Текст книги "Маленькая женщина в большом бизнесе"

Автор книги: Соня Дивицкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

28. Маленькие трагедии

Мы не видим реальности, мы видим только свои представления о ней.

Как-то часиков в двенадцать в магазин заскочил молодой приятный мужчина и попросил оставить у нас объявление. В двух остановках от нашего магазина он нашел собаку, эрдельтерьера, мальчика. Собака крутилась одна возле пивного ларька.

– А я смотрю, там алкаши уже косятся на него… Немножко подождал – никто не появляется. А уже темнеет. Я дверь открыл – а он и прыгнул ко мне в машину. Смотрите, он и сейчас со мной. Собака очень воспитанная, кто-то сейчас ее ищет, вы запишите мой телефон…

Я записала. Подошла к машине сфотографировать собаку, узнала ошейник из своего магазина. Значит, хозяин был где-то неподалеку.

Возвращаюсь к прилавку, и тут как в кино! Прибегает девушка и начинает быстро объяснять, что у нее вчера пропал эрдель.

– Такой воспитанный, он умный очень, он домашний… сорвался с поводка… не ожидала, не смогла догнать…

А я ей говорю:

– Бегите на парковку, пока он не уехал!

– Кто?

– Ваш пес! Он в той машине.

И все как в мелодрамах. Девушка подбегает к машине. Мужчина только собрался выезжать, но останавливается. Она ему кричит: «Собака! Моя собака!» Он открывает дверь. Эрдель кидается на шею своей хозяйке. Хозяйка кидается на шею к молодому приятному мужчине. Я в легком замешательстве, не знаю, что сначала сделать: надарить клиентке пробников или записать всю эту историю, чтобы рассказать ее вам.

Куча эмоций, и все из-за собаки. Иногда мне кажется, что половина моих клиентов ненормальные. Они слишком серьезно относятся к своим зверушкам. Перестают в них видеть животное, все уверены, что знают, о чем думает их собака или кошка, как будто она рассуждает точно так же, как человек. В итоге некоторые пьют потом валокордин, как наша любимая профессорша. В доме снова случилось ЧП, о котором она мне с волнением и печалью рассказала. А все потому, что муж ее забыл, что в доме у него бойцовская собака, он все время сюсюкался со своей стаффордширихой: «Моя девочка, моя девочка…» А эта девочка взяла да и загрызла тойчика. Та самая добрая, ласковая девочка-стаффорд, которую завел муж профессорши, убила тойтерьера, которого завела профессорша. Чего и следовало ожидать – так сказал бы супругам опытный кинолог. Но я не сказала, я только застонала в ответ:

– Кош-ш-ш-мар…

Лично я вообще не верю стаффордам и прочим бойцовским породам. Потому что большая часть этих собак совсем не породные. Следуя моде, да, опять же той самой моде на бойцовских собак, которая в конце девяностых была на пике, многие купили себе не собаку, а неизвестно что.

В заводчики тогда кто только не полез, и мало кто решил потратиться на достойного производителя, все пускали в разведение таких собак, которых нужно было отбраковывать, в том числе и по психическим характеристикам. Все хотели заработать и спаривали без разбора разных неврастеников, чью патологию они выдавали за рабочую злобность. Коммерсанты не хотели понимать, что ротвейлер или стаффорд с неустойчивой психикой – это непородно, да еще и опасно.

А все понакупили – и повалили со своими кобелями в парки и на детские площадки. Я каждый раз напрягалась, когда видела бойцовского пса на поводке у какой-нибудь юной двоечницы. «Он добрый» – так говорили они про своих бультерьеров, а мы потом смотрели в новостях страшные репортажи про покусанных прохожих и убитых хозяев.

Вот так же и муж нашей профессорши завел себе девочку, наверняка он перед этим не очень долго думал. Ему не хватало внимания молодой сильной энергичной бабищи. Возможно, именно такой была его жена в молодости, но годы прошли, она все время была в институте… В таких случаях мужчины заводят себе любовниц, а наш купил щеночка. И что ни говори, а он повелся на моду и, как многие интеллигентные люди, последовал этой моде бессознательно. Пришел на птичий рынок – видит стаффордшириху, купил и был уверен, что это его личный выбор, ха-ха-ха!

В свою очередь, профессорша уже давным-давно купила тойтерьера. Маленький, послушный, нежный мальчик, темперамент умеренный, не мешает, лишнего не требует, если что, его всегда можно спрятать в карман. Таким, каким был, наверное, ее муж, но прошли годы, он начал много нервничать, частенько выпивать, требовать внимания… На момент нашего знакомства с семейством тойтерьеру было четырнадцать лет. Для собак это возраст серьезный, поэтому мы заказывали для тойчика «Золотой премиум» для престарелых собак мелких пород. Вещь неплохая, тойчик чувствовал себя прекрасно.

Все спокойно жили в чудесном доме. По вечерам в гостиной собирались к чаю. Профессорша садилась в кресло. Тойчик рядом на полу. Муж профессорши лежал на диване в обнимку со своей стаффордширихой. Тут же крутился котенок. Стаффордшириха его облизывала, как мать родная.

– Ласковая девочка… – хвалился муж профессорши. – Ни капли она не агрессивная. Как она любит котеночка, он спит у нее на шее…

И вот однажды стаффордшириха спокойно встала с дивана, подошла к тойтерьеру и молча перекусила ему хребет. Она это сделала быстро и четко, тойчик не успел даже дернуться.

Все это случилось у ног профессорши. Любая другая дама из нашего поселка извалялась бы в судорогах, случись такое у нее под ногами. Но профессоршу произошедшее не испугало, а, скорее, удивило. В пятьдесят лет она обнаружила, что мир устроен иначе, чем она предполагала.

– Ничто не предвещало… Ну было бы хотя бы что-то… Если бы он ее как-то спровоцировал, или она хотя бы рыкнула на него… Мне было бы понятно. Но так цинично и равнодушно встать и убить? Я этого не понимаю…

– Ему было четырнадцать, а ей два? – уточнила я.

– Да, – подтвердила профессорша. – Он был главным в доме. Маленький, но главный, она считала его старшим и всегда его слушалась. Это он мог рыкнуть на нее, а она на него никогда… Как вы думаете, чем это можно объяснить? Неужели эта собака притворялась доброй и всех нас обманывала?

Ни в коем случае я ей не стала рассказывать про дурные гены местных стаффордов.

Женщина хотела найти в животном мире человеческую логику и справедливость. Я попробовала помочь.

– Знаете… Не помню точно, где я прочитала… – в разговоре с учеными ссылка на источник всегда желательна. – Кажется, книга Конрада Лоренца «Учись у собаки своей?»… Хорошее исследование. Там есть место про иерархию. Животные следят за иерархией в стае. Определяется вожак, ему все подчиняются – но до тех пор, пока он сильный. Если же он засиживается в лидерах слишком долго или когда стареет или болеет, тогда его могут просто убрать. Вожаки ведь сами из стаи не уходят, их обычно прогоняют или убивают.

– Да, да, да… – припомнила профессорша. – Все как у людей.

– Возможно, у вашего тойчика началось какое-то заболевание. Мы об этом еще не знали, а собака могла уже почувствовать, животные такие вещи улавливают раньше… А чистить стаю от больных – это тоже инстинкт, устаревший, и не у всех он наблюдается, но думаю, что ваша собака не виновата.

– Спасибо вам, – вздохнула профессорша. – Немножко отлегло. А то я не знала, что думать. Людям верить нельзя, собакам нельзя… Я даже испугалась, что у меня начнется депрессия…

– Да что вы, все это простые житейские вещи. Вот у меня был пес, ньюфаундленд, Максик. В пять лет он сбежал из дома, я его не нашла. Он уходил от меня и раньше, убегал из-за сучек, я его находила, объезжала все собачьи свадьбы… Представьте, что это было, такой огромный пес в окружении стаи дворняжек. Как только он видел мою машину, сразу прижимал хвост – он знал, что я отлуплю его веником. В последний раз я накачала его секс-барьером, дала ему огромную дозу, и он спал несколько дней, а потом все равно убежал. Наверное, его съели бомжи, не знаю. Сейчас я не думаю об этом, но тогда мне было обидно, как будто от меня ушел мужчина, я очень много с ним возилась, отдала ему пять лет, а он убежал к какой-то сучке… Он променял меня на другую бабу!

Профессорша наконец-то улыбнулась.

– Вот видите, как все это смешно! – пожала плечами я.

– Да, забавно… Это все наша человеческая природа, мы не видим реальности, мы видим только свои представления о ней… Как вы сказали, Конрад Лоренц?

Я записала ей фамилию. Она забрала кошачий корм и заодно два килограмма собачьего корма, законный паек стаффордширихи.

Подобные разговоры в моем магазине случались нередко. Потому что зверушки умирают, рождаются, убегают, приносят в подоле, кусают гостей, писают в наши ботинки – и все это люди принимают близко к сердцу. Даже Людвиг, маленький пушистый Людвиг, специально заехал ко мне, чтобы сообщить о смерти морской свинки.

– Она умерла от инфаркта, как мой отец. Мы сами виноваты. Спустили с цепи кавказца. Он зашел в дом и сразу нашел ее клетку. Он слишком резко к ней подошел. Только сунул к ней морду – и она умерла от разрыва сердца. Сегодня похороны, – сообщил Людвиг.

Я испугалась, что за этим последует приглашение на панихиду, но тут Людвигу позвонила его дочка, она спросила:

– Папа, у нас уже все готово. Ты приедешь прощаться?

Людвиг с грустью улыбнулся, посмотрел на часы и ответил:

– Дети, я работаю. Похороните без меня.

29. Своя атмосфера

Русских людей всегда заводила идейка – построить свой особенный мир и обязательно спрятать его за высоким забором.

Муж Жанны целый день мотается по заказам, он занимается строительной отделкой, в основном тут же, в нашем районе. Поэтому она в курсе, у кого какая штукатурка, паркет и прочее.

Народ у нас ударился в дизайн не на шутку. Я видела у одного дома большой навес из красного пластика. Из-за этого всю улицу прозвали улицей красный фонарей.

Но сейчас это редкость, теперь не то, что в девяностые, на свой вкус уже никто не надеется, все вызывают дизайнеров. Людям хочется создать свой особый мир и спрятать его обязательно за высоким забором.

Кстати, на ковку Жанна насобирала, теперь сидит с каталогами, выбирает эскиз. Ей очень хочется красоты и покоя. Всю жизнь она убегала от своего трудного детства и пыталась построить свой идеальный мир. Идеальная семья, идеальный дом, идеальный ребенок… Все это логично было бы разместить в идеальном городе… С этим оказалось сложнее, наш городище Жанна считает жлобским, и мириться с этим не хочет. Она пытается себя немножко обмануть. Жанна играет в такую игру: как будто она живет не тут, не в промышленном центре России, а в другом городке, который она подглядела где-то в иностранных фильмах-сказках. Понарошку в этом городе все красиво, как у нее в оранжерее, цветочки, фонарики, лавочки, ковка опять же… И каждый день, подъезжая к своему забору из итальянского кирпича, она делает вид, что не видит все эти ямы на разбитой дороге. Она пытается не видеть весь наш мусор и представляет себе, что в этом городе все вежливые, все друг друга знают, при встрече радуются, «как дела» говорят…

Поэтому она так любит ездить в тот большой торговый центр, где работает ее дочка. Это целая деревня у нас в центре города, Жанне доехать туда – всего минут пятнадцать. Она прикатывает туда после работы, гуляет по галереям, заходит в кафе с фонтанчиком, смотрит в настоящем ручье на красных рыбок… Кормят в этом кафе, если честно, не очень, слишком уж проходное это место, но Жанна уверяет, что все очень вкусно. Она гуляет по магазинному граниту и тащится, и забывает всю эту грязь и непроходимые лужи возле своего дома.

В последнее время у нас открылось много атмосферных заведений. Все занялись дизайном, декорациями, все играют, все делают вид, что мы живем в чудесном месте. Жанна нагляделась там, в каком-то ресторанном кабинете, и заказала для себя маленькую золотую клеточку – не для птички, а для дизайна, чтобы поставить ее на подоконник, зажечь внутри нее вечером свечу и так сидеть с блаженной мордой: мы в сказке.

Я тоже играла в свою атмосферу. Заходишь ко мне в магазин, и кажется, что прыгнул в аквариум. Это все из-за цветов. Они стояли на стеклянных полках во всю стену, с подсветкой. Вечером их было видно с дороги. Тут же прыгали яркие попугайчики, задумчиво смотрела на тебя шиншилла… Жить можно было припеваючи. По утрам летом, перед работой, я успевала съездить на речку. Я делала вид, что живу в заповеднике.

Всего несколько остановок по нашему тракту – и вот тебе, пожалуйста, озеро. Это была старица нашей реки, тихое место, чистая вода, лилии, кувшинки, травка… И рядом лес, и это все практически в городе.

К несчастью, жлобье из Пролетарского района знало про мое озерцо. Летом они приезжали сюда толпами, привозили свою жратву, свое вонючее пиво, врубали свою идиотскую музыку… Плавать они в большинстве своем не умеют. Заходят в воду, скрючившись от холода, пару раз присядут там, как курицы, и возвращаются на лежбище. Или какой-то самец нырнет с разбегу, метров двадцать проплывет – это у них считалось особой ловкостью. После них по берегу пройти было невозможно, всю свою грязь они бросали на месте, а на следующий день, как ни в чем не бывало, стелили свои покрывала прямо сверху вчерашних объедков. Их младенцы ползали в куче окурков и рыбьих хвостов, болтали своими противными писюнами, тетки с небритыми подмышками разговаривали матом со своими детьми… Хорошо, что вандалы появлялись не раньше десяти, и ранним утром на озере никого не было.

Я приезжала туда часиков в семь, в полвосьмого, и тоже, как Жанна, как весь город, играла в игру – представляла, что понарошку это озеро мое. Я проезжала засранный пляж и останавливалась дальше, за камышами, где стояли одинокие рыбацкие мостки. Там не было песка, поэтому вандалы своих следов тут не оставляли.

Туман, тишина, и никого, только какой-нибудь коршун кружит. Я плавала среди белых лилий свои полчаса, потом заворачивалась в теплый халат и прямо так садилась в машину. От реки я медленно выезжала по широкому лугу, чтобы утром зарядить себя этим пейзажем. Небо над рекой было слишком сочным для нашей тусклой местности, утренний свет золотил лилии, вода казалась густой и фиолетовой, как фруктовое мороженое. А противоположный берег был таким крутым и высоким, что маленькая белая избушка, которая стояла одиноко на вершине, казалась игрушечной.

Иногда я останавливалась на пляже, точнее, на этой свалке, которую устроили жители Пролетарского района, и выпускала там своих солдат. В коробке от ботинок у меня сидели переросшие крысы, те, которых не удалось вовремя продать. Я выпускала их в кучи мусора, это было мое маленькое биологическое оружие в борьбе с господством мирового жлобства.

Жалко одно – я не сделала фотографии, у меня не осталось ни одного пейзажа. И был ли тот берег таким уж действительно высоким, и была ли вода фиолетовой – проверить теперь не придется. Сейчас проезд на это озеро закрыт.

В одно прекрасное утро я прикатила ополоснуться и не смогла проехать. За ночь на дороге поставили шлагбаум и будку со сторожем. На столбах был натянут красный транспарант, на нем было написано: «Строительный кооператив «Старица». Продажа земельных участков. Проезд к воде платный, сто рублей с машины. Пешком проход свободный».

Я не хотела платить. И пешком проходить не хотела. Да, я могла бы доскакать до своего моста, поплавать и вернуться к машине… Но мне расхотелось купаться. Я привыкла садиться в машину сразу же после плавания, в банном халате, мне не хотелось, чтобы какая-то морда и тут диктовала мне свои предписания.

Я вернулась домой, искупалась под душем. Мне даже показалось, а не глюк ли это был у меня? Как такое возможно? Чтобы кто-то прихапал себе целый берег? Я возвращалась потом еще раз, проверить. Нет, это был не глюк. Береговая линия вопреки закону стала частной. Видимо, не только меня это взбесило, все шлагбаумы на берегу были поломаны. Их быстро починили и полностью перепахали все объезды, весь прибрежный луг, на своей машине я теперь не смогла там проехать.

Возле будки с охраной сделали платную стоянку, для жлобов поставили палатку с пивом, на пляж подшвырнули немножко песка, поставили значок «нырять запрещено» – сделали вид, что благоустроили берег, от которого осталась жалкая полоска. Пара бомжей крутилась возле переполненных мусорных контейнеров.

Я развернула свою машину и больше в этом озере никогда не купалась. Я поняла, что все наши с Жанной игрушки в чудесный город – это просто детский лепет. Какая тут клеточка! Какая свечечка! К чему вся эта ковка, когда за порогом сразу же начинается море вонючего хамства.

Сейчас у меня куча разных дел, свой бережок и озеро я не вспоминаю. Но вы бы знали, в каком расстройстве я возвращалась домой в то последнее утро! Была бы у меня тысяча крыс, а лучше сто тысяч крыс, я бы их всех натравила на этот свинарник, и особенно на ту свинью, которая продавала нашу землю. Кто это сделал, Петрович или начальники повыше – я не знаю. Пусть на этот вопрос отвечают серьезные мужчины. Я помолчу, я просто маленькая женщина, хозяйка скромного зоомагазина, и не было у меня никогда ни озера, ни берега… Мне только казалось, что все это мое.

30. Человеческий фактор

В бизнесе, как в танке, нужно понимать, что твой экипаж может взорваться в любую минуту.

У меня созрели планы. Уезжаю за границу, подписываю контракт с издательством, ухожу с головой в книжки, а в магазине оставляю Жанну управляющей, и пусть она присылает мне отчеты по электронной почте и переводы на карточку. Чудесно! Я уже готова была рассказать об этом Жанне, но решила немного подождать, пока все окончательно определится и с книжками, и с заграницей.

И вдруг приходит Жанна на работу вся в слезах и говорит, что дочери придется ехать на операцию.

Лорик вернулась с последнего обследования с плохими вестями. Врачи обнаружили, что опухоль выросла. Она была еще не самых страшных, но уже угрожающих размеров. В это же время подошла очередь на бесплатную операцию, и врачи сказали, что нужно решать.

– Операция – это риск! Они вскрывают череп! После такой операции некоторые умирают! А некоторые на всю жизнь остаются калеками! У нас еще есть время подождать, – рассуждала Жанна, – опухоль еще не критическая…

И тут же срывалась на слезы:

– А если мы сейчас откажемся сделать это бесплатно, неизвестно, что будет потом!

Никто не знал, почему опухоль начала расти. Жанна считала, что Лорик пропускала свою гормонотерапию. Она ей часто звонила напомнить «Таблетку выпила? Ты выпила? Ты точно выпила?» Лорик считала, что у матери паранойя. В двадцать лет невозможно поверить, что какая-то опухоль, которую к тому же не видишь и не чувствуешь, сведет тебя в могилу. Тем более поверить трудно, что такое может случиться в один момент. Сейчас идешь по улице, а через час – прощай, как будто бомба взорвалась.

Лорика стали готовить к операции, она проходила повторное обследование и заодно спешила сдать экзамены на факультете, и мы с Жанной опять работали два через два. Она охотно соглашалась выходить и в мои дни, на работе она отвлекалась от своих тяжелых мыслей. И опять начала терзаться:

– За что нам это? Ну за что? За чьи грехи мы платим? Может быть, за грехи моей матери? Может быть, Лорик платит за бабушку? Говорят же, до седьмого колена…

Я молча слушала и опять отвечала:

– Не знаю.

Конечно, я сочувствовала Жанне, но, кроме чувств, меня беспокоили еще и насущные вопросы. Если мой муж все-таки принимает приглашение на новую работу, а все к тому идет, и нам придется из страны уехать, то что тогда мне делать с магазином? Скорее всего, бизнес придется продать.

До операции оставалось еще больше месяца, и Жанна немного успокоилась. Она охотно как ни в чем не бывало болтала со своими любимыми клиентками. Я наблюдала, как она спокойно слушает бред, который они ей рассказывали, и думала, интересно, она слышит вообще или нет.

– Вы знаете… у нас тут женщина одна к священнику ходила… У нее кошка окотилась, опять принесла ей шесть штук, а вы же понимаете, сейчас по весне у всех котята, куда же их пристроишь… Конечно, утопить придется, пока глаза еще не открыли… И вот она быстрее к батюшке, спросить его, грех это или не грех. И священник сказал ей – не грех. Вот так вот. Священник сказал, не грех. Из воды в воду – не грех, а на улице бросить голодным – это грех.

Жанна кивала в нужные моменты и улыбалась, но наши постоянные клиенты замечали, что она изменилась, и спрашивали:

– Что с вашей Жанной случилось? Не заболела ли Жанночка?

– Да стройка у нее, – я отвечала. – Устала вся…

Жанна мгновенно состарилась, ее недовольные губы были теперь крепко сжаты, она забыла съездить к своей парикмахерше, и под черной краской появились седые волосы. Но все свои обязанности она выполняла как прежде, в магазине был порядок, клиентов она обслуживал так же внимательно, выручка у нас росла. Жанна задерживалась в магазине и после закрытия, так что мне приходилось ее выгонять. Я уже закрывала, и тут она вдруг кидалась вымыть полы, и я отнимала у нее швабру: «Жанна, уймитесь, чешите домой, завтра мой день, я сама все помою».

Она приходила и в мой рабочий лень, заглядывала на минутку по пути, тут же начинала заниматься цветами или двигать товар на полках, или просто цеплялась за меня разговорами.

– Это же такая дорогая операция! Слава богу, что очередь наша подошла… А некоторым не везет, некоторые не успевают… И хорошо, что это делают у нас! А то в Германии вообще разоришься, а у нас это делают. Нейрохирургия, ты понимаешь, они же вскрывают череп и оперируют на мозге. А там же счет на долю миллиметра! Чуть в сторону хирург заденет – и все! Может быть парализация. Так что мы решились… Сейчас делаем повторное обследование. Опять деньги…

Да, обследование тоже стоило денег, но муж у Жанны зарабатывал достаточно, его доходов хватало на семью. Жанна приходила в магазин и брала сверхурочные не от большой нужды, она просто боялась оставаться дома. Поэтому отпуск она не взяла, и дополнительные выходные тоже.

Ко мне вернулась старая проблема – второй продавец. Поговорить об этом с Жанной было невозможно, она сразу же начинала махать руками и делать страшные глаза.

– Не нужен нам второй продавец! Зачем? Лорик выйдет из больницы летом, через месяц она уже сможет работать. До лета мы с тобой продержимся. Если надо, я могу работать каждый день, мне все равно.

Мне не нужны были ее аргументы, я хотела только предупредить. Поэтому не отвечала ничего, только повысила Жанне зарплату. Не могла же я ей сказать, что даже при хорошем исходе таких операций восстановление занимает минимум полгода. К тому же мои личные планы… В общем, я снова повесила на сайтах объявление.