтайна». Рыгнул. Я насторожился.
– Он вылез города не доезжая. При чем тут...
– Это ты сам не доес-заесь, вадной. Ковешам-то он одно-сейцянам тва-вить нас-снет: как его подвозиви, как водотьку пиви, скойко...
– Да не будет он травить корешам-односельчанам... – Я осекся. Бык огляделся, не нашел подходящего седалища, буркнул: «Дф-винься-ка!» – и занял собою практически весь диван, предсмертно ахнувший под этой тушей. Пришлось пересаживаться на стул.
– Не будет, – важно кивнул Бык всеми подбородками, – он тепей вообс-се нисего не будет. Мосесь не войноваться.
– Я... – И более я ничего не смог добавить. Привыкнуть к такому было невозможно. И к этому приходилось привыкать. Какой уж тут, к шутам, легкий лон-дринк на соках!
Я выдернул бутылку, присосался к чистому.
Сквозь очертания люксового номера проступила подробная план-карта. Словно наложение двух проекций на одном экране. Я покачал головой, силясь стряхнуть ненужное. Бык глядел на меня с любопытством и каким-то жадным одобрением.
– Я люблю простой народ, – сказал я мрачно, – просто обожаю. Но если ты и тут собираешься продолжить свои штучки...
Я подумал о девушке-подсолнухе. Вполне милая девчушка. А что улыбка у нее заученно-дежурная, как моя первая порция напросып, – так у всякого своя работа. А я еще ее от общей раздраженности про себя некрасиво «девицей» обозвал. Увы, это понятие в нашем продвинутом веке носит отнюдь не тот же оттенок, нежели в веке девятнадцатом, например.
Бык, видно, тоже подумал о ней.
– Вюбвю худеньких. Они звые потвахаться. Бевес-сь ее, кису, с-за одну тоненькую нос-зку, поднимаесь, бевесь за двугую, вастягиваес-сь...
– Заткнись.
Расплывшийся по дивану, с проваленным из-за отсутствия всех зубов ртом, он вызывал отвращение, как жаба-переросток, а его писклявый голос был звуком чистой, неприкрытой импотенции.
– Нес-зя. К сос-завению. Ты здесь ейгайно, документ зае-гистйивован. А ковхозника не хватятся. Могу я повазвлекаться мавость?
– Документ... Фанера. «Егайно»! – передразнил.
Ну что я мог сделать? Я мог только выпить. В «Идем дальше» совершенно растаял лед.
– Есть такое животное, – сказал я, – лягушка-бык. А еще – парадоксальная жаба. Серьезно. По-научному. Тебе кто больше греет?
Он уперся в меня жирными своими буркалками и ничего не говорил, и поэтому пришлось продолжать мне самому:
– На! – кинул я ему телефон. – По вашему номеру был звонок. Кто-то чужой. Совсем чужой.
Глазки в валиках жира заострились, сосредоточились, и весь он подобрался. Хотя, даже сними бронежилет, который, я знаю, у него под курткой всегда, Бык вряд ли бы сильно уменьшился в размерах.
– Сто сказав? Мусык, баба?
– Да ничего толком.
– Ты, вадной, ты смотви, ты не сейди меня...
Похожая на окорок рука дернулась к карману, но остановилась.
– Номер, время – там. Разбирайтесь сами, коль уж взялись. А я...
«Я присоединился к вам просто с перепою и вопреки всякой очевидности».
Полезно ко всякому случаю иметь цитату из катехизиса, пусть даже лишь твоего личного и больше ничьего. Ну, я уже говорил. Но выручает.
Пока я умывался, приводил себя в порядок. Бык все сидел без малейшего движения, как каменная скифская баба. Я выбрал бутылку, смешал посошок – на дорожку. Бык внимательно следил.
Этот стакан должен бы иметь девиз: «Нам песня строить и жить помогает!» – но что-то не пелось. Зато пилось.
С порога я нахально поинтересовался:
– Слышь, у толстых всегда такие голоса, или ты по правде кастрат?
Бычьи глазки налились кровью. В пальцах-сардельках мелькнул вдруг металлическим блеском тонкий гибкий шнурок. Бык был настоящим фанатом гарроты, преданным и умелым, – это мне тоже было известно.
– Но уф есви ты меня вассевдис-сь, мивый... Ступай, вад-ной, я тут вассчитаюсь. Деньги есть? Дать денег? Те'ефон купи новый...
– Какие вы, родные, заботливые, аж сердце щемит.
– А гвуз-то! – Жабья пасть растянулась в ухмылке. – Гвуз-то того стоит!
Глава 4
С куражом и без
Всегда так с тяжелого и многодневного похмелья: люди кажутся безобразно сердитыми, улицы – непомерно широкими, дома – странно большими. Вен. Ерофеев «Москва – Петушки»
Уезжая, я отколол номер. На этой ихней разохраняемой стоянке за зданием. Может, и не стоило, но меня разозлили местные порядки. Застроивать они меня будут. Им, видите ли, показалось. А хоть бы и показалось!.. Короче, я сказал:
– Ну и чего ты еще от меня хочешь? Я оплатил полные сутки, а пробыл три часа. По-вашему, «все включено»... хотя что у вас включено... Даже бар не почал... Ну?
– Вам не стоит в таком виде садиться за руль.
– Ой-ёй-ёй! Слушай, знаешь, как тебя звать? Думаешь – никак? Еще хуже – аттендант! Даром что рожа рязанская. Вот и знай свое место.
– Случись что – к нам придут. А если вы прямо из ворот – и в остановку с людьми? Уже был случай. Теперь распоряжение вышло. Мы несем ответственность.
– Батюшки! – скорблю я. – Значит, еще совсем недавно – не несли? Как же это я опоздал-то?!
Уже не шатаясь – за ручку держался, – я вновь попытался открыть дверцу моего тигра, как только что, и вновь не получилось. Потому что в первый раз я забыл о замке, а теперь наложило поверх серебристого бока свою длань это дитя при парковке.
– У вас, – сказал я, как с Быком, задирая голову – двухметроворостое дитятко тачки охраняло, а заодно, как видно, порядок на дорогах, – месячник «За безопасность движения»? Значочек «Юный помощник ГИБДД» предъявим, будьте любезны!
Одновременно я очень ловко – учитывая кружение этого ненадежного мира – свернул трубочкой и сунул ему в нагрудный карман куртки денежку.
– Н-на! Изыди, сатанаил.
– Вам надо отдохнуть. – Упорное дитя какое. Твердокаменное.
– До чего ж ты верное слово нашел, родной! Именно что: надо! Есть такая буква, да? А мне вот прямо сейчас без промедления надо – на крыло и вперед. Труба, понимаешь, зовет. Только вот – куда надо? Кому надо? Не знаешь? И я не знаю. И этот... внутренний... он тоже не знает. Пока не знает. Пусти, говорю! Тебе мало, что ли?
Мятая двадцатка возвращается обратно.
– Возьмите. Отдохнете часок-другой, и все. Потом могу предложить «антиполицай».
– Ты правильный, да? Бросай, старик, пока не поздно, креативные девушки любить не будут, вымрешь, как эти... не мамонты, нет, с ними окончательно не определились, а как... трицератопс, вот! Как бык-примигениус. – Я опять вспомнил Быка, который где-то поблизости, наверное, даже наблюдает сейчас. – Вы даже чем-то похожи. – И идиотски хихикнул.
А он почему-то сильно обиделся. Тогда я сорвал с себя шелковую пеструю ленту галстука:
– Завязывай мне глаза! (Вот как чувствовал, что не носить, зря только сейчас мучался перед зеркалом; всегда чувствуешь так чего-нибудь, отмахиваешься, а потом вспоминаешь задним числом.) – Вот бумажник держи, как залог. Ставка. Там тонны три и нашими еще... Если хоть миллиметр не впишусь – себе оставишь. Не-ет, ты стой, где стоишь, не рыпайся.
Не знаю, что его смягчило. Подвигло, так сказать, на послабление куражному пьяному клиенту. Тяжесть лопатника, ничто иное. Как же, найдете вы теперь чисто азартного Парамошу.
Узел затянул он, конечно, от души. Захватил прядь волос, нарочно, а я взял да и не пикнул. Крикнул, уже из-за руля:
– Следи за руками, вот они, на виду! А то скажешь потом, чуо сдвинул. Да цепь там опустите – снесу!
Фокус, конечно, детский. В такие моменты делается видно отчетливей, чем просто глазами. Да к тому же – на все триста шестьдесят, как включается некий круговой обзор. Только картинка будто в сепии, то коричневой, то синеватой. И с план-схемой точно так же. Но – плоско, без объемов.
Дверцу я нарочно оставил открытой. Сдать назад, к вставшему столбом дитю, да двадцать метров до символических ворот-столбиков с цепью меж ними. Всего хитрости – по дороге чуточку взвильнуть, а коробка у меня автомат.
Тигр зарычал, покрышки взвизгнули на месте – я чуть придержал для вящего эффекта тормоз, – рывок назад, рывок вперед, дверь захлопнулась на ходу. Как было задумано. Вот я и за воротами. Но я был бы не я...
Я знал, что вписался, оставив правый и левый столбики на одинаковом, до сантиметра, расстоянии от бортов. И дал задний ход. Со всего разгону мертво встал перед остолбеневшим, уже в прямом смысле слова, дитем впритирку и, по-моему, даже слегка толкнув его кожухом задней запаски в грудь, а бампером по коленям. Совсем чуть-чуть.
– Развязывай давай, сам завязал, сам и развязывай. Да с прической поаккуратнее. – Я стоял спиной к нему, но словно видел его всего перед собой, синевато-бледного, с проступившими конопушками. – Вещь мою позвольте обратно... благодарствую. Прими, родной, за беспокойство и прочее...
Измученная деньга все же находит успокоение в его кармане, и вдобавок я вешаю ему на могутное плечо уже никуда не годный галстук:
– Отдашь какой-нибудь подруге, отутюжит, никто и не заметит, что сэконд-хэнд. Носи на здоровье да не спорь, – гаркнул, – с клиентом, он всегда прав! Он – это я, если кто не понял, – прибавил уже тише.
Свидетелями сцены были напарник дитяти, который поднимал-опускал цепь, да какой-то деятель, покидавший, как и я, пределы сего постоялого двора.
Оставил, короче говоря, я по себе впечатление. Отметился. Надеюсь, на несколько дней хватит. Надеюсь, хотя бы на сутки.
Само по себе потянуло при выезде повернуть налево, я и, дождавшись, пока протрюхает какая-то уродская цистерна, повернул. Снова начался дождь, машины впереди и на встречной казались угрюмыми вспугнутыми рыбами, дома, тесно вставшие по сторонам, – кочковатым рельефом исполинского подводного дна. Вот-вот проход меж замшелых камней оборвется провалом над мутной бездной. И ты уже ничего не успеешь – даже закричать.
Когда-то... Давным-давно... Я видел себя легким, как птица, следующая своим перелетным путем, ориентируясь по вкусу ветра, искрам звезд, тайным намекам магнитных меридианов. И новые места и города были для легкокрылой птицы столь же осязаемы и понятны, как оставленные прошлые и ждущие будущие. Жизнь являла набор немногих вещей – бесконечного неба, прозрачного воздуха, радостной дали, беспечности полета, земной красоты, которой нет предела. Это называлось счастьем.
Все превратилось в мое теперешнее рысканье наугад, поиск во взбаламученном сумраке, и рядом тычутся такие же, как я, и гораздо хуже меня, слепые, тупые, хищные, злобные, и всякий раз – неизвестность, чем закончится вот это мое новое погружение в сточные воды. Я должен отыскать, проложить маршрут, указать цель, привести к ней тех, кто не может, как я, видеть все и сразу, и снова двигаться дальше, но не по собственному хотению, воле вольной птицы, а – куда скажут...
Надо выпить, решил я, и мне сразу сделалось легко и хорошо от этой мысли. Простой и уютной, первой здравой мысли, посетившей с момента выезда на собственно маршрут. Я уже, оказывается, довольно долго кружил по этому городу. Если судить по столбику в окошке счетчика горючего.
Прижавшись к поребрику, я налил себе, держа бутылку пониже, над правым сиденьем. Смерилось еще не совсем чтобы, и фонари лишь чуть затеплились, а стекла у меня слаботонированные.
