Текст книги "Искатель, 2008 № 08"

Автор книги: Станислав Родионов

Соавторы: Владимир Анин,Николай Полунин,Журнал «Искатель»,Кира Вельяшева,Владимир Куницын
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 12 страниц)

Увидев спускающегося по лестнице террасы Сергея, Тата довольно решительно преградила ему путь.

– Ты куда-то собрался?

– Поеду в Москву, хочу посмотреть на встречу ветеранов у Большого, может быть, кого-нибудь узнаю.

Он сам не понял, почему вдруг открылся перед ней, но она уже воспользовалась его порывом:

– Можно мне с тобой?

– Нет, – твердо сказал он, и Тата сразу сникла, уязвленная его резкостью.

– Ты извини, – он попытался смягчить свой отказ, – но сегодня мне лучше побыть одному, – и, не оглядываясь, заспешил на станцию.

На маленьком пятачке скверика, под больной от соседства огромного города сиренью, только что начинающей зеленеть, толпилось много народа. Кто одиноко стоял с дощечкой или бумажным плакатиком с названием полка и в ожидании пытливо вглядывался в лица проходящих; кто целовался; кто плакал; кто играл на аккордеоне, и вокруг него группировались слушатели с повлажневшими глазами; кто уже принимал первый стакан; блестели ордена и медали; седые головы тянулись друг к другу; улыбки озаряли морщинистые лица. В большинстве своем больные и старые, в обычные дни они растворялись среди вечно спешащих, озабоченных сиюминутными нуждами, более молодых москвичей, рассеивались по городам и весям, и лишь сегодня им была отдана не только эта круглая площадка, но и весь город. Попадалась и молодежь: кто пришел с дедом или отцом, боясь отпустить одного старика – как бы чего не вышло от волнения; кто пришел посмотреть на эти слезы и объятия; кто привел детей для приобщения к прошлому.

Бродя среди собравшихся, Сергей вдруг ясно почувствовал, что все эти празднества, торжественность – не глубокое, идущее от самого сердца преклонение колен, благодарность, рвущая сердце теперешнего, активного человечества за подвиг тех, кто выстоял, вынес ужас войны и победил; для большинства это – некая условная дань, привычная традиция, да и только: слишком давно все это было, и нынешнее поколение знало лишь из кинофильмов и книг о том, что пережили и перечувствовали их деды и отцы за годы войны, а чужой опыт не учит, чужие страдания могут вызвать лишь сочувствие, не более того. Еще он подумал, что он сам и его товарищи совсем не воспринимали свое участие в боевых действиях как проявление героизма – они просто защищали свой дом, как вся страна.

– Мама, а в войну мы победили Америку, да? – Маленькая девчушка тянула за руку мать.

– Нет, Алена, мы воевали с немцами.

– А зачем с немцами?

– Они на нас напали. Не тяни меня за руку, посмотри, сколько орденов у дяди. Сейчас мы еще немного погуляем здесь, а потом пойдем на Красную площадь и я куплю тебе мороженого, – молодая мать пыталась утихомирить теряющую интерес к окружающему девочку.

Кто-то тронул за рукав Сергея. Женщина, пожилая, грузная, седые волосы стриженые, красиво уложены, лицо слегка отечное, с мешками под глазами и глубокими морщинами от крыльев носа вниз, и только глаза неожиданно ярко-синие на увядшем лице. Глаза явно знакомы, знаком и характерный надлом бровей.

– Простите, как фамилия вашего отца или скорее деда?

– Горин, – Сергей почему-то сказал первое, что пришло на ум.

И тут он узнал ее: Зина Дроздова, Зиночка, связистка. Война свела их в сорок третьем, под Курском, где он оказался после первого ранения. Он тогда со своей батарей попал под сильнейший обстрел, носу нельзя было высунуть, а она свалилась им прямо на голову – тянула связь. Он, как и большинство его сверстников, знали лишь военную любовь с короткими торопливыми встречами, с уютом землянок и окопов, с усиленной войной влюбленностью в само женское начало в лице молоденьких санитарок и сестричек, с частыми расставаниями и бесконечными письмами.

Был короткий фронтовой роман – ее вскоре ранило, потом письма, письма; правда, связующая ниточка быстро оборвалась – его ранило. Была она худенькая, гибкая, с коротко подстриженными пепельными волосами и васильковыми глазами на смуглом лице; правую бровь, изгибая, пересекал давний шрам. Сейчас шрам почти не виден, кажется просто морщинкой, приподнимающей слегка бровь. Он узнал ее, и уже не замечалась седина в волосах, грузность фигуры. Убралась лупа времени: морщины расплылись, исчезли с лица, кожа под глазами натянулась, и на висках просвечивали легкой голубизной нежные жилки – Зиночка, та, военных лет, легкая, молодая, стояла перед ним, и сердце екнуло и сжалось, и рука уже тянулась к ее руке.

– А такое имя, как Сергей Васильевич Суворов для вас ничего не значит?

Не в силах говорить, он лишь молча кивнул, а она так и подалась к нему:

– Дорогой мой мальчик, я имею право так к вам обращаться, ваш дед тогда, в войну, был такой же молодой и красивый, как вы сейчас, – вы так похожи на него. Я воевала с ним; дайте я вас расцелую. – И она привлекла его к себе, обняла и поцеловала в лоб, поглаживая по голове, как маленького. От нее пахло какой-то едкой мазью, дешевыми духами и еще чем-то домашним, не свежим. И этот материнский поцелуй, а главное, этот запах отрезвили Сергея, все стало на место – постаревшая, погрузневшая его боевая подруга стояла перед ним.

– Как он? Жив, здоров? – между тем тормошила она его.

– Он умер почти сразу после войны, – наконец выдавил из себя Сергей.

Ее глаза скорбно притухли, плечи дрогнули и опустились.

– Он был такой молодой, чистый мальчик. Сколько горя принесла эта война...

– Бабуля, я тебя потеряла. – Рядом с Дроздовой стояла молодая девушка с такими же сапфировыми глазами.

– С его дедом мы воевали когда-то, а это моя внучка, – представила она молодых людей друг другу, – познакомьтесь.

Сергей кивнул, а затем, не в силах видеть то, что сделало время с его военной любовью, круто повернувшись, пошел прочь, оставив в растерянности двух изумленно смотрящих ему вслед женщин: молодую и старую, которой он всего несколько лет тому назад в его жизни писал страстные письма. Голова прошла, и боль в груди наконец утихла. Теперь он знал, что ему делать.

Он шел от станции к поселку не через лес, а обычной дорогой вдоль реки. Вечер был неожиданно теплым; на темнеющем, чистом от облаков небе стали проступать, как весенние веснушки на лице юной девушки, слабые, дрожащие огни звезд. Было очень тихо, и вдруг при полном безветрии Сергея накрыла волна теплого влажного воздуха, обволокла, заласкала лицо и шею, а затем покатила дальше – и опять полный штиль, а через несколько минут, неизвестно откуда, новая теплая волна, которая тут же уплыла, растаяла в вечернем сумраке. Сергей машинально продолжал идти, погружаясь и выныривая из этих воздушных волн, и в нем нарастало ощущение предвкушения чего-то очень важного и неожиданного, что вот-вот должно было случиться. Внезапно воздушные качели прекратились. Показался поселок. С этой стороны новомодные каменные дома не лезли нахально в глаза, а виднелись лишь заборы и еще безлистная крона деревьев. Когда он миновал последний изгиб дороги, пришла новая запоздалая волна, и деревья и огни размылись, задрожали, и стало казаться, что поселок стоит на дне водоема и толща воды двоит его изображение.

Их дом изумрудно светился окнами и выглядел таким уютным. На террасе молодежь вместе с Петром Борисовичем смотрела громко верещащий телевизор – там, как всегда, что-то стреляло и орало; в маленькой комнатке, оборудованной под кухню, бабушка Катя, мать Петра Борисовича, гремела посудой. В гостиной светился алым цветом торшер под красным абажуром и Татьяна Сергеевна читала стихи.

– А теперь, Танюша, мамино любимое, – услышал Сергей голос сестры.

Это было у моря, где жемчужная пена,

Где встречается редко городской экипаж,

Королева играла в зале замка Шопена,

И, внимая Шопену, полюбил ее паж.

Сколько раз Сергей слышал, как читала мама эти завораживающие строки. Потом была война, и волшебная история любви на берегу лазурного моря выветрилась, забылась, ушла в подсознание, как те полузабытые мелодии, слышимые в детстве, как запахи родного дома, что живут в нас где-то в самой глубине памяти и неожиданно всплывают, стоит лишь каким-то штрихом, деталью напомнить о них. Вот и сейчас Сергею привиделась мать, еще молодая, мечтательная, сидящая вот так же, как сидит ее дочь, у дачного окна, распахнутого в расцветающую сирень, и читает поэму. Но сейчас ему было не до стихов. Стараясь не шуметь, он поднялся к себе наверх.

Этот дом стал укрытием от людского любопытства. Зимой почти все выходные он проводил здесь. Лидия Васильевна поощряла его поездки за город, понимая, что для брата лучшее лекарство отдаление от людей, а потом – польза: дом не успевал остывать между наездами, был теплым и обжитым, если вдруг молодежь выбиралась покататься на лыжах или они с Петром Борисовичем приезжали передохнуть в тишине от хлопотливой московской жизни. Поселок многолюдный, шумный, с припаркованными, как правило, двумя или тремя машинами на каждом участке, с кучами бытового мусора на окраинах – Сергей никак не мог понять, как живущие в двух-, а то и трехэтажных особняках не видят, не реагируют на это безобразие за воротами их дач, – зимой, когда снег прикрывал отбросы жизнедеятельности современных дачников, казался знакомым, из детства. Сергей гулял, думал, много читал, особенно о войне, только теперь начиная по-настоящему осознавать всю грандиозность событий, участником которых он был. Здесь, в этом доме, он хранил свои старые документы, медали; тут же висел отцовский костюм, в котором он в тот день ушел с московской квартиры. Иногда, по приезде на дачу, он надевал старый пиджак, и ему казалось, что это помогает оживить далекое прошлое, грезилось, что в соседней комнате о чем-то говорят отец и мать, даже, как в день его возвращения, слышался запах отцовского одеколона.

Сейчас он снова наденет серый костюм, заберет свой фибровый чемоданчик, вон он стоит под кроватью, и уйдет с этой набитой людьми и техникой дачи, из этого суматошного, недоброго сегодняшнего мира, уйдет, чтобы попытаться сделать обратный прыжок во времени – он давно уже обдумывал такую возможность. Вот его старенькие парусиновые туфли – Лида неоднократно пыталась их выбросить, но он не дал; его медали, орден так и остался на лацкане пиджака. Он попробует, почему не попробовать? Прошел ровно год, он прекрасно помнит то раздвоенное дерево. Может быть, как тогда, наползет туман и... Сегодняшний вечер так похож на тот: так же благолепен, та же горчинка в воздухе, такие же приглушенные светлым небом звезды, только вместо щекастой луны молоденький золотистый серпик месяца. Если не сегодня, может быть, завтра. Он будет ходить туда каждый вечер. Ну, вот он и готов. Сергей оглядел, как бы прощаясь, комнату, взял чемоданчик, шагнул к двери и лицом к лицу столкнулся с Лидией Васильевной. Ему показалось, что она уже давно стояла за неплотно прикрытой дверью, наблюдала за ним и, наверное, догадалась обо всем.

– Так вот что ты задумал! Но, Сережа, это же ненормально – тут нет никаких коридоров во времени: здесь никто никогда не пропадал и не появлялся, кроме тебя. Может быть, это был единственный случай, возможно, какое-то смещение, перекос времени и он больше не повторится. Ты будешь только терзаться, дорогой. Неужели тебе так невмоготу жить с нами?

– Пойми, Лидуша, человек должен жить в том временном отрезке, где родился и вырос. Во мне еще не отболела, не отпустила война, а вы давно уже все забыли.

– Неправда, не забыли. Просто прошло столько лет. Уже не только выросло, но и завяло поколение внуков, которое о войне знает лишь из книг. Это далекое прошлое, понимаешь. Славу богу, что этот кошмар не повторился за прошедшие годы.

– Дело даже не в том, что память об ушедших и настрадавшихся за годы войны померкла, – вы совсем другие. Меня давит, душит ритм, в котором вы живете. Мне непонятна бессмысленность вашей извечной суеты. Ради чего? Денег, комфорта? Куда делась человеческая доброта, сострадание? Прости, я, наверное, говорю банальности, и это не в обиду лично тебе. Все совсем просто: война, несмотря на всю свою безжалостность, свою чугунную, корежащую силу, где столько смертей и зла, учит как-то особенно ценить человеческую жизнь, жалеть живущих на земле, любить сильнее и преданнее.

– Сережа, поверь, мы такие же, как и вы, и если грянет беда, все быстро отлетит, вся эта шелуха. А потом люди должны жить лучше, иначе зачем все ваши муки. Конечно, этот сегодняшний вещизм, суета, Москва завалена бананами, вон, Витюшка вчера сказал, что они ему надоели, а мне во время войны обыкновенные витаминки, знаешь, такие маленькие горошинки, которые мама тайком приносила мне иногда из больницы, где работала, казались необыкновенной сладостью. Удивительно: живем в достатке, а людские пороки – жадность, стяжательство, холодность души – расцветают, как сорняки на грядках, и не изведешь их никак. А может быть, это особый знак: таков твой удел – принести в наш одеревеневший мир частицу духовного тепла, истинные, а не выморочные чувства, высветить осатаневшим в вечной суете и давке людям ценность обыкновенных человеческих радостей, напомнить о сострадании к ближнему. А что, может быть? И если такое предназначение, так зачем вставлять палку в колесо судьбы?..

– Зачем ты так высокопарно подыгрываешь мне? Пойми, каждому поколению судьба, рок, назови как хочешь, предопределяет свою среду обитания, свой мир. Младенца можно безболезненно перенести из одного времени в другое, но для человека, прожившего половину своей жизни в одном мире, впитавшего в кровь привычные ощущения своей эпохи, усвоившего восприятие окружающего и окружающих, свойственное его времени, более того, прошедшего через такую мясорубку, как эта война, прошедшего вместе со своими современниками, такое перемещение убийственно. Мне холодно в сегодняшнем мире, мое пребывание здесь бессмысленно. Конечно, я лишь только попробую уйти...

– Если бы только ты знал, как тяжело нам жилось после войны. Мама болела после твоего невозвращения, дядю Пахома чуть не посадили. Огромное спасибо ему, помогал, чем мог.

– Пусть тяжело, но я хочу туда, к маме, к тебе, маленькой... наконец, к самому себе.

– Я так боюсь снова тебя потерять. Я не верю в возможность твоего возвращения именно в те годы. Мне страшно за тебя: вдруг какой-нибудь новый провал во времени, и ты исчезнешь навсегда.

– Лидуша, ты пойми, я должен попробовать. – Он обнял ее за плечи. – Прости, дорогая, но порой мне так одиноко, как будто я один на этом свете, даже ты своим теплом и любовью не можешь этому противостоять. Дело в том, что вы за эти годы стали совсем другие, незнакомые, как будто, на земле появился новый вид homo sapiens. Вы сами не замечаете этого превращения, а меня оно отторгает от современных людей. Я хочу в сорок пятый, в свой мир, и мне почему-то кажется, что именно сегодня у меня есть шанс. Прости, милая. – Он привлек ее к себе и поцеловал мягкие, с сильной проседью волосы, а затем заспешил к двери.

– Сергей, я боюсь, если тебе вдруг удастся то, что ты задумал, что будет с нами? Ведь все может измениться, наша сегодняшняя жизнь, если ты вдруг появишься сразу после войны. А как же Витюшка, Ксения?

Она еще что-то говорила, но он уже не слушал ее. Оторвав наконец от себя руки сестры, он еще раз торопливо поцеловал ее, с силой оттолкнул и заспешил к двери. Ему показалось, что кто-то стоял на лестнице, в темноте и при его появлении испуганно шарахнулся в сторону. Раздумывать было некогда, он легко сбежал вниз и ушел в наступающую ночь.

Он шагал так быстро, как будто от скорости его движения зависел исход сегодняшнего вечера; это была та же дорога, что привела его год назад на дачу сестры. Вот справа наплыл железный витой забор, за которым громоздился ярко освещенный трехэтажный особняк с круглой башенкой; хозяин, кажется, заезжий армянин. Такие виллы, разграбленные, с валяющимися на полу книгами в дорогих переплетах, со спящими солдатами по нескольку человек в роскошных кроватях, он видел в Польше, Восточной Пруссии; только, как правило, виллы эти окружали огромные старинные парки, а не куцые дачные участки. Что там кричала ему вслед Лида? Ну конечно, она боится, как бы не нарушилась их обустроенная, комфортабельная жизнь. Злоба к сестре родилась в его сердце. Разве он не принял крестную муку, прошагав пол-Европы, проваливаясь в бездну бреда и корчась от боли в лазаретах и госпиталях после ранений? И тут же подумалось: тогда, стреляя и вгрызаясь в землю под сумасшедшим обстрелом, мучаясь от фурункулеза из-за нередких ночевок на снегу, а иногда от раздражающей чесотки из-за грязи и вшей, он не воспринимал свое участие в гигантской людской бойне как продуктовую карточку на льготы и довольствие в будущем, а просто воевал, как вся страна. Что он разозлился на сестру? Она ребенком тоже хлебнула лиха, и почему что-то должно измениться в ее сегодняшней жизни, если он исправит злую шутку, что сыграло с ним время. Как обрадуются мама, дядя Пахом, если он объявится сразу после войны и все возьмет на себя, даст возможность не надрываться старикам, отдохнуть.

Вот и глухой зеленый забор, который он тогда принял за ограду воинской части. Как-то зимой, гуляя, он разговорился с одним из охранников этого плотно занавешенного от людских глаз клочка земли и узнал, что внутри три дачи: у одной хозяин – банкир, у другой – известный шоу-бизнесмен, у третьей – еще кто-то, а забор возвели после того, как полтора года назад «грохнули» одного из них. «Что-то не поделили», – сказал охранник. Тогда Сергей вспомнил эпизод: как не смог выполнить приказ – расстрелять немца, по недоразумению наткнувшегося на их сильно истаявшую часть и тут же испуганно поднявшего руки при виде советских солдат. (Был он грузный, в возрасте, может быть, и управлялся где-нибудь на солдатской кухне.) В тот раз они чуть не попали в окружение и было не до пленных – ему и еще одному солдату отдали приказ: расстрелять, а он не смог – перед тем как нажать курок, рывком поднял ствол вверх, – мог вполне попасть под трибунал, а тут... Почему так обесценилась человеческая жизнь? Тогда, под пулями, сами, часто погибая, пытались спасать порой совсем незнакомых людей. Война рождает ненависть к любой форме насилия. А теперь? Какая-то противоестественная тяга к насилию – все это кричало, лезло, царапало душу с экранов телевизоров, кино, накладывало отпечаток на лица людей в каждодневной толкотне и давке. Может быть, людям уже тесно на земле? В сорок пятом думалось: еще немного потерпеть, пострадать – и после победы мир и покой воцарятся на веки вечные.

– Сережа! – кто-то бежал за ним.

Лида? Все боится, что в ее жизни не будет драгоценного Петюни. Нет, тоненькая фигурка то появлялась, то исчезала в тени деревьев. Тата! Но сейчас он не хотел видеть даже ее. Сергей прибавил шаг.

– Сережа, подожди. – Она наконец поравнялась с ним.

– Тебя Лида послала? Зачем? Что вам всем от меня надо?

– Никто меня не посылал. Я весь вечер ждала, когда ты вернешься из Москвы, поднялась к тебе, хотела постучать, но в это время пришла тетя Лида. Она меня не заметила, но я слышала весь ваш разговор.

– И что?

– Сережа, не уходи.

– Тебе-то что?

– Ты появился, и мне стало легче жить. Понимаешь, мне было очень одиноко, только мама – и все.

Она стояла перед ним, и свет последнего подбитого фонаря на углу зеленого забора оконтуривал ее подтянутую фигурку; светлые волосы казались темными, а лицо молочно-белым; покатость плеч придавала женщине беззащитный и как будто озябший вид.

– Татка, мне тоже было хорошо с тобой. Спасибо за ту ночь, и прости меня. Вы с Лидой помогли мне прожить этот год, но я должен, должен попробовать вернуться в свое время, меня там ждут: мама, мои сверстники, маленькая Лидушка, мои боевые товарищи. Сегодня я был у Большого театра и не нашел тех, кто воевал со мной все эти четыре года, – они так изменились, что я их не узнал.

– Я все понимаю, но, может быть, ты привыкнешь. Я помогу, если захочешь, если позволишь, я всегда буду рядом.

– Спасибо тебе, но помочь мне не в твоей власти. Мне кажется, я останусь калекой в сегодняшнем мире. Поверь, мне душно, тяжело оставаться здесь. Конечно, я лишь попробую. Спасибо тебе, но прощай! – Он привлек ее к себе и поцеловал в лоб так, как там, у Большого, поцеловала его бывшая любовь, Зиночка Дроздова, а затем, развернувшись, заспешил уйти.

– Сережа, – она бежала за ним, но он уже не оборачивался, – Сережа, но я люблю тебя, возьми меня с собой.

– Что ты, дурочка, придумала? – Сергей остановился. – Тебе лишь кажется, что любишь. Куда ты пойдешь со мной, мой мир тяжелый и трудный, полный лишений.

– Я не придумала, – слезы уже больше не звенели в ее голосе, – я правда очень люблю тебя. Я пойду с тобой куда угодно, мне только маму жалко, она чуть не умерла, когда нас бросил отец. А как будет: трудно, не трудно – мне наплевать, лишь бы быть с тобой.

Она сказала это очень твердо, куда-то исчезла детскость и беззащитность, ему даже показалось, что она распрямилась и стала выше ростом. Ему вдруг страстно захотелось прижаться к этой хрупкой фигурке, утешить ее и утешиться самому. Руки его сами легли ей на плечи, сдавили их, привлекли ее, мягкую и покорную, к ноющему сердцу. Две тени в слабом свете фонаря слились в единое вытянутое пятно, и рядом оказались ее шепчущие губы.

– Я хочу всегда быть с тобой, ты не бойся, что я слабая. Я буду очень сильной, ты не бойся... – Она еще что-то говорила, но он уже не слушал – теперь она просто стала частью его. Тесно прижавшись, они стояли на краю леса, а затем дружно ступили под полог деревьев и пошли навстречу сероватому туману, поднимающемуся от еще непросохшей земли. Белесоватая дрожащая масса сомкнулась за их спинами.

Утренний свет был таким ярким, что казалось, солнце растопилось, растеклось по всему небу, окрасив его в ослепительно золотистый цвет, подарив дрожащий розовый ореол каждой веточке, каждому распускающемуся листочку. Желто-золотое, Голубое, светло-зеленое, рвущееся навстречу рождающемуся дню, заполнило мир.

Мужчина и женщина проснулись одновременно; плечи и спина затекли от неудобного сидения на поваленном стволе. Какая-то птаха надрывалась над их головами, радуясь теплу и свету, и ее веселый посвист гармонично вплетался в слабые звуки весеннего леса.

Где-то совсем близко залаяла собака, а затем заорал, заверещал транзистор, сразу заглушив лесную музыку. Однако утро было такое роскошное, умиротворяющее, зовущее жить и любить, дарующее извечное счастье общения с травами, деревьями, полями, лесами и их обитателями и ждущее ответной благодарности и любви к окружающему миру, что подумалось: а вдруг это весеннее роскошество вокруг именно сегодня не случайно, а успокоение и знак свыше заблудившемуся во времени, чтобы не рвался в прошлое, не отворачивался от теперешних своих современников, а принял случившееся как веление свыше и понял, что его удел – напоминать живущим сегодня о добром и вечном, передать утонувшему в суете и мелочах человечеству свое обостренное чутье на истинно ценное, самое важное во все времена, защищать это прекрасное розовое дрожание вокруг, что ласкало их глаза и души; и может быть, в помощь ему послана маленькая женщина, что стоит рядом.

Взявшись за руки, они вышли на шоссе.

INFO

(356)

2008

Главный редактор

Евгений КУЗЬМИН

Художники

Александр Макаров, Андрей Симанчук

Адрес редакции

127015, Москва, ул. Новодмитровская, 5а, оф. 607

Телефон редакции (495) 685-47-06

E-mail office@iskatel.net

info@iskatel.net

redactor@iskatel.net

art@iskatel.net

real@iskatel.net

iskatel@orc.ru;

Сайт www.iskatel.net

Телефоны для размещения рекламы

(495) 685-47-06, (495) 685-39-27

Служба распространения

(495) 685-59-01, (495) 685-66-87

E-mail mir_isk@orc.ru

isk skld@orc.ru

Учредитель журнала

ООО «Издательский дом «ИСКАТЕЛЬ»

Издатель

ООО «Книги «ИСКАТЕЛЯ»

© «Книги «ИСКАТЕЛЯ»

ISSN 0130-66-34

Свидетельство Комитета Российской Федерации

по печати о регистрации журнала

№ 015090 от 18 июля 1996 г.

Распространяется во всех регионах России,

на территории СНГ и в других странах.

Подписано в печать 21.07.2008. Формат 84×108 1/32. Печать офсетная. Бумага газетная. Усл. печ. л. 8,4. Тираж 6 600 экз. Лицензия № 06095. Заказ № 84139. Отпечатано с готовых диапозитивов в ОАО «Молодая гвардия» 127994, г. Москва, Сущевская ул., д. 21.

.......................

Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN

FB2 – mefysto, 2026