Текст книги "Искатель, 2008 № 08"

Автор книги: Станислав Родионов

Соавторы: Владимир Анин,Николай Полунин,Журнал «Искатель»,Кира Вельяшева,Владимир Куницын
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

Вспомнился дрожащий от волнения голос у памятника Афанасию. Это чудо тверское бросилось меня защищать. Надо же! Да ему хоть по пистолету в каждую руку дай, моя боевая мощь в двадцать раз будет выше, чем его. Не знал он этого, конечно. Но знал, что те два амбала легко сделают из него котлету. И все равно полез.

Телефон Кирилла отозвался сразу.

– Да, Анюта.

Спокойный голос уверенного в своей правоте человека. Ради меня он готов отказаться от меня.

– Кирюша... спасибо...

* * *

Мы встретились, будто вчера ничего не произошло. Он даже небрежно чмокнул меня в щеку.

– Анька, не понимаю, что делать в этом скучном музее. Смотри, какая погода! Пляж уже ждет.

– Кирилл, но у меня же практика. Что в отчет писать прикажешь? Какой песок на пляже или какой красивый парень рядом загорал? Всего пару часиков. Картины посмотришь. Там Репин, Шишкин, Айвазовский.

– Ладно, пошли.

В холле Путевого дворца было сумрачно и прохладно. Поправляя прическу у зеркала, спокойненько еще раз прокрутила в голове порядок действий. Через пять минут все будет кончено.

– Иди наверх, сейчас подойду.

Я протянула Кириллу пакет и сделала шаг в сторону дамской комнаты.

– Может, лучше здесь тебя подожду?

– Может, лучше там? – кивок в сторону туалета. – У нас теперь дама пописать не может, отпустив руку рыцаря?

Фраза точно рассчитана, теперь он доставит содержимое пакета в нужное время, в нужное место.

Мне необходимо тридцать секунд, чтобы поставить защитные пленки на глаза и фильтры в ноздри. Дверь закрылась. Через две минуты бертсик будет у меня в руках, вечером он отправится домой, утром завтрашнего дня я перестану быть земной женщиной, и будет совершенно все равно, что произошло на этой планете с парнем по имени Кирилл.

Массивная старинная дверь туалета чуть не слетела с петель. Ноги несли меня в полтора раза быстрее, чем чемпионку последней Олимпиады на финише стометровки. Первый пролет белой мраморной лестницы был преодолен в один прыжок, второй в два. Руки поймали Кирилла всего в метре от той черты, за которой начиналась активация содержимого пакета.

Он тащился за мной вниз по лестнице, через холл на улицу, ошарашенный, ничего не понимая. Меня била крупная дрожь. Мысли неслись со скоростью реактивного самолета. Любимый мой, да я же чуть не угробила тебя! Прости, прости, любимый! Никогда больше не сделаю так! Никогда! Порву любого на мелкие ошметки, кто помешает тебе защищать меня, заботиться и подставлять плечо в трудную минуту! Только уйди сейчас! Уйди, милый мой, пока не всполошились кленги, пока не случилось беды!

Язык нес чушь несусветную. Глупую, незаслуженную, злую. Наконец он обиделся, повернулся и пошел. Ноги сами зашагали в другую сторону – мимо Дома офицеров, драмтеатра, на площадь к фонтану. Внутри, не успокаиваясь, бушевал ураган неизведанного чувства, по сравнению с которым вчерашнее желание выглядело как легкий утренний ветерок.

* * *

Простой план сорвался и был заменен на очень простой. Правда, за него грозили серьезные неприятности.

За пятнадцать минут до закрытия музея запрограммированный минибластер вынес окно на втором этаже Путевого дворца вместе с решеткой. Влетевшая петарда разорвалась с громким хлопком, заполняя все вокруг отвратительной дрянью.

Муха под потолком показала мне, как четыре милиционера рванулись к стенду с неприметными железяками позапрошлого века, не обращая внимания на картины великих мастеров живописи. Плотной группой они стремительно двигались к выходу, отстранив по дороге музейного служащего в униформе, который сразу юркнул в неприметную дверь.

Здесь этого хитрого кленга ждали мои быстрые руки. Он даже не успел увидеть меня. Это спасло ему жизнь.

Через минуту можно было считать, что кленги лишились артефакта навсегда. Поднятая по тревоге многочисленная орава бессильна. В руках коренных уроженцев Катарицы бертсики не фонят.

* * *

Электричка на Москву ранним субботним утром была набита до отказа. Более спокойное место для беседы со специально прибывшим резидентом трудно придумать.

– Тебе сильно повезло. Мы никогда не работали так грубо. Кленги не могли ожидать такого. Наши, честно говоря, тоже. Повреждены картины Шишкина и Айвазовского. Архитектурному памятнику нанесен серьезный ущерб. Дома тебя ждут неприятности. Даже пять добытых артефактов вряд ли смогут уберечь от них.

Мои брови удивленно изогнулись. Раз он знает так много, то существенно старше меня в звании.

– Ничего меня не ждет.

Карие глаза резидента смотрели проницательно.

– Пункт один?

– Да.

Мы действительно Великая нация, достойная знаний Большого блунга. Только в нашей Конституции первым пунктом написано: «Главным достоянием нации является личное счастье ее граждан. Государственные интересы не могут стоять на пути личного счастья».

Пальцы набрали знакомый номер на кнопках сотового телефона.

– Да, Аня!

Голос сухой, настороженный, холодный.

– Прости меня!

И сразу все потеплело.

– Ничего, девочка, бывает...

– Нет, не бывает! Ну... не будет. Больше никогда ты не услышишь от меня такого, обещаю!

– Ты сможешь повторить все это при встрече?

Голос улыбался, лучился счастьем.

– Да, вечером.

Телефон вернулся в сумочку. Резидент задумчиво смотрел в окно, потом спросил:

– Чем заниматься собираешься?

– Думаю пойти работать в библиотеку. Так много надо узнать про обычаи этой планеты. В первую очередь местную легенду про Курочку Рябу...

Кира ВЕЛЬЯШЕВА

ОДНАЖДЫ,

В САМОМ КОНЦЕ ВОЙНЫ

Было очень тепло, почти жарко, как будто сама природа, сострадая людям за все ужасы и горести, принесенные войной, спешила отогреть души оставшихся в живых дыханием весны. Апрельский вечер был по-летнему светел и кружил голову запахами довоенной мирной жизни. Однако, когда они приехали в Реутово, стало почти темно; до конечной станции поезд так и не дошел, а снова отправился в Москву, высадив немногочисленных пассажиров на предпоследней остановке.

Небольшая группка приезжих – был уже одиннадцатый час – быстро растаяла в сумраке, а Сергей замешкался, растирая затекшую раненую ногу, и очень быстро остался один на дощатой платформе. Считай, он уже на даче: двадцать минут – и обнимет мать, Лидушку (интересно, какая она стала), дядю Пахома. Он постоял, вдыхая воздух, напоенный черт знает какими выжимающими слезы из глаз, памятными с детства ароматами: где-то сжигали прошлогоднюю листву, где-то недавно ставили самовар, и Сергею вдруг привиделась большая застекленная терраса, стол, накрытый вышитой скатертью, попыхивающий медный самовар и пирог со свежей малиной, и бабуля, разливающая чай. Картина была столь явственной, что он зажмурился; на миг забылось четырехгодовое лихолетье, как будто его и не было – все по-старому: не умерла от голода в Ленинграде бабушка Вера, не погиб под Ленинградом отец.

То ли от воздуха, то ли от воспоминаний закружилась голова, и он, присев на свежеструганную лавочку, закурил – контузия все еще давала себя знать, – а затем, когда прошла дурнота, спустился с платформы и по знакомой тропинке зашагал к дому. Он решил идти лесом – так короче и путь хорошо знаком с детства. Сергей вдруг подумал, как удивительно устроен человек: только сегодня утром он приехал в Москву с Восточной Пруссии, и уже идет, как в детстве, на дачу, а сердце его лишь учащенно бьется, а не разрывается в груди. Просто ему радостно и одновременно грустно от воспоминаний, но страшная усталость притупляет эту радость и грусть.

Утром, когда он ехал с вокзала домой в Южинский, все казалось неправдоподобным сном; не верилось, что позади и война, и боль, и госпиталь, и прощание с знакомой медсестричкой. Ключ от квартиры, который он зашил в гимнастерку, чтобы не потерять, после последнего ранения куда-то задевался, и, подойдя к знакомой двери, внешний вид которой за время его отсутствия почти не изменился, он с замиранием сердца нажал кнопку звонка – четыре раза, как до войны. Дверь почти сразу открыли, на пороге стояла длинноногая, глазастая незнакомая девчушка. Они с удивлением уставились друг на друга, и тут Сергей вдруг понял, что перед ним его соседка Наташка, только теперь это не угловатый, нескладный подросток, а девушка с тщательно уложенными колечками на узком лобике и миловидным личиком с остреньким подбородком. Открылась дверь напротив, и из нее вышла тетя Вера – она мало изменилась, только голова стала совсем седой. Увидев Сергея, Вера Николаевна выронила кастрюльку, всплеснула руками, бросилась к нему, заобнимала, зацеловала, приговаривая сквозь слезы:

– Сереженька, дорогой ты наш, какой ты стал. Что эта проклятая война делает!

Захлопали двери, и вскоре вокруг него столпились все обитатели квартиры, кто оказался в этот субботний день дома: обнимали, жали руки, целовали. От соседей Сергей узнал, что мать и сестра получили его последние письма из госпиталя и, готовясь к приезду сына и брата, сегодня утром уехали на дачу к дядьке Пахому, чтобы устроить там все поудобнее и увезти вчерашнего бойца на природу для поправки.

После бесконечных расспросов и разговоров, вкусного обеда, который на скорую руку соорудили тетя Вера и еще одна соседка, Сергея наконец отпустили. Ключ от комнаты он нашел под стертым половичком – там его обычно оставляли до войны. Он открыл дверь, вошел и узнавал и не узнавал их жилище. Комната показалась очень большой, наверное, потому, что многие знакомые вещи куда-то исчезли – мать с сестрой не уезжали в эвакуацию и в самые тяжелые годы топили печурку, используя мебель вместо дров. В то же время появились новые, незнакомые предметы: вместо двуспальной кровати отца с матерью – тяжелого красивого мастодонта с бесконечными блестящими шишечками – стоял потрепанный черный кожаный диван; исчезла узкая низкая кушетка, на которой он спал мальчишкой; зеленоватую, старинную люстру с бисерными подвесками сменил бумажный самодельный абажур, разрисованный, скорее всего, матерью. Впрочем, Сергею было сейчас не до изменений в обстановке – он вздыхал, впитывал в себя запахи мирного, домашнего очага, его родного дома. Ему даже казалось, что он улавливает знакомый аромат отцовского одеколона. Он стащил сапоги, плюхнулся на услужливо скрипнувший диван; лежал, и комната, и все вещи плыли по кругу перед его открытыми глазами, плыли, успокаивая и убаюкивая, даря его заиндевевшей душе долгожданный покой. Кажется, кто-то из соседей осторожно заглянул в комнату, веки вдруг стали тяжелыми, не хотели подниматься, и он не заметил, как уснул.

Когда он проснулся, было часов семь. Солнце, отразившись от окон дома напротив, пыталось позолотить их вечно темную комнату. Сергей вскочил. По военной привычке не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня – будет ли еще завтра? – он решил прямо сейчас ехать на дачу, чтобы скорее увидеть родных. Ему вдруг страстно захотелось скинуть гимнастерку и одеться в гражданское. Война вот-вот закончится, из-за последнего ранения он так и не дошел до Берлина, но бои уже идут в центре фашистской столицы. Сергей открыл уцелевший платяной шкаф – «шифоньер», как называла его бабушка Вера, так же грозно выставил острые углы, налетая на которые он в детстве набил не одну шишку. Вот его старая любимая курточка с бархатным воротничком, которую сшила мама перед самой войной и которая тогда казалась верхом элегантности. Сняв с себя гимнастерку, он попытался натянуть свою любимицу, но у нее не только не застегивалась молния – материя трещала и грозила лопнуть, как только Сергей делал движение. Он снял куртку и снова повесил на прежнее место. Рядом висел отцовский костюм – несмотря на все невзгоды, мама сохранила вещи мужа. Пиджак до сих пор слабо пах хорошим табаком «Герцеговина Флора», в кармане лежала любимая отцовская трубка. Сергей примерил пиджак, и он оказался впору. Ну, что же – поедет на дачу в отцовской одежде. Он нашел свои летние парусиновые туфли: начищенные мелом, они аккуратно стояли в коробке для обуви – мама, дорогая мама или Лидушка ждали его приезда, готовились. Сергею почему-то вдруг вспомнились удобные летние сапоги с низкими голенищами-раструбами, которые так приглянулись ему на первом пленном немце, которого он увидел летом сорок второго.

После сапог туфли казались слишком легкими, будто ты босиком. Одевшись, солдат подошел к зеркалу. Оттуда, из полутьмы старого стекла, смотрел на него незнакомый штатский с загорелым худым лицом и тревожно блестящими глазами, красноватый шрам прочерчивал правую щеку, касался подбородка. Сама жизнь, мирная, без взрывов и стрельбы, без боли и страданий, без разлук, распахивалась перед ним. Он нашел старый фибровый чемоданчик, с которым ходил еще в техникум, переложил туда остатки пайка, несколько банок тушенки, что по случаю приобрел по дороге домой; подарок матери – шикарное черно-белое длинное платье какой-то немецкой фрау; Лидушке – маленькие золотые часики с перламутром на циферблате, которые он, поддавшись общему порыву, прихватил в часовой мастерской в спешно покинутом жителями маленьком городке в Восточной Пруссии; положил свои документы, привернул орден к лацкану пиджака, запер дверь, сунул ключ на место и отправился на вокзал.

Сейчас, идя по знакомой тропинке, Сергей опять вспоминал свое утреннее возвращение домой. Как хорошо дышится, запах прошлогодней листвы, что тянет из леса, как острая приправа к свежему вечернему воздуху. Шагалось легко, он как будто парил над землей в невесомых полуботинках. Мама, сестренка... сейчас он увидит их – подумал, и грудь сдавила такая радость, что казалось, сердце вот-вот выпрыгнет, даже дышать стало трудно. Молодой боец свернул с тропинки в лес и присел на первый попавшийся пенек, закурил и запрокинул голову, разглядывая слабо-синее высокое небо. Звезды, как притушенные фронтовые огоньки, ровно горели в вышине; луна, огромная, с четкими темными пятнами, как подтеками от пролитых за годы войны слез, сияла, приветствуя новую мирную жизнь. Березы подсвечивали темноту. Почему-то совсем не было слышно птиц, хотя соловьям еще рано. Интересно, какой ему покажется дача: тесной, обветшалой? Мама писала, что дядя Пахом починил и покрасил дом, а ров, что они вырыли с ним в начале войны и где прятались от бомбежек, приспособил под хранилище для яблок.

Сергей решил идти прямо, лесом, так быстрее. Деревья проплывали мимо и, казалось, приветствовали его, легко покачивая ветвями, – он вернулся, несмотря ни на что: на боль и страх, на ужас разрушения, что несла война!

Какой-то странный сладковатый запах защекотал ноздри, а из лесной чащи стал наползать белесоватый туман. Сергей вдруг подумал, что он идет по крайней мере уже полчаса, а все еще не видны первые дачи поселка и лес стал какой-то странный: исчезло сияние березовых стволов, деревья размытые, настороженные. Туман становился все гуще и гуще, Сергей чувствовал его теплое, влажное прикосновение, как будто цирюльник Ганс прикладывает после бритья к его лицу подогретое душистое полотенце, и дышать опять стало трудно. Неожиданно захотелось спать, и уже идти было невмоготу. Он опустился на поваленное дерево, стараясь сориентироваться в темноте. Луна куда-то пропала, и звезд не было видно. Сероватая клокастая завеса, как дым от костра из потухших прошлогодних листьев, висела неподвижно между будто обугленными деревьями. Ноги и руки плохо слушались, но Сергей все-таки встал и попытался отыскать Полярную звезду – она должна была быть за спиной, но и небо куда-то пропало – одно сероватое дрожание вокруг. Он сделал шаг и налетел на дерево. Тогда, прислонившись к безучастному стволу, солдат решил переждать это серо-белое наваждение; и правда, туман скоро растаял, опять луна выставила свой лик, и Полярная звезда легко нашлась на посветлевшем небе. Слабость прошла сама собой, Сергей оторвался от спасительного ствола и пошел, но пошел почему-то навстречу Полярной звезде. Минут через десять он узнал место: вон раздвоенная береза, а вон развилка дорог, только непонятно – он подходил к дачному поселку с противоположной стороны. Ну да, вон болото. Закукарекал петух, где-то забрехала собака. Теперь он уже шел по дороге, а вот и первые дома. Незнакомый высокий забор все тянулся слева: кажется, какая-то воинская часть. Забор сменила красивая резная ограда; огромный дом с круглой башенкой слева в глубине сада был хорошо виден – наверное, госпиталь. Как-то мгновенно рассвело. А вот и поворот к дядькиному дому, вернее, к садовой задней калитке. Сколько раз они ходили здесь, направляясь в лес; вон там под елками собирали шишки для самовара. Сейчас, сейчас он увидит мать и сестренку!

От цветных витражей боковых окон террасы на пол ложились оранжево-коричневые тени. Пахло вскопанной землей и свежезаваренным кофе. Лидия Васильевна любила эти утренние часы, когда домочадцы еще спят, а в саду все благоухает; остро пахнет зеленью и хвоей, а не шашлыками с соседних участков; когда никто не мешает разглядывать малюсенькие росточки, выглядывающие из своих зеленых шкурок, любоваться крапинками росы на нежных лепестках – нарциссы уже полезли вовсю. Сегодня она прошлась по саду и теперь, сидя на террасе, протирала вечернюю посуду и готовила утренний салат по Малахову – утром обязательно свежая зелень, а ей с мужем еще геркулесовые хлопья, залитые кипятком. Англичане не дураки – каждое утро: «Овсянка, сэр!» Кажется, внук уже проснулся и гоняет на своей доске около кинотеатра, она каждый раз боится, что мальчик в конце концов расшибет себе голову, да и внучка Лиза тоже: то на роликах, то на доске, а девочке стукнуло восемнадцать. Хрипловатое покашливание предупредило – сейчас появится муж, и, как всегда, не в духе.

Петр Борисович в выцветших штанах от старого спортивного костюма, щурясь от солнечного света, выплыл на террасу и тут же принялся ругать всех – куда-то задевали его черные очки. До чего же он обрюзг за последнее время, стал ворчлив и малоподвижен. Сейчас, разглядывая мужа в ярком свете, она опять подумала, что у него, как у старой деревенской бабы, опустились уголки губ, что придавало лицу плаксиво-недовольное выражение.

– После твоего ремонта вообще ничего не найдешь.

– Ну конечно, я во всем виновата. Не мели чушь, ты вчера был в очках, куда-нибудь положил, а теперь не помнишь. Все еще спят, кто мог взять. Слава богу, ремонт закончился, с прошлого года возились. Между прочим, соседи считают, что мы делали евроремонт.

– Пусть считают, что мы хуже других? А где молодежь?

– Витюшка уже где-то катает на своей доске, а Лизонька еще спит.

– Твоя Лизонька вчера опять в двенадцать часов вернулась.

– Брось ворчать, восемнадцать лет, что ты хочешь?

– Потакай, потакай, потом спохватишься, да поздно будет. Вон твоя гостья уже с прогулки идет, а ты говоришь, все спят.

Из сада на террасу поднималась, сильно прихрамывая на правую ногу, школьная приятельница Лидии Васильевны Татьяна Сергеевна.

– Доброе утро, господа-товарищи, как теперь говорят. Господи, до чего же хорошо! Мы с Таткой ходили к пруду. Небо обалденно красивое; только в мае и начале июля такие розово-перламутровые тона. Вырвались из города, спасибо тебе, Лиду-ша, я никак не насмотрюсь, не надышусь. Вчера вечером мы ходили гулять к болоту: туман легкий полз, тени шевелись, луна плоская, невозмутимая, и жутковато и красиво.

О чем-то шепчется болото,

Взошла угрюмая луна.

– Я думала, вы еще спите, легли ведь поздно. Садись завтракать.

– Сейчас, Тата вернется, придем пить кофе.

Когда она ушла в дом, Петр Борисович недовольно проворчал:

– Не люблю я эту семейку: ни маму, ни дочку. Вечно ты натаскиваешь в дом народ. Думаешь отдохнуть в выходные от суеты на фирме, а тут посторонние.

– Начал! Дача огромная, заблудиться можно, всем хватит места! Да какие они посторонние – Татьяну ты знаешь с момента нашего с тобой знакомства. Чем они с Таткой тебе не угодили?

– Да не простая она: вечно эти стихи, да и дочка какая-то изломанная, несовременная. Выставит на тебя свои очки и все больше молчит, в отличие от матери.

– Хватит ворчать: одна говорит, другая молчит – ты всегда недоволен.

В половине десятого все собрались на террасе, не было только Татки и внучки Лизы, которая еще спала. Только начали пить кофе, как из сада на террасу с пучком желтых одуванчиков поднялась Тата.

– Ну, конечно, с букетом желтых цветов и печалью во взоре, как булгаковская Маргарита, – съязвил Петр Борисович, увидев поднимающуюся по лестнице гостью.

– Тетя Лида, там какой-то человек все ищет дачу Пахома Николаевича Праховщикова. Может быть, вы знаете?

– Кого? Это же мой дядя, бывший хозяин дачи. Позови-ка его! Это тот, что у калитки?

Татка сбегала за незнакомцем, и вскоре на террасе появился молодой человек. Был он странен своей худобой и одеждой: лицо чуть загорелое, но под загаром проглядывалась болезненная бледность; правую щеку уродовал красноватый свежий шрам; глаза глубоко запавшие, тревожно-потерянные. На нем был серый поношенный костюм, нелепые, неестественно белые полуботинки, а в руках небольшой старомодный чемоданчик с ободранными краями. Он с таким удивлением разглядывал цветные витражи, сидящих за накрытым столом людей, и только когда его глаза встретились с глазами Лидии Васильевны, лицо просветлело, он метнулся к хозяйке дачи: «Мама?!» – и сразу осекся. Что-то давно забытое, из детства, повеяло на Лидию Васильевну: когда-то она уже видела эти ассиметрично скошенные скулы, эти глаза когда-то смотрели на нее.

– Простите, вы кого ищете? – не выдержал Петр Борисович.

– Марию Александровну Суворову. Чья это дача?

Говорил пришедший медленно; впечатление было такое, будто его только что разбудили и он никак не может сообразить, где находится.

– Мария Александровна Суворова умерла пятнадцать лет тому назад, а я ее дочь Лидия. – Уже какой-то холодок, испуг от невозможного предположения зародился в сердце Лидии Васильевны.

– Как умерла? Где я, в конце концов, нахожусь? А Пахом Николаевич Праховщиков?

– Пахом Николаевич, мой дядя; умер десять лет тому назад.

Молодой человек выронил чемоданчик и схватился за дверной косяк, чтобы не упасть. Такая затравленность и мука были в его глазах, что Лидия Васильевна бросилась к нему. Пришедший медленно повернулся, как бы собираясь уйти, сделал шаг к двери и вдруг рухнул на пол, потянув за собой плетеный стул. Все вскочили. Незнакомцу терли виски, брызгали в лицо водой, но он лишь глухо стонал и не открывал глаз. Послали Витюшку на соседнюю дачу за знакомым доктором. Пришедшего положили на кушетку; Лидия Васильевна, такая же бледная, как странный молодой человек, не отходила от него, смачивала его лоб холодной водой, растирала руки. Она уже знала, поняла, кто это, и верила и не верила в возможность случившегося чуда. Пришел врач, осмотрел потерявшего сознание, сказал, что это обморок, почти шок, и сделал ему укол. Молодой человек затих; казалось, он спит, но лицо почти не разгладилось, все та же мука в углах сжатого рта и у запавших висков. Лидия Васильевна, выйдя в другую комнату, открыла его чемоданчик и, осмотрев содержимое, твердо сказала Татьяне Сергеевне:

– Ты знаешь, кто это? Это мой брат Сергей наконец вернулся с фронта Великой Отечественной войны.

Начало мая выдалось холодное и дождливое, но ожидалось, что на девятое тучи разгонят и парад пройдет, как обычно, при ясной погоде. Несмотря на ненастье, на праздники всей семьей выбрались на дачу, да еще гостей прихватили.

Было начало десятого утра, однако все еще спали – вчера допоздна засиделись, смотрели по видику смешную итальянскую комедию, а потом долго болтали, вспоминая старые итальянские картины.

Сергей один сидел на террасе; было очень тихо – похоже, спала не только их дача, а весь поселок. Одиночество успокаивало, приглушало боль, что теперь все время давила сердце. Прошел год с момента его возвращения домой, но он так и не привык, не принял нового мира, где ему теперь приходилось жить. Почему именно с ним произошел этот кошмар, это наваждение – это страшное перемещение. За что ему такое наказание? Никто – и он сам – не может по-настоящему осознать, понять этот фантастический кульбит во времени, но это реальность, факт, не чья-то злая шутка. Давно умерли мама, дядя Пахом; его сестренка, которую он оставил пятилетней крохой, превратилась в пожилую женщину, у которой уже внуки, а ему по-прежнему двадцать один. Но мир, в который он попал, оказался совсем другим, незнакомым, отторгающим его и не принимаемым им самим. Все другое: законы, мораль, взгляды, мысли, а главное – люди. Его теперешние современники оказались непонятными, враждебными ему по духу существами. Одна Лида, только с ней он может подолгу говорить, ее трогают и волнуют его рассказы о пережитом за годы войны, мучает его неприкаянность; Тата светлеет лицом при виде его, да еще, пожалуй, Витюшка, как ни странно, тянется к нему – и... все. Остальные – как с другой планеты, иногда даже думается, что, случись такая беда – попади он в плен и окажись где-нибудь в Германии сороковых годов, – ему не было бы так обнаженно одиноко; тот мир был бы понятнее и ближе. Особенно неприятен шурин. Вот и сейчас – одно его покашливание уже вызывает раздражение. Петр Борисович все в тех же полинявших штанах явил себя весеннему утру – выполз на террасу в сопровождении Лидии Васильевны.

– Сереженька, ты уже встал? Сейчас я сделаю кофе.

– Не надо, Лидуш. Я поднимусь к себе наверх, посмотрю парад.

Когда Сергей вышел, Петр Борисович не выдержал:

– Слушай, Лида, неужели ты в самом деле веришь во все эти хитрости со временем. Этого ведь не может быть, потому что не может быть никогда. Я все думаю: никакой он не брат, а просто самозванец, бандит какой-нибудь, который решил у нас таким образом отсидеться.

– Ты опять за свое. Я не знаю, как там со временем, но знаю точно: это действительно мой брат, вернувшийся с войны. Бедная мама, сколько она тогда его искала, ведь он заезжал к нам на квартиру: там его гимнастерка осталась. Она и умерла рано, все переживала, мучилась судьбой пропавшего сына.

– Не знаю, – Петр Борисович пожал плечами, – но тип он неприятный: молчит все время, смотрит волком, кашляет подозрительно, еще завезет нам туберкулез.

– У него осколок в легких, потому и кашляет. Посмотрела я бы на тебя, случись такое с тобой: после всех ужасов войны оказаться в совершенно ином мире.

– Да я что! Я же достал ему по твоей просьбе фальшивые документы – как иначе объяснишь его появление, работать устроил в нашу автомастерскую, – пробубнил Петр Борисович.

Сергей, поднимаясь на второй этаж, слышал весь разговор сестры с мужем. Может быть, действительно он – это не он, но вот под кроватью его старенький чемоданчик, его орден, его медали. Почему ему так трудно жить среди его сегодняшних современников; просто нет сил привыкнуть. По ночам все снятся взрывы, переправы через Днепр и Вислу, во сне он все еще стреляет, выносит из-под обстрела своего уже мертвого друга Колю Лесенкова. Тоска, страшная, прессующая, все время давит грудь.

Сергей включил телевизор – с новой техникой он освоился гораздо быстрее и легче, чем с людьми. Красная площадь, она одна только и знакома, а Москва, город его детства с кривоватыми переулками, греющими сердце своей уютностью, изменилась до неузнаваемости.

Парад: идет новая военная техника, танки. Сколько раз ему снилось, что он пытается подбить наползающее чудовище, как тогда в Белоруссии. Везут огромные, хищно нацеленные ракеты. Если бы они были у нас тогда, в военные годы, может быть, не пролилось столько крови, а впрочем, возможно, пролилось бы в сто раз больше – у фашистов должно было быть что-то подобное. Парад закончился, пошли ветераны. Сергей напряженно всматривался в экран: держатся, но идут с трудом, деды, а не те, молодые, кто воевал с ним рядом. Третий Белорусский фронт, его дивизия, нет ни одного знакомого лица, да впрочем, при переправе через Вислу от их полка почти ничего не осталось, а пополнение пришло, когда он был в госпитале. Надо ехать в Москву, прямо сейчас: говорят, в скверике у Большого театра до сих пор встречаются ветераны.

Накинув куртку и стараясь не шуметь, он спустился вниз и незаметно выскользнул из дома; впрочем, можно было не проявлять такую осторожность – никто бы не спросил, куда и зачем он идет: Лидия Васильевна тщательно оберегала его независимость, даже себе не позволяла проявлять ненужное любопытство, по-матерински чувствуя, как брату неприятен повышенный интерес окружающих. Однако у калитки Сергей столкнулся с Татой – она будто караулила его.

Эта девушка с бледным лицом, всегда без косметики, с откинутыми на левую сторону светлыми волосами, слегка вьющимися у висков, с затеняющим глаза отсветом стекол очков, несмотря на некоторую анемичность внешности, обращала на себя внимание именно своей несовременностью. Сергей, часто сталкиваясь с ней то дома, то на даче – Татьяна Сергеевна с дочерью были почти членами семьи Варенцовых, хотя это и раздражало Петра Борисовича, – не мог не почувствовать приглушенного очарования этой всегда молчаливой молодой женщины; не отметить изящества ее невысокой фигурки, скорее, из девятнадцатого, а не двадцатого века. В отличие от его теперешних современниц, отторгающих своей разнузданностью и агрессивностью, Тата, наоборот, некоторой пугливостью в отношении людей все более и более привлекала Сергея; кроме того, он остро чувствовал ее ответный интерес. Она вызывала у него ассоциацию с трепетным зеленым листочком – засветило солнышко, и он, глупый, доверчивый, начал разворачиваться, раскрываться, разрывать тугую почку, приветствуя весну; но потом захолодало, и он так и остался полуразвернутым. Встречаясь, они иногда болтали, неожиданно для самих себя открываясь перед собеседником, несколько раз вдвоем выбирались в консерваторию, на концерты. Однажды она случайно или нарочно – это так и осталось для него загадкой – приехала вслед за ним на пустую дачу. Днем они отправились в зимний лес; гуляли, о чем-то говорили, неожиданно для Сергея легко перепархивая с темы на тему; стряхивали с согнутых тоненьких стволов слишком тяжелые снежные пласты, а под конец, развеселившись, затеяли игру в снежки и упали на скользком скате. Смеясь, Сергей принялся стряхивать с нее снег, она сняла очки, и Сергей вдруг увидел ее глаза: серо-голубые, с фиалковым отливом, в обрамлении прямых неровных ресниц. Они, казалось, заглянули в самое его нутро; заглянули осторожно, мягко, по-матерински, прощая все нелепости и червоточины, что увидели там; заглянули, сопереживая и успокаивая. Еще совсем близко были ее губы, яркие на бледном лице, полураскрытые, ждущие, и он, не удержавшись, наклонился и припал к ним, а они страстно ответили ему, да так, что Сергей почувствовал вкус крови, просочившейся из трещинки на нижней губке. Ночью Татка, оставшаяся ночевать, поднялась к нему наверх, но он, услышав ее шаги, одновременно желая и не желая ее, испугавшись банальности ситуации, нарочно громко щелкнул замком, запирая дверь своей клетушки, но пять минут спустя, не в силах подавить вспыхнувшее желание, сам спустился в гостиную с открытой, зовущей дверью. Его ласки были бессловесны, почти грубы, но Татка подчинилась ему во всем, млея и пылая в его неуклюжих руках. Она заснула, а Сергей лежал рядом, и беспокойство и недовольство нарастало в нем, а еще его уже терзало чувство вины перед этой женщиной-девочкой, так доверчиво бросившейся в его объятия, объятия странника во времени. Да, он – пленник времени, которое оторвало его от тех, с кем он родился и рос, и послало в далекий чужой мир. Под утро он потихоньку встал, оделся и уехал в Москву. Больше на дачу зимой, когда он был один, Тата не приезжала.