Текст книги "Искатель, 2002 №11"

Автор книги: Станислав Родионов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)

– Гражданка Мазина, неужели у вас нет никаких соображений о причине убийства?

– Я же сказала.

– Ах да, бабу не поделили.

Она смотрела на меня неотводимым взглядом. Нос с горбинкой суров, на ушах седые растрепанные волосы. Если и есть дамы, летающие на метлах, так это она. Бабаягистая пенсионерка.

Она не знала, где Саша, что делает, когда придет… Мама часто говорила, что Тамара склонна к несчастной любви. Почему? Из-за страха перед одиночеством. А разве бывает любовь счастливая? Бывает – у других. Подруга вышла замуж за иностранца, за князя, правда, такого маленького княжества, что его и на карте нет.

Звонил телефон. Глуховатый Сашин голос велел:

– Прикид парадный, и через полчаса выходи на улицу.

Она ринулась одеваться. Для какого случая? В кино, в гости, в театр они не ходили. Значит, в кафе. А вдруг в ночной клуб, поскольку уже десять вечера?

Сперва поработать с лицом: крем-гель, увлажнение и свежесть. На щеки – атласные румяна. На голове – художественный беспорядок. Блузка из шифона с воротником-шарфом. Туфли кожаные с ручной отстрочкой. «Вы носите одежду, а не она вас…»

Тамара выпорхнула из парадного. Автомобиль уже ждал. Саша посадил ее рядом. Она удивилась: заднее сиденье было занято двумя чемоданами, перевитыми ремнями в металлических заклепках. Саша заметил ее любопытство.

– Чемоданы Гюнтера.

– Гюнтера?

– Немец, мой друган.

– А куда мы едем?

– К нему, в гостиницу.

До сих пор друзей своих он не обозначал. И вдруг сразу немец. Ничего удивительного: скорее всего, милиция сотрудничает с германской полицией.

Гостиница была не в центре и оказалась небольшой и тихой. Саша велел ей посидеть в машине, пока он носил чемоданы, вероятно, тяжелые – по одному. Вернувшись, посоветовал:

– Спину не выгибай.

– В каком смысле?

– Мимозу из себя не строй.

– Да я проста, как с моста, – удивилась Тамара, потому что никогда из себя никого не строила…

Может быть, гостиничный номер был не таким и маленьким, но гигантская фигура немца, казалось, вытеснила и мебель, и воздух. Ярко-красная рубашка, пересеченная лентами белых подтяжек; ярко-желтый конусовидный галстук, как сердцевина морковки… Он положил розовые руки ей на плечи, и Тамаре захотелось присесть.

– Моя герлфренд, – представил ее Саша.

– О, мой друг Александр имеет хороший вкус, а его герлфренд имеет хороший фигур.

И немец расхохотался, вздрагивая всем телом, в котором что-то перекатывалось, как в механической кукле. Жестом-толчком он усадил гостей за столик. Бутылки, фрукты, бокалы… Мужчинам налили рашен водки, ей – мартини. Хозяин взметнул бокал, как кубок.

– Рашен водка есть гут, рашен девушка есть зер гут!

Тамара впервые видела, как Саша пьет водку; мелкими глотками, не закусывая и не принимая участия в разговоре. Впрочем, Гюнтер вел беседу с ней:

– Татьяша…

– Я Тамара.

– Тамарша, женщина не есть шарпей. Висеть складки не надо.

– Вы, иностранцы, ведь любите худых…

– Что есть «худых»?

– Плоские.

– Найн, плоская есть гладильная доска с грудью.

Тамара оглядела номер. Торшер, холодильник, телевизор, ши-рокораспластанная тахта… По полу разбросаны блесткие журналы. Двух привезенных чемоданов не было.

– Гюнтер, вы женаты?

– Нет, я есть гномик.

Его слегка выпуклые глаза изучали ее реакцию. Тамара шутки не поняла.

– Гномики маленькие.

– О, не так; я есть гомик.

И опять стал ждать ответных слов. Тамара поежилась и глянула на Сашу. Тот оторвался от бокала.

– Гюнтер прикалывается.

Немец расхохотался так, что, казалось, вся мебель пошла ходуном. Раскачанная смехом рука легла ей на колено. Тамара освободилась от нее как бы невзначай. Саша это заметил и бросил ворчливо:

– Чего строишь морду клином?

– Да я проста, как с моста…

– О, коктейль для дамы, – решил Гюнтер.

И начал манипулировать над бокалом. Она следила: одна часть водки, три части мартини, лед и оливка на шпажке. Тамара пригубила.

– Вкусно.

– Зер гут.

И Гюнтер опять положил тяжелую руку ей на колено. Она хотела ее отстранить. Но следящий за ней Сашин взгляд удержал. Рокочущий голос немца объяснил в самое ухо.

– Это есть жест страсти.

Рука осталась. Гюнтер улыбался. Его плотные усики поредели, потому что как бы разъехались. От частого дыхания морковный галстук вздымался и опускался, словно плыл по волнам. Тамара боязливо спросила:

– Гюнтер, вы, наверное, большой любитель женщин?

– Если она есть сексуальна.

– А как вы это определяете?

– Ее части тела отдельно.

– Не поняла…

– Грудь как это… сама по себе, ноги туда-сюда, задняя часть есть объем…

Александр налил водки, выпил, шумно поднялся и сказал Гюнтеру:

– Отлучусь на часик…

– Лучше на два, да? – хохотнул Гюнтер, раздвигая усы.

– Саша, а я?

– Посиди тут.

– Скучать не будем, да, – заверил немец.

Саша выскочил из номера. Гюнтер, с неожиданной легкостью для его веса, оказался у двери и запер ее на ключ. Затем все с той же легкостью поднял Тамару, как девочку, отнес к тахте и положил. Она хотела вскрикнуть, но грузное тело налегло и сдавило. В следующий момент вскрикивать было уже бесполезно: руки Гюнтера ерзали по животу и колготкам. Тамара задыхалась от запаха водки, сигарет и одеколона…

Многим людям не хватает общения. А избыток общения? Передо мной за день проходит с десяток людей. Но это не общение, потому что нет равенства: даже нейтральный свидетель воспринимает меня как представителя власти. Короче, как начальника.

Главный инженер – точнее, главный специалист «Химмаша» – оказался тридцатитрехлетним улыбчивым человеком в легковесных очках и сине-белесом джинсовом костюме. В последнее время я испытываю затруднение: как обращаться к человеку? Гражданин – слишком официально, господин – противно; товарищ – вдруг обидится; приятель, братец?.. Правда, одно обращение было: точное, необидное и даже льстивое – мужчина. Вчера вечером возвращался из прокуратуры пешочком, и девушка в символической юбочке обратилась ко мне вежливо: «Мужчина, закурить не дадите?»

– Максим Борисович, – нашел я таки форму обращения, – знаете причину вызова?

– Видимо, в связи с убийством Мазина?

Он деловито оглядел мой кабинетик. Его взгляд расшифровывался просто: мол, не современный офис. Портативную пишущую машинку я поставил перед собой демонстративно. Он взгляд расшифровал словесно:

– Компьютера нет?

– В канцелярии стоит, но я не научился.

– В наше время без компьютера…

– Экран мне будет мешать.

– Чему?

– Видеть лица свидетелей, подозреваемых…

– Овладеть компьютером легко, – не поверил он моей версии о лицах.

– Сперва я переживал, но когда прочел, что работать на компьютере научили гориллу…

Он улыбнулся понимающе. Улыбку я расшифровал: у меня работа – расшифровывать выражения человеческих лиц. Он видел перед собой пожилого человека еще из той, доперестроечной эпохи. Верно, я и «Пепси» не пью. Поэтому главный специалист заметил вскользь, но поучающе:

– Жизнь изменилась.

– Да, раньше на вокзалах к бачкам с водой привязывали кружки, теперь в сбербанках привязывают авторучки.

У меня пытливо-познающий взгляд, поэтому всем хочется меня учить; а поучив, видимо, хочется меня бить, потому что учению я не поддаюсь. Надо остановиться. Со мной бывало: плюну на допрос и затею спор. Не объяснять же ему, что прогрессом считаю не развитие техники, не появление компьютеров и «Пепси-колы», а духовные подвижки в обществе.

– Максим Борисович, охарактеризуйте инженера Мазина…

– Он работал над композитами, материалами нового поколения. В частности, занимался термореактивным стеклопластиком. Их группа создала новый полимер, аналог европейского композита найрима…

– Меня интересуют его человеческие качества.

– Деньги он любил.

– В чем это выражалось?

– Когда начались перебои с финансированием, Мазин взял свой законный отпуск, да еще за свой счет, и уехал за рубеж на полгода. Там работал…

– Кем?

– Говорят, что прислугой у какого-то состоятельного негра. Привез пять тысяч долларов и отдавал их под проценты. Никакая наука стала ему не нужна.

Вот и еще одна зацепка: могли убить за эти доллары. Вторая версия, но мною еще не отработана первая. Любовная. За Мазина я заступился:

– Ученым мало платят…

– Наша сотрудница, кандидат наук, по совместительству работает уборщицей в коммерческой структуре.

– Вот видите.

– Истинный ученый из науки не уйдет. Уходят те, место которым как раз в ларьках, в прислуге, в торговле… Их сама жизнь отсеивает.

Как парень может покорить девицу, скажем, волнистой шевелюрой, так и меня легко расслабить оригинальной мыслью. Лицо главного специалиста уже не казалось современно-нахальным, взгляд не выглядел холодным, губы не смотрелись упрямыми… В конце концов, тридцать три года, а он уже главный специалист крупного объединения. Потенциальный кандидат на место убитого?

– Максим Борисович, вы женаты?

– Нет.

– Извините за вопрос: есть ли у вас постоянная женщина?

– С какой стати задаете?..

– Могу ее назвать, – перебил я. – Тамара Ивановна Самоходчикова, бывшая медсестра.

Леденцов снабдил минимальной информацией, но и я допустил ошибку: сперва надо было допросить ее, медсестру. Лицо ведущего специалиста пунцовело на глазах, словно откуда-то сбоку на него пал свет красного фонаря. Максим Борисович вскинул голову, будто захотел прикрыться от его сияния.

– Да, она была моей любовницей. И что?

– Видимо, Самоходчикова красавица?

– С чего такой вывод?

– Ведущий специалист, кандидат наук – и медсестра…

– Фигурка хорошая…

– Может быть, она человек интересный?

– Очень, могла пересказать пятидесятисерийный телефильм, – усмехнулся он.

– Подкупила умом?

– Однажды я спросил ее, как звать артиста Сталлоне, и Тамара рубанула: «Наверное, Иосиф Виссарионович».

– Не красотой, не умом… Чем же она вас привлекла?

– Женщина нужна не только ради секса, обеда и чистых носков.

– А ради чего еще? – заинтересовался я.

– Ради материнской ласки, которую мужчина утратил.

– Вы вроде уже выросли…

– В тот год умерла моя мама.

– Максим Борисович, почему же с ней расстались?

– Все проходит…

– Нет, все вечно.

– Проходит чувство, исчезают города, умирают люди…

– Максим Борисович, если бы все проходило, то ничего бы не было. Но все остается, поэтому все всегда было и всегда будет.

Я спохватился – не за бутылкой сижу. Чем сложнее человек, тем сложнее разговор. Допрос то и дело убегал в сторону, как поток в песчаных берегах. Тема подвернулась мозголомная: время, материя, бытие… Но именно они – особенно, время – меня торопили, и уже хотел перейти к убийству Мазина, но ведущий специалист опередил:

– Вас, разумеется, интересует драка?

– Да, – мгновенно согласился я, не имея о драке никакого представления.

– Мазин ворвался в кабинет и ко мне с кулаками… Я моложе, спортивнее. Разумеется, отбился.

– Ив чем же причина?

– Ревность, из-за Тамары.

Казалось бы, я выходил на явную причину убийства, причину классическую. Что стоило этому руководителю нанять киллера? Но следственный опыт меня сторожил. Он это понял.

– Не поверил я Мазину.

– Чему, его кулакам?

– С Тамарой я давно расстался… Какая же вспышка ревности?

– Тогда почему?

Он помялся; я знал, что не утаить хочет, а сомневается в собственной догадке.

– По-моему, ему нужен был повод.

– Повод к чему?

– Уволиться. Кто же беспричинно уходит с хорошей работы? После этой драки оставаться ему в «Химмаше» было нельзя.

– Максим Борисович, но драка не причина увольнения, а всего лишь надуманный повод?

– Причину не знаю, так же как не знаю, кто и за что его убил.

Слишком мало информации. Я походил на человека, который пытался открыть консервную банку без ножа. Вместо ножа мне оставалась логика. Причиной убийства была не женщина и не деньги. Я знал то, что не было известно главному специалисту – нишу в подземелье.

Там лежало нечто крупное, тайное, ценное – за это и убили. Логика вела дальше, в «Химмаш», к беспричинному уходу Мазина, к работе дворником. Но разве главный специалист не в курсе всего, что происходит на его предприятии?

– Максим Борисович, были на «Химмаше» чрезвычайные события?

– Нет.

– Громкие, заметные, нестандартные…

– За какой период?

– До ухода Мазина.

Он задумался. Мне казалось, что ведущий специалист не озабочен вопросом, а удивлен. Но я ждал. Наконец он начал вспоминать неуверенно, словно проверял, это ли мне нужно.

– Директор института развелся с женой…

– Так.

– Взрыв бутыли с кислотой в лаборатории…

– Так.

– Небольшой пожар в седьмом кабинете…

– Так.

– Мэнэсы в день Святого Патрика перепили в буфете…

– Так.

– Министр к нам приезжал…

– Так.

– Умер заместитель директора по общим вопросам Ивановский. Как раз на второй день после кражи…

– Какой кражи?

– Из сейфа завлаба.

– И что украли?

– Платину.

Моя интуиция ёкнула. Какая к дьяволу интуиция, когда юркая здравая мысль как бы проскочила далеко вперед сознания и предвкушала ответ.

– Подробнее, Максим Борисович…

– Платина хранилась в специально опечатанном сейфе, ключ сдавался в охрану. Ключи и печати целы, а платины нет.

– Платина в виде чего?

– Тиглей, наконечников для термопар и других изделий. Всего двадцать килограммов.

– И почем она?

– Примерно, по сто пятьдесят долларов за грамм.

– Значит, украдено на три миллиона долларов?

– Выходит.

Поворотик. А я расспрашивал про пьянство в кабинетах и взрывы бутылок. От вспомянутого лицо главного специалиста погрознело и сделалось старее. У меня был вопрос, который настроения ему не мог прибавить.

– Максим Борисович, а почему про платину вы мне сразу не сказали?

– А зачем?

– Не понял…

– Зачем говорить, если ваша милиция этим делом занималась? Я думал, вы в курсе.

– Кто занимался?

– Человек десять приехало. С собакой. Отпечатки пальцев снимали, кабинеты обыскивали, всех допросили… Но впустую, платину не нашли, и дело прекратили.

Почему я не знал о такой серьезной краже и почему майор Леденцов ничего мне не сказал? Но память оживилась: о краже платины был разговор на совещании в городской прокуратуре. А Леденцов… Память не оживилась, а злобно взбунтовалась: вот дурак-то! Убийство Мазина расследовала наша прокуратура, потому что он жил в нашем районе. А «Химмаш» стоит в соседнем, и материалы о платине попасть к нам никак не могли. Максим Борисович как бы меня укорил:

– Об этой краже писали в газетах и знал весь город.

– Вы кого-нибудь подозревали?

– Думали, что хищение связано со смертью замдиректора Ивановского, но не подтвердилось.

– Мазин имел доступ к сейфу?

– Естественно, он работал в этой лаборатории.

– А когда он уволился?

– Недели через две после кражи.

– Максим Борисович, а через проходную пронести возможно?

– В сумке, частями…

Ведущего специалиста передо мной уже как бы не было – бегущие мысли застилали зрение. Все складывалось, как в детском конструкторе. Мазин взял платину, по частям вынес, спрятал в подвале. Его убийца о краже узнал из газет и каким-то образом догадался или вычислил Мазина. Надо работать в «Химмаше», откуда платина и откуда текла информация; надо запросить уголовное дело из соседней прокуратуры; надо срочно вызвать Тамару Само-ходчикову…

– Максим Борисович, двадцать килограммов платины на три миллиона долларов… Как же ее продать?

– Только за рубеж, – авторитетно заверил он.

Саша так и не вернулся. Тамара вырвалась из сильных рук Гюнтера около полуночи. Добравшись до дому на метро, она почти всю ночь проплакала. Что же случилось? Ее изнасиловали? Саша ее продал на вечер? Он ее вообще бросил?

Утром она позвонила в больницу и на день отпросилась. Работать не могла. Не выручили и чашки кофе – три или четыре? Она чувствовала, как поднимается давление, но энергия из нее ушла, как из обесточенного прибора.

Тамара бродила по квартире, перекладывала попадавшиеся предметы с места на место. Надо успокоиться. Ей плохо, а кому хорошо? Память стала перебирать подруг и знакомых…

Лучшая подруга Людка вышла замуж за автолюбителя, а в квартире жить нельзя – муж все пространство заполонил запчастями и колесами. Вторая подруга вышла замуж за пьющего ежедневно, но довольна, потому что у мужа, когда он пьян, открываются лучшие качества. А Валерия, из квартиры над ней, решила отомстить всем мужчинам сразу – пошла на панель…

В дверь звонили: короткий-короткий-короткий и один длинный – так работал кнопкой только Саша. Тамара дернулась, бесцельно сбегала на кухню и прошла в переднюю медленным сдержанно-напряженным шагом. Саша влетел, как всегда, сквозняком, готовый тут же вылететь.

– Кофейку дашь?

– Что? – опешила Тамара.

– Башка после вчерашнего гудит, как реактивная труба.

– После вчерашнего?

– А что такое?

– Саш, притворяешься?

– Ни хрена не пойму… Чего цербера спускаешь?

– Ты забыл?

– Чего забыл?

– Как меня оставил немцу…

– А он что, извращенец?

– Изнасиловал меня! Трижды!

– Чего гонишь пургу? Трахнул трижды – нормально.

Александр шутит. Или полубессонная ночь лишила ее здравого восприятия? Или она ослышалась: трижды, нормально?.. Да, не расслышала, потому что Саша невозмутимо подогрел чайник, начав пить кофе как ни в чем не бывало. И она попыталась уточнить, не веря своему собственному вопросу:

– Саша… меня продал на ночь?

– Ты не человек, а геморрой!

– Как же понимать…

– Чего тут понимать? Ты живешь в свободной стране! Это при коммуняках секс зажимали… Ты теперь видела хотя бы один фильм, где бы не кувыркались в постели? Глянь в газеты: кишат объявлениями о секс-услугах. Тебя трахнул немец… Иностранец! Каждая наша девка спит и видит найти мужа за рубежом. Любого: араба, негра, зулуса… Лазурный берег Франции набит под завязку русскими телками. Россия поставляет на Запад не только нефть и «мозги», но и баб…

Саша оставил кофе и расхаживал по комнате, встряхивая руками, словно на пальцах висели капли воды. Бледно-загорелое лицо покраснело – долотистый нос стал походить на свежую морковину.

– Томка, ты не продвинутая телка! Уже виртуальный секс вовсю пошел…

– Саша, а любовь? – перебила она.

– Это «я помню чудное мгновенье»?

– Хотя бы…

– Да? А не хочешь анал за нал? Какое «чудное мгновенье», когда реклама ежедневно показывает прокладки с крылышками?

– Как ты мог отдать меня другому?.. – не принимала она никакой логики.

– Смотрела фильм «Эммануэль»?

– Она же проститутка…

– Ни хрена ты не поняла! Кино про настоящую любовь. Муж отдает Эммануэль другим мужчинам ради того, чтобы она кайфовала от секса по полной программе.

Ее сознание все слышало и со всем соглашалось, а душа трепетала, как рыбка, выброшенная на берег. Тамара сидела опустив голову, словно его логика гнула ее к полу. Душа, рыбка… Это сердце стучало, наполненное кофе вместо крови.

– Саша, но женское счастье…

– Дура! – перебил он. – Оргазм – вот женское счастье.

– А семья?

– Детишек хочешь клонировать? – усмехнулся он так, что ей в кресле стало неудобно сидеть.

– Если семья, то она должна на чем-то держаться.

– Я скажу на чем… Семья держится на сексе и деньгах. Томка, у нас с тобой есть и то и другое. А?

Она кивнула. Александр подошел, положил ладони на ее уши, притянул голову к себе и поцеловал сильно и звонко, как выстрелил. И тут же выдернул из кармана миниатюрные дамские часики фирмы «Ориент», узкие, в ширину перламутрового браслета. Они легли на ее кисть, словно радостно прилипли. Саша улыбнулся:

– Тебе от Гюнтера. Ну как?

– Я проста, как с моста…

Любой нормальный человек стремится к определенности. Кроме нервотрепки, следственная работа меня раздражает как раз своей неопределенностью, когда время утекает меж пальцев. Примерно треть рабочего дня уходит на всякую чепуху, от которой не избавиться.

Ко мне повадилась ходить старушка с жалобой на взрослого внука, таскавшего у нее пенсию на проституток. Часто просили выступить перед студентами, особенно, если по району бродил маньяк. Донимала журналистка из правового издательства, писавшая книгу «Личность следователя». Беспрестанные социологические анкеты… Какая-то делегация юристов из Африки… Какие-то кем-то обиженные люди, ищущие справедливости… И ведь не откажешь.

Вошел смуглый гражданин с лицом, словно его только что обокрали. Думаю, сейчас отправлю к дежурному ГУВД, а он говорит:

– Меня притесняют по национальному признаку.

– А вы кто?

– Цыган.

– И как притесняют?

– Не дают работать в цирке.

Его нужно бы послать к помощнику прокурора, но обвинение серьезное, обвинение политическое. Чего гонять человека? Решил выслушать.

– В каком смысле «не дают работать»?

– Я придумал новую корриду…

– Очень интересно.

– Обычно тореро убивает быка пикой, а я нет.

– И чем же?

– Забиваю его кулаками.

– Кого? – не понял я.

– Быка.

К молодым следователям не сунешься: энергичны, неприступны и заняты. Мое очкасто-рассеянное лицо жалобщиков притягивает. Но время теряется и по причинам объективным. После обиженного ухода цыгана позвонил прокурор и вежливо пригласил к себе. Неужели цыган попал к нему?

Мы с прокурором избегали друг друга. Конечно, проще всего это объяснялось нестыковкой молодости со старостью: ему тридцать, мне пятьдесят. Видимо, мой возраст обязывал прокурора начинать разговор с вежливого предисловия. Но ведь следователя не спросишь о здоровье или о погоде – не дружеская беседа.

– Сергей Георгиевич, как идет разгадывание тайн?

Вопрос сочился иронией, как пончик маслом. Прокурор намекал на мою любовь к распутыванию закрученных дел. Не парадокс ли?

– Юрий Александрович, а вы разгадывать тайны не любите?

– Мне надо с преступностью бороться.

– Пока следователь не разгадает тайну, бороться не с кем.

Прокурор брезгливо поморщился:

– Тайна убийства, тайна следствия… Какая тайна у бандитов? Побольше хапнуть.

– Юрий Александрович, меня занимают уже другие тайны…

– Какие же?

– Вернее, одна тайна, но кто ее разгадает, тот разгадает все.

– Что же это за тайна?

– Время – тайна всех тайн.

Прокурор даже не улыбнулся. Много бы я дал, чтобы узнать, кем он меня считает. Сумасшедшим, больным или дураком – вряд ли, скорее всего придурком. Или, что весьма модно, маразматиком, поскольку возраст. Я ждал – ведь он меня вызвал. Прокурор тоже об этом вспомнил и тряхнул головой, отбрасывая нашу предыдущую беседу как ненужную.

– Сергей Георгиевич, как успехи по делу Мазина?

– Есть сдвиги, – уклончиво ответил я.

Рядовыми делами прокурор интересовался редко. Видимо, убийство Мазина попало на контроль прокуратуры города. Он взял какую-то бумагу и как бы углубился в нее.

– Сергей Георгиевич, на вас поступила жалоба.

Я не удивился: жаловаться на власть стало модным. Все ищут виноватых. Скорее всего, сиделец пишет о несправедливости ареста.

– От заключенного?

– От гражданки Мазиной, сестры погибшего.

– И чем обижена?

– Просит передать дело другому следователю.

– Почему же? – опешил я.

– На допросе вы постоянно ухмылялись.

Я не нашел ничего лучшего, как ухмыльнуться. Но спортивно-моложавое лицо прокурора напряглось сильнее – он ждал ответа.

– Юрий Александрович, вы серьезно?

– Жалоба есть жалоба…

– Признаюсь, во время допроса Мазиной я улыбался.

– В вашей улыбке слишком много сарказма. Вы и над коллегами подсмеиваетесь.

– А сарказма сколько можно?

– Сергей Георгиевич, у меня впечатление, что вы не живете в ногу со временем и не меняетесь.

– А я должен меняться?

– Только дураки никогда не меняются.

– Юрий Александрович, только подлецы готовы изменяться по первому требованию.

Я вышел из кабинета. Хватит, поговорили о моей усмешке, хотя дело не в ней. С точки зрения прокурора, я должен меняться, потому что страна вступила в затяжную полосу всевозможных пертурбаций. Но я следователь, обязанный стоять на двух ногах-китах – на уголовном законе и нравственности. А они, в принципе, неизменны.

Вернувшись к себе, я бессмысленным взглядом уперся в сейф. Настроение помойное. Мною давно замечено, что собственная правота не приносит удовлетворения. Да, я прав. Ну и что? Видимо, та правота хороша, которую понял неправый…

Звонил телефон. Назидательный голос судмедэксперта – который, кстати, всегда бывает прав, ибо на его стороне наука, – уведомил без предисловий:

– Сергей Георгиевич, акт вскрытия Мазина готов, жду заключения токсиколога.

– А при чем токсиколог? У Мазина разбита голова…

– Скончался он от паралича дыхания и остановки сердца.

– Не от удара?

– Укол в шею какого-то сильнодействующего препарата.

Я тихонько присвистнул в трубку, чего никогда не делал. Судмедэксперт удивился:

– Никак вы этому рады?

– Ага, Марк Григорьевич: единый преступный почерк. Двое убиты одним способом.

Обида спряталась, и душа закрылась, как цветок перед заходом солнца. Тамара вздохнула: Саша прав на все сто процентов. Семья и строится, и держится на сексе. Вот обычное дело… Девица встретила парня, походили несколько месяцев – и свадьба. С родителями прожила всю сознательную жизнь – и от них уехала; с кем вместе работала много лет – начхала; на соседей, с которыми выросла, – наплевала. Ушла от всех. И к кому? К незнакомому мужчине. Что же это, как не зов секса?

Тамара собралась перед сном принять душ, но зазвонил телефон. Кто же так поздно? Глуховатый голос, от которого сердце дрогнуло безвольно, спросил:

– Томка, не спишь?

– Собираюсь…

– Оденься потеплее и выходи.

– Что случилось?

– У меня состояние нестояния, – хихикнул он.

– Саша, я серьезно.

– Выходи, съездим в одно местечко.

Через пятнадцать минут она вышла из парадного. Начиналась по-летнему теплая и уже темная ночь. Фонарь на столбе, казалось, не только светил, но и грел. Тамара встала в тень куста и принялась ждать.

Тишины не было. Дом большой, квартир пятьсот, поэтому парадные двери хлопали то и дело. Тамара ждала уже двадцать минут – без десяти двенадцать. Но она не только не огорчалась, а наоборот, ее грудь задевала странная толчкообразная радость. Ночь, поездка, неизвестность – чего же не ликовать? Ветерок… Ветерок с озера Длинное бередил ее сердце. Чем же? Запахом воды и мокрого песка. На этом песке она познакомилась с Сашей. На этом песке они загорали, на этом песке…

Рядом остановилась незнакомая машина. Кто-то из жильцов? Дверца щелкнула. Показавшаяся рука ее поманила. Видимо, хочет узнать номер дома… Тамара подошла. Манившая рука ухватила ее за край распахнутой куртки и мягко увлекла в салон. Машина понеслась. Тамара ничего не спрашивала, поддавшись скорости. Молчал и Саша. В кратких световых бликах от бегущих фонарей она разглядела, что на нем широкая, прямо-таки распятая куртка с глухим воротом и широкополая темная шляпа. На коленях «дипломат» плоский, но широкий и длинный вроде сплющенного чемоданчика. Настоящий детектив.

Город перешел в парк. И парк как обрубили какие-то постройки, гаражи, склады. Улица превратилась в загородное шоссе. Поля, кустарники, огороды…

– Куда мы едем? – не выдержала Тамара.

Саша приложил палец к губам – она поняла, что лучше молчать.

Поля, кустарники и огороды кончились – пошли дачи. Из-за скорости и малого обзора Тамара не могла понять, какой поселок миновали. Шоссе вбежало в лес, и сосны заметались в свете фар. Машина на скорости проскочила железнодорожный переезд и свернула на проселочную дорогу.

Несколько дач стояло на краю оврага. Саша приказал себе:

– Стоп!

Машина остановилась, и они вышли. Безмолвие с темнотой как бы приняли их в себя. Они пошли по узкой заросшей улочке. Под ногами желтел песок и шуршала трава. Гроздья незрелой черноплодки задевали лицо. Окна светились только в двух домиках. Улочка оборвалась так же неожиданно, как и началась. Они подошли к последнему домику, стоявшему на краю оврага.

– Томик, этот дом мне надо обыскать.

– Зачем?

– Есть сигнал, что хозяин торгует оружием.

– Почему ты один?

– Томик, я вооружен.

– Но почему… ночью?

– Днем здесь бывает хозяин.

В слаболунном свете она видела острые и тонкие поля шляпы, острый нос и острый подбородок – в лице что-то от большой птицы, от орла. Саша протянул ей какой-то предмет. Она удивилась:

– Что это?

– Камень. Если кого увидишь или услышишь, швырни его в стену. Да не дрожи, я тут уже второй раз.

Он открыл калитку, поднялся на крыльцо, повозился и вошел в дом. Тамара вглядывалась в улицу, привыкая к темноте. Не темнота, не чернота, а желтизна – желтый песок и желтая луна.

Кажется, это зовется «стоять на стреме». Ни людей, ни шорохов. Она повернулась спиной к дому…

Тот стоял не на краю оврага, а на краю громадной воронки, на краю песчаного карьера, на дне которого блестела водица, как остекленевший гигантский глаз. Черные сосны готовы были съехать по склону вниз – уже кривые корни висят над обрывом; и валуны готовы, притаившись, как дикие звери. Земля разверзлась, другая планета… Жутко…

На плечо опустилась из ниоткуда рука; Тамара вздрогнула и уронила камень. Саша усмехнулся – его лицо было из желтой резины.

– Все, на этот раз грузанулся.

Они пошли к машине. Там он посадил ее на заднее сиденье, включил в салоне слабенький свет, дал подержать кейс и отлучился в кустики. И Тамара не удержалась, тем более что замки поддались легко, как клавиши пианино, – от крыла кейс…

Она ожидала увидеть все, что угодно: оружие, деньги, наркотики, драгоценности… То, что лежало в чемоданчике, не имело объяснения и не укладывалось в сознание.

Прислали новый кадр, лейтенанта. Работу знает только по милицейским сериалам да по стажировке. Но майора смущало не это – обкатается. Вот внешний вид… Открытое белое лицо, на котором безмятежно-распахнутые голубые глаза, словно он пришел не в уголовный розыск, а в кукольный театр; светлые, но ворсистые бровки; ядрена-матрена, прямо-таки алые губки, которые как бы выглядывают из белокурых кудрей, висящих на ушах крупными кольцами.

– Я не гомик, – усмехнулся лейтенант.

– Правильно, и я вот сижу и думаю: нет, этот парень не гомик.

– По национальности белорус.

– Конечно, и я подумал! Владимир Чадович, белорус.

По белому лицу нового оперативника пошли легкие алые разводы. Леденцов гмыкнул: и это хорошо, значит, парень волнуется – живой, значит. Стрелять, драться, следить и писать рапорта его научили. Научили служить в милиции. А сумели ли втолковать, что он вливается в братство, повязанное дружбой, кровью, безоглядной работой и безденежьем?

– Лейтенант, у тебя перстень на пальце… Это хорошо.

– Почему?

– Капитан Оладько во время перестрелки прикрыл голову рукой… Пуля застряла в массивном перстне.

– Ну, это случайность.

– А вот пример не случайности: капитан Лобов прижался к бандиту, принял на себя автоматную очередь и спас идущих за ним оперативников.

Леденцов видел, что парень не улавливает конечной цели разговора. Да ее, в сущности, и не было: пугать трудностями уже аттестованного сотрудника поздновато.

– Женат?

– Никак нет.

– Хорошо.

– Почему?

– Я тоже не женат. Ты, случаем, не по стопам пошел?

– По чьим?

– Родители не из милицейских?

– Врачи.

– А моего деда, работника утро, в двадцатых годах премировали двумя кожаными креслами.