Текст книги "На Дороге (СИ)"

Автор книги: Софья Вель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

Юный убийца хотел сказать что-то дерзкое, вроде: "здарова-корова, проходи, пока здорова…", но он не осмелился. Что-то в голосе вызывало оторопь и волну страха.

Гвидо медленно поднял глаза и замер. Напротив него стоял очень высокий человек. И то ли высокий незнакомец стоял против солнца, то ли Гвидо и правдо не показалось, но неизвестный буквально сиял. Свет окружал его ареолом.

Гвидо быстро опустил глаза, не дерзая заглянуть в лицо собеседнику.

– Скажи, сколько хочешь за безделицу? – продолжил речь незнакомец.

Гвидо сжал пуговичку, очень боясь, что незнакомец с легкостью отнимет. Но тот и не думал прибегать к силе, его голос звучал по-отечески ласково:

– Я знаю, чего ты хочешь, Гвидо… Ты хочешь сбежать от цыган вместе с другом, но боишься, верно? Рано или поздно цыгане найдут тебя и тогда… несдобровать вам обоим.

Гвидо вперился взглядом в пыльную улицу.

– Гвидо, я предлагаю сделку. Завтра к утру ты будешь свободен и при деньгах, удача будет благоволить к тебе всю твою жизнь, за это ты отдашь мне её.

Незнакомец едва коснулся руки с зажатой пуговицей. Мальчишке показалось, что его пробило молнией.

– Согласен?

Гвидо молчал, он мечтал о побеге из табора все то время, пока себя помнил. Быть проданным с измальства цыганам– что может быть страшнее! Подлые цыгане отняли у него дом, выменяв его у пьяной матери на выпивку. Сбежав, он мог бы отыскать отца!

– Твой отец мертв, – тихо произнес незнакомец, – считай, так он заплатил за твою свободу… Так что, согласен?

Мальчик мотнул головой в знак согласия, отчего-то в словах о смерти родителя он не усомнился.

– Повтори в слух, согласен? – голос незнакомца заполнил сознание целиком.

– Согласен, – выдохнул мальчик. К пуговке протянули руку в вопрошающем жесте. Гвидо положил её на холеную ладонь.

И собеседник растворился, как и не было.

Гвидо резко осмотрелся по сторонам, развернулся вокруг оси, но в закоулке, куда он убежал разглядывать отнятую у слепого музыканта побрякушку, было пусто. Только солнце из зенита перешло к закату.

Мальчишка обругал сам на себя. Ух и всыплет ему Одноглазый! За день-то без навара!

Гвидо был умелым воришкой-карманником, но сколько бы он не принес – старому цыгану было мало. За что Гвидо часто били.

Убежать Гвидо не мог, тогда накажут единственного друга, Квирла. А даже если и бросить все, табор найдет. О грустной участи тех, кого нашел табор, Гвидо думать не хотел…

Он вернулся к закату, прошел мимо кибиток, молясь всем богам, чтобы старый цыган уже был сильно пьян и дрых где-нибудь с бутылью. Утром Гвидо улизнет ещё до рассвета и сделает воровскую выручку сразу за два дня.

В таборе было непривычно тихо, но усталый Гвидо не предал этому никакого значения. Он упал на кучу грязного тряпья, служившего ему постелью под телегой и забылся тяжелым сном.

Утром Гвидо встал чуть свет.

Он вышел на большую площадь, рассчитывая попасть на базар к открытию. Посреди площади красовался эшафот. Любопытство подтолкнуло мальчишку к деревянному сооружению.

Столько покойников разом! Да здесь же целый…табор!

Табор. ВЕСЬ цыганский табор.

От ужаса и изумления Гвидо таращил глаза, чувствуя, что сердце перестало стучать… Вот старый одноглазый цыган, купивший его у пьяной мамки, вот его правая рука… даже дети, "свои" и чужие – весь табор болтался кулями на крепких веревках.

Вдруг кто-то дернул за рукав, Гвидо едва не шарахнулся, но вовремя понял, что это Квирл, каким-то чудом уцелевший друг:

– Квирл! К-как, что…?!

– Ничего… засада! Вчера днем стража окружила всех наших, ихней губернатор ведет войну с цыганами, они всех и того…

– А как же ты спасся?

– Сам не знаю, я как-то улизнул. Один меня загреб, я уж думал все, как вдруг… В общем, успел, – выдохнул мальчишка. – Я тебя искал, думал, ты тоже попался, но не нашел сегодня среди жмуров! – Квирл махнул рукой в сторону казненных. – Уходить надо, Гвидо, они попрошаек душат, как крыс!

Гвидо медленно качнул головой, перед глазами снова стоял тот странный высокий незнакомец. Квирл тем временем быстро затараторил:

– Смотри, что у меня есть! – босоногий оборванец быстрым движением распахнул куртенку, в потайном кармане был увесистый мешок. Золотая искорка сверкнула в сумерках рассвета. – Нашел в тайнике Одноглазого!

Гвидо только глазами хлопал, образ волшебного незнакомца стал четче. Ай да пуговка!

– А что твоя безделица, с тобой? – хитро сощурился товарищ.

– Я отдал ее губернатору, чтоб он это… Всех почикал, а нас не тронул… Пойдем.

– Оооо, – с уважением протянул Квирл. Гвидо продолжил:

– Так что, деньги нам пополам!

Друзья заторопились прочь.

Высокий светлый эльдар скользнул сквозь оцепление в родной Мир. Его чар едва хватало, чтобы уйти и вернуться в Поднебесный.

Элладиэль был по– прежнему…сильней. Даже в отсутствие Владыки, его Власть скручивала всех эльдаров в бараний рог, попробуй не подчинись! Это чертовски злило!

Светлый эльдар незамеченным вернулся в огромный дворец, окруженный прекрасным парком, занимавшим сразу несколько кварталов. Усталый хозяин дворца тайком пробрался в свой кабинет, на ходу скидывая и сжигая тонкий плащ. Великолепная, богатая ткань вся пропахла мерзкой вонью мира Младших.

Швырком бросил пуговку на резной, золоченый письменный стол.

Ооо, сколько всего сможет рассказать о враге безделица с камешком Силы!

Элладиэль ошибся, потерял бдительность, раскис… Как же это прекрасно! Недолго осталось его Власти скручивать всех! Не ровен час…

Высокий светлый эльдар едва не потер ладони, предвкушая чужое поражение.

– Где ты был? – эльдар резко повернулся в сторону двери. На пороге стояла девушка, очень красивая и грустная одновременно. Он бы разозлился, но в голосе внезапной гостьи было столько волнения и заботы, что вопрос вызвал нежность. Девушка продолжила:

– Ты был так болен, и вдруг пропал! – голос собеседницы дрожал, а в больших фиалковых глазах стояли слезы.

– Прости, родная, было одно срочное дело.

– Ты несколько месяцев не приходил в себя…, – неуверенно продолжила красавица.

– А потом просто убежал? – рассмеялся эльдар, притягивая собеседницу к себе. – Неужели ты думаешь, что я бросил бы тебя одну?!

Девушка уткнулась лицом в плечо эльдару. Он ласково гладил по льняным косам.

– Элен, я бы никогда не бросил тебя…Ни за что! Слово даю, слышишь? – красавица подняла нежно-фиалковые глаза и доверчево улыбнулась, потом вдруг нахмурилась:

– Ты знаешь, что Владыка пропал? – тихо прошептала девушка.

– Да неужели?! – наигранно изумился собеседник.

Но Элеонора уже не смотрела на него, ее взгляд привлекла… пуговичка. Эльдар перехватил этот взгляд и понял, что сам раскис и оплошал…

Девушка отпрянула, пришлось разжать объятия.

– Это… это же…это его… – Элеонора схватила пуговку. Она легко прочитала в замысловатом плетении золотого кружева вензель владельца. – Ты?!Ты же!!!!

– Жив твой ненаглядный! Видишь, даже подарки нищим раздает! – раздраженно начал эльдар.

– Ты обещал! Ты Слово дал! – слезы градом покатились из фиалковых глаз.

– Элен, прекрати! Неужели ты не понимаешь?! Он предал тебя! Опозорил перед всем Поднебесьем! Выставил дурой! Над тобой смеются все, даже Темные!

– Это не Ваше дело – ни твое, ни Поднебесья! Только мое!

Усилием воли эльдарийка перестала плакать, оставалось только восхититься выдержке. Настоящая Перворожденная, несгибаемая. Ей бы быть Реей!

От этой мысли эльдар разозлился еще сильней! И будет, Элеонора будет Реей, потому, что достойна!

Девушка развернулась, намереваясь уйти.

– Элен, верни пуговицу, – в голосе звучал приказ.

– Нет, она не твоя. Ничего Его не твоё! – категорично отказалась девушка.

– Вот как? Выходит, и ты… ЕГО?

Элеонора посмотрела в упор, не отвечая.

– Увы! Элен, ни ты, ни она, – эльдар взглядом показал на руку с пуговицей, вот только, о ней ли шла речь? – ЕМУ не нужны!

Элеонора сильнее сжала пуговицу. Хозяин кабинета усмехнулся и отвернулся к окну, понимая, что дальше только силой. А Элен он никогда бы не обидел…

– Позови к ужину, я устал и сильно голоден.

Элеонора присела в реверансе и быстро вышла за дверь, она сжимала пуговку до боли, чувствуя, что защищает что-то невероятно важное… живое.

На дороге. Письма.

Сильвия, Авдотья и Остолопик бодро шагали по дороге. Города с базарными площадями остались позади.

Сильвия круглела все больше, и все меньше от намеченного пути удавалось пройти. Старая бродяжка явно подстраивалась под шаг беременной спутницы, стоило Сильвии хоть немного замедлиться, как старушонка начинала причитать о больных суставах и старых костях. Сильвию перемена удивляла, ведь когда они встретились, бабка была проворна, как двадцатилетняя. Но она давно догадалась, что Авдотья сочувствовала её тяготам и привирала, боясь нечаянно обидеть.

Старая травница нравилась Сильвии все больше. Да и компанию одуванистая хитрюга составлять умела, то веселя небылицами, то давая время на тишину мыслей. От былого раздражения не осталось и следа. К тому же, без хитрости Авдотьи, Сильвии пришлось бы трудно – работы в деревнях по пути к морю не было.

А еще Сильвию очень забавлял ослик бабули. Остолопик, удивительно непокорный хозяйке, позволял Сильвии все и даже больше. Он словно бы чувствовал, когда усталость заставляла замедлить шаг, или начало беспокойно тянуть низ живота.

Ослик, и без того обремененный поклажей, как хозяйки, так и самой Сильвии, начинал тереться носом о руку, как будто предлагая помощь. И когда Сильвия уже не без труда взбиралась на спину, шел мерно и плавно, обходя ямы и камни.

«Удивительный зверодруг», – называла Сильвия Остолопика про себя, ласково поглаживая холку и шею ослика. И на каждом базаре покупала помощнику яблоки или морковку. Правда, Сильвии казалось, что Остолопик к ним несколько равнодушен.

Так и шли. Старушка, беременная и осел…

По вечерам Сильвия, как это было заведено, садилась вполоборота к огню. В темноте писать по-другому было сложно. Огонь по-прежнему гипнотизировал и манил.

Старушка крутилась рядом, все что-то приговаривая про отвары и грибочки. Сильвия уже не слушала, на коленях лежал пергамент, в руке она сжимала перо. И только хотела закусить зубами кончик, как вездесущая бабка несильно шлепнула по руке:

– Неча всяку дрянь в рот тянуть! О дите разумей!

Сильвия послушно убрала руку, что бабуля пеклась о ее здоровье, стало привычным. Затем начала писать.

– Калякаешь? – спросила бабка, как бы невзначай заглядывая в пергамент.

– Пишу, – Сильвия устало потянулась.

– Ну-ка, покажи! Хочу буквы твои поглядеть, вдруг как кривая, а нам прописи в городе калякать, а у тебя буковы кривущие!? То верно, что себя пытуешь, а то стыдобааааа будет… – под предлогом проверки бабка выхватила лист пергамента. Правда, «буковы» она рассматривала кверху тормашками, Сильвия с трудом сдержала улыбку. Пергамент бабуля разве что не обнюхала, затем бережно вернула лист и пожевала губами:

– Ох, бядовая ты у мяня, но буковы ладные выдумываешь! Время-то! Дремать пора… – постановила бабка и забавно плюхнулась на попу, поелозила немного, напоминая беспокойного пса, патлатого и нечёсаного, теперь пытавшегося найти себе место поудобней. Вдруг Авдотья наигранно застонала, Сильвия испуганно взглянула на старушку:

– Ай, ревматизьмь… – «И точно пес, когда его блоха укусила», – невольно подумала Сильвия, и сразу устыдилась, что назвала верного друга собакой.

– Хвала пяткам Творца, вот и баиньки… – Авдотья откинулась назад и тут же захрапела.

Отсмеявшись тихонько в ворот рубахи, Сильвия снова начала писать: «Мои родные, не думаю, что письмо дойдет до вас. Но буду верить… Может потому, что вера – это единственное, что нам остается. Мечтаю снова увидеть вас: тебя, мой отважный Драго, тебя, моя нежная Оси, и тебя… тебя, мой неведомый Алион.

Когда темнеет, люди зажигают свет. Вы – мой свет… В самый темный час жизни я верю в вас. Я не могу сейчас вас обнять, не могу сказать, как сильно люблю… Потому придумаю сказку, о вас и обо мне, о волшебном свете. Её расскажут тысячу раз прежде, чем она придёт к вам… Услышав её, узнаете меня.

Итак, начнем.

В одном старом-престаром лесу, среди коряг и мхов жил юный Фей. Вы спросите, как он выглядел? «Да вот же!», – отвечу я, указав на угол с портретом, – Фей любезно согласился дать себя нарисовать сраженному восторгом путнику.

Смотрите и любуйтесь! Вот волосы-пружинки, курносый носопырка и улыбающийся рот. От круглого пуза, маленьких крылышек, похожих на крылья мотылька или стрекозы, пухлых ручек и ножек тихо млейте…

Ладно-ладно, шучу! Но поверьте, вы разомлели бы от дивных радужных глаз, самых красивых глаз, бывших когда-либо у феи.

Фей страшно любил заводить друзей. Но было и то, чего он просто терпеть ненавидел! Думаю, не трудно догадаться, если посмотреть на картинку ниже.

Бабуля Фея была лесной ведьмой, верней не так, Фей приходился ей двоюродным внучатым племянником… кажется, так. И звали её Маб. Как всякая добропорядочная ведьма, бабуля Маб кудесничела с травами. Отчего Фею доставалась уйма запачканных кастрюлек – мыть посуду бабуля Маб терпеть ненавидела… Что сильно роднило её с двоюродным внучатым племянником.

Посуда складывалась в стопки, заполняя угол кухни. Фей всякий раз смотрел на кастрюли, кастрюльки и кастрюлечки, расстраивался и… Обнадеживал себя коротенькой мыслью: «Завтра». После чего незаметно выпархивал из домика под корягой.

Тут Фея можно было понять – ну как можно тратить время на бесполезную посуду, когда его ждали приключения?! Стоило Фею выйти на порог дома, как приключения подхватывали за локоток и уносили, словно ветер – семечко одуванчика.

Тем временем стопки из кастрюль, кастрюлечек и кастрюлят росли. Посуды стало так много, что она упиралась в потолок, очень мешая домовому пауку – паучок не мог плести паутину нужной формы. Жалобное бормотание заставляло сердце кровью обливаться. Паук страдал, а Фей откладывал, свято веря в пришествие Вдохновения.

Дело в том, что где-то посреди Феиных бабок, колене так в десятом, чудесным образом очутилась настоящая Домашняя Фея. Самая взаправдашняя.

А как вы знаете, Домашние Феи – существа крайне взбалмошные: то они собирают каждую пылинку и натирают медные котелки до режущего глаз блеска, то впадают в хандру и годами ходят по дому, шаркая тапками, шмыгая носом и кутаясь в безразмерный халат, пока однажды солнечная смешинка не сядет им на кончик носа.

Вы спросите меня, что это за смешинка такая? Радужная пыль? Заблудившийся солнечный зайчик? Отвечу честно, точно не знаю… Может, это чей-то смех или чих?

Знаю, что они витают в воздухе, катаются на ветре. Посмотрите внимательно на пылинки в золотом луче, прорезающем бархатный сумрак комнаты, обязательно увидите!

Так вот, домашняя фея делает очередной горестный вздох, глубоко втягивая воздух, и смешинка попадает в рот…

Тут происходит самое настоящее чудо преображения – пропадают халат и тапочки, нечёсаные патлы уступают упругим кудрям, нежный румянец заливает щечки, и крылья стрекочут от напряжения. Фея отправляется на бал! (Вероятно, от такой вот бальной шалуньи и произошел наш с вами Фей. Но сейчас не об этом)

По возвращению Золушки, то есть, Домашней Феи, домой начинается кипучая деятельность. Щетки трут кота, ой, то есть, котлы, тряпки скачут наперегонки, кочерга помогает совкам и веникам, поднимая клубы пыли из золы… Ну, вы поняли.

И разумеется командиром Трамтарарама становится Домашняя Фея.

Но постепенно рвение Феи куда-то испаряется, напружиненные кудри распрямляются, а платье обращается в халат… Дальше вы и сами знаете, не станем повторять всю катавасию.

Для нашего общего теперь друга, Лесного Фея, важно было то Вдохновение, которое должно было всенепременно посетить, но никак не хотело этого делать. Фей совал нос в каждый луч солнца, с трудом проникавший в загромождённое жилище. Увы, безрезультатно.

Фей ждал, Паук ныл, бабуля Маб варила зелья, горы кастрюль и кастрюлечек росли… А Вдохновение так и не приходило.

Постепенно кастрюли и кастрюлечки заполонили всю кухню, затем очередь дошла и до прихожей, потом пострадали и спальня с гостиной. Бабуля продолжала варить зелья, паук, зажатый очередной плошкой в самом далеком углу подкоряжного дома, жалобно скулил, а Фей ждал.

Наконец, Фею надоело ждать. Кое-как, путаясь ногами в вездесущих кастрюлечках и кастрюлях, он добрался до письменного стола в кабинете, вытряхнул заспавшуюся мошку из чернильницы, послюнявил палец и потер засохшую краску. Дело было безнадежно…

"Тьфу ты, пропасть!", – буркнул Фей, откидывая бесполезную склянку с высохшими чернилами. Фыркнув что-то под нос, он наковырял из дальнего угла поскуливающего паука, подхватил за скрюченные ручки бабулю и вылез из подкоряжного дома.

Вход заколотил двумя дощечками. Он бы написал на них коротенькое слово: «Переехали», но, как мы знаем, чернила засохли…

В новом доме под старой мшистой корягой зажилось фривольно, бабуля продолжила варить зелья, паук плести паутину, а Фей насвистывать песенки и убегать за приключениями. И беда со Вдохновением, так и не пришедшим на помощь, больше его не тревожила, как и кастрюльки с котелками – Фей отлично знал, что нужно делать!

А старый подкоряжный дом Фея ты без труда найдешь в лесу, только гляди в оба, чтобы не засыпало кастрюльками!».

Юный Алион замер, вспышка ослепила. Привиделись костер и спящая девушка, ослик, дремлющий в ногах… Потом в голове вспыхнуло письмо, оно горело золотом, обжигая. Магию Владыки ни с чем не спутать! Но где же он сам, и где отец?

Юноша пришпорил усталого коня, радуясь, что луна ярко светила, делая пыль дороги белой. Маму надо найти и спасти!

[1] Камень в вершине свода в данном случае, в арке дверного проёма.

[2] Не проси у аскера не будешь обасканым (сленг, 90-е). По законам мира нищих просить у нищего – моветон.

Глава Четырнадцатая

Олейя. Поднебесный. «Ад будет милей».

Олейе чудилось тепло, мягкое тепло. У них всегда было очень тепло в спальне. Ларон любил тепло… Оли не открывала глаз, кутаясь в тепло, как в одеяло.

Все хорошо. Все только привиделось, она не одна, теплые руки крепко обнимают, Энед или Нора? Оли улыбнулась, стоит открыть глаза и солнечный луч рассыплется пылинками в абрикосовом свете утра.

Все хорошо…

Олейя попробовала открыть глаза, но никак не выходило. Словно бы кто-то склеил веки. Нежные объятия показались тесными, душными. Она дернулась, пытаясь освободиться. Тело парализовало, дышать становилось невозможно. Оли поняла, что не может проснуться и закричала, пытаясь позвать на помощь.

Резко открыла глаза. Серые сумерки заполняли мир предрассветной тишиной. Нежный дивный аромат увядающих цветов разливался по спальне, напоминая Собор.

Олейя ощущала себя крепко обнятой. Только теперь объятия показались жесткими, неживыми. Олейя порывисто высвободилась.

Нет…все хорошо… Нора рядом, просто крепко спит.

Девушка легонько коснулась руки. Абсолютно холодной. Послышался запах, тонкий и отвратительный, почти нежный, тошнотворный, перебиваемый ароматом увядающих цветов.

Оли резко откинула пряди с лица "спящей" и… заорала, видя тлен и разложение, пожирающие красивые, бесконечно любимые черты…

Разбудил собственный крик, сердце колотилось как сумасшедшее, серый рассвет заполнял мир безликими тенями. Камин давно потух.

Олейя спрыгнула с кровати. Вглядываясь в неверные очертания сбитого одеяла.

Нет, все хорошо, она одна.

Одна.

Дрожащими руками принцесса налила себе вина, руки слушались еще хуже, чем чары. Пригубила и не почувствовала даже кислоты. Чтобы успокоиться, сосредоточилась на созерцании озера. Было тихо. Слишком тихо…

Боковым зрением Олейя уловила движение, кто-то был в кресле у камина. Отчего-то во рту начало отдавать гнилью. Оли резко повернулась.

И замерла.

В кресле сидела Леди Олмира, она что-то выводила пером на пергаменте, старательно и очень аккуратно.

– Как ты сюда попала? – голос отказывался слушаться, а зубы стучали.

Леди Олмира подняла глаза, Оли вздрогнула, такой она нашла маму однажды. Бледную, с глубокими синими тенями и с высохшей пеной на губах. Леди Олмира улыбнулась, отчего по спине Олейи пробежала молния.

– Изыди! Именем Творца! – сорвалась на крик Олейя, понимая, что покойница уже в метре от неё.

И резко очнулась. Первые лучи зимнего солнца пронизали комнату огненными нитями. Олейя подскочила, срывая одеяло и хватая колокольчик вызова прислуги.

– Камеристку сюда! – яростно прорычала Темная Рея. Возникшая в дверях девушка выглядела очень испуганной. Гнев Госпожи был чудовищен. Олейя металась по комнате зверем:

– Как вы посмели позволить огню угаснуть?! – принцесса в бешенстве схватила щипцы для углей, бешенство было так сильно, что непослушные чары на миг покорились – щипцы раскалились докрасна. Олейя схватила раскаленными щипцами нерадивую служанку. Элия закричала от боли и упала на колени, за что Олейя отвесила ей звонкую оплеуху. Элия отлетела к стене.

– Мерзкая неумёха, сгубить меня вздумала?! Ну я тебе покажу! – несчастная элия забилась в угол. Но принцесса в два прыжка очутилась рядом. Вдруг остановилась…

Краем глаза Олейя заметила белый лист, так и лежащий на ломберном столике. Забыв о линчевании прислуги, она сделала шаг к столику.

Оли хорошо знала этот почерк, помнила с глубочайшего детства. Витой и невероятно аккуратный, строчка за строчкой он заполнял весь лист всего одной фразой: «Ад будет милей».

Перед глазами поплыло. Принцесса упала в обморок.

Поднебесье. Митраэль и Метео.

– Лорд Митраэль, – Метео был очень серьезен. Митраэль, несмотря на чудовищную занятость, без промедления принял начальника охраны Озерного Дворца. – С Миледи…

Митраэль сосредоточенно посмотрел на Метео:

– Продолжайте, вы в кругу друзей.

Метео затравленно огляделся, но, несмотря на явное смущение, упрямо продолжил:

– С Госпожой не все хорошо, – быстрым шепотом произнес начальник охраны и взглянул на Лорда, передавая мыслью видение об утренних событиях.

– Миледи часто нехорошо в последние дни, она раздражительна и вспыльчива, но сегодня… – продолжил Метео, боясь сказать лишнего, – Миледи посетил врач, Госпожа вышвырнула его вон. Доктор настаивал на серьезной терапии.

– Почему не забрали силой?

– Рею?! – в голосе Метео был настоящий ужас. Митраэль мог только порадоваться, что, по воле Творца, Олейя ограничивала террор границами резиденции Наследника. Иначе…

– Метео, Леди Олейя не Рея. И, по Слову Владыки, никогда ею не станет.

Митраэлю показалось, что Метео облегченно выдохнул.

– Лорд Митраэль, как бы то ни было, без согласия самой Ре… Леди Олейи, или её ближайшей родни, забрать не удастся.

– Нужно вызвать Алеэля, – треснутым голосом продолжил Митраэль, впутывать юного принца хотелось меньше всего.

– А как же… Наследник?!

– Если бы кто-то мог вызвать Алеэля и для него, мир вздохнул бы с облегчением, – сдержанно отозвался Митраэль, стараясь не глядеть на кристалл с донесением, присланный с полей сражения – там было не лучше, чем в Озерном Дворце.

Метео понимающе качнул головой.

– Метео, вы должны привезти мальчика как можно скорее. Иначе все обернется трагедией.

– Но, Милорд, я должен охранять Ре… Принцессу!

– Вы и охраняете, от самой себя. Я не могу доверить это кому-то другому.

– Да, милорд.

– Выезжайте немедленно! – Метео кивнул и быстро вышел.

Когда начальник охраны скрылся за дверями кабинета, Митраэль выдохнул. Утреннее происшествие развязывало руки. Помешательство Олейи делало возможным отстранение принцессы от власти. Что сейчас было очень кстати.

Он быстро перелил видение Метео в кристалл и приобщил его к делу. Делу об убийстве Реи Элеоноры. Пока в нем были лишь мелкие и незначительные детали, отправиться с такими уликами даже в Малый совет – занятие пустое и опасное, что говорить о Большом Совете Лордов, где у Наследника и принцессы, творящих теперь абсолютное безумие, найдется куда больше сторонников. Митраэлю ли не знать о фанатичной любви народа к Эндемиону?

Глава Пятнадцатая

Мир Младших. Алион. Встреча в монастыре.

Дурманящий аромат крови сменился на душный запах ладана. Темные коридоры монастыря с чадящими факелами прятали тень. Алион прошел в обитель незамеченным.

Сюда он хотел попасть так много дней, дни слились в месяцы.

Сердце гулко стучало. Отчего Алион поморщился в раздражении. Злило все: запах ладана и увядших лилий, приторный аромат застарелой смерти, смешанный с запахом пресного теста для просфор, дух восковых свечей.

Алиона мутило. Его или его Дракона?

Он потерял грань между собой и альтер эго. Раздраженный дракон и был Алионом. И Алион мог честно сказать – он убивал людей, не дракон…он. Почему-то быть честным сейчас было проще простого.

Он убил потому, что хотел.

А сейчас хотел быть здесь.

Темный коридор привел к тяжелой двери. Дверь была заперта изнутри. Алион хмыкнул, чары эльдара легко открыли замок.

Тихо скрипнули петли, предупреждая о нежданном госте.

Хозяйка кельи вздрогнула. Оба долго смотрели друг на друга. Неровный свет единственной свечи выхватывал два силуэта – женский и горгулий.

Гость смотрел на тень от свечи и тихо ухмылялся, выходит, у него есть крылья? То-то он так хотел в небо! Когтистая лапа осторожно коснулась тени – и рога есть, удивительно!

Он перевел взгляд со стены на хозяйку кельи. Немолодая женщина с некогда темными, а теперь густо посеребренными волосами смотрела прямо. Строгие, когда-то очень красивые черты показались высеченными из камня.

Дракон уловил страх, обыкновенный животный страх… смешанный с презрением. Женщина понимала кто перед ней, но даже так не могла справиться с гордыней.

– Ну здравствуй, Мари! – прорычал дракон. Презрение окончательно заняло позиции в душе женщины. В ответ Алион ощутил удушающую ярость. Захотелось убить.

– Зачем ты пришел? – холодно спросила хозяйка кельи.

– Захотел и пришел, – огрызнулся дракон. Хозяйка невольно вздрогнула, Алион не без удовольствия поймал волну страха, смывающего отвратительное презрение. Это успокоило.

Оба продолжали молчать, однако страх женщины уступил насмешливой злости:

– Столько лет ты клялся, что никогда этого не допустишь! – усмехнулась женщина, от чего некогда красивые черты исказились. Алион хотел увидеть в них сожаление, боль утраты, но там было торжество пророка, чье предсказание сбылось.

– Ты тоже клялась… – Дракон осклабился, – но клятвой не дорожишь!

– Ложь! – вдруг все торжество исчезло. Остался страх, и от него Алиону стало невыносимо тоскливо. – Никогда бы Творец не допустил клятвы между человеком и…

– Мари, ты нянчила моих братьев и сестру, всей душой была предана маме… – Алион увидел, что его тень дрогнула, растаяли крылья, он взглянул на руку и впервые не увидел когтей. Он снова стал эльдаром-полукровкой, почти человеком.

Мари выдохнула:

– Как ты мог! Зачем?! Ты продал душу, и за что?! – она окинула его испепеляющим взглядом.

– Моя душа в порядке, – усмехнулся Алион, потом продолжил. – Она болит и рвется, как и прежде. И не дракон тому виной!

– Алион, – резко остановила дракона хозяйка кельи.

– Что, Мари? Женщина, которую я любил, которая клялась любить меня, ушла…

– Взгляни на себя! – возразила Мари.

Алион опасно зарычал:

– Твое предательство сделало меня таким!

– Нет. Ты всегда был таким! Поэтому я и ушла!

Одним прыжком он оказался рядом и крепко сжал шею, не заботясь, что царапает когтями тонкую кожу. От удушья женщина захрипела. Рука с когтями разжалась, хозяйка кельи осела на пол, жадно и шумно хватая воздух:

– Ты одержим! Ты и весь твой мир – вы летите в Тартар!

– Ваш мир погибнет вместе с нашим! Лараголин сожжет все!

– Я готова к встрече с Творцом. А ты, Алион, ты готов?!

Алион ничего не ответил, он бросился обратно, понимая, что иначе убьет.

Пробегая неслышной тенью по черепичной крыше монастыря, он увидел, что мир начал охоту на чудовище. В обитель прибыл большой отряд всадников, они шумели и кричали, готовя облаву. Уйти незамеченным не вышло бы – всадников становилось все больше.

Славная драка помогла бы успокоиться, но тогда он лишь подтвердит слова Мари! Она снова станет пророком! Алион едва справился с яростью. И пусть! Да, он такой, его кровь такая!

Он – дракон! Он чудовище, монстр, и легко может не только убить врага, но и досыта напиться его кровью.

Ветер с силой задул в спину. Алион не сразу понял, почему ему кажется, что его толкают. Крылья, они ловили ветер как паруса. Дракон глубоко вдохнул и расправил их, подхватывая сильный порыв. Ощущение полета, его эйфория притупили ярость и желание убивать.

Взмах.

Алион очутился над городом. Крылья рассекли воздух, полный ночной прохлады. Дракон сделал глубокий вдох. Ветер и крылья уносили грозного монстра все дальше от святых стен монастыря. Вонь улиц, где смешались запахи нечистот, порока и болезни, уступили чистому, немного терпкому запаху ветра. Мучительная боль, зародившаяся под лопаткой после встречи с бросившей его женой, притупилась.

В конечном счете, все это стало неважно – он, Мари, их разрушенное счастье. Если Мари права, то выходит, она никогда не принимала его целиком.

Не любила.

Боль разлилась с новой силой. Он сделал еще взмах. Земля стала отдаляться, гнусный городишка Мира Младших показался игрушечным.

Полет был чудом, тем самым недоступным прежде чудом. Разве крылан мог так хорошо чувствовать небо? Жалкая пародия!

Потоки воздуха обтекали сильное тело и мощные крылья. Полет рождал эйфорию. Гнев, отчаяние, обида, боль потери – все это стало далеким, пустым.

Алион наслаждался ветром, проверявшим крылья дракона на прочность. Он провел в небе всю ночь, пока с первыми лучами не рухнул в траву, поднимая целое облако летней росы.

Он закрыл глаза. Вот бы снова раствориться в сознании дракона, забыть все. Всю жизнь до перевоплощения. Теперь она казалась пожухлой, как шелуха от лука – отец, дед, Аэр'Дун, мама, Мари… – пустое.

Только одна мысль мешала ему слиться с чужим разумом – Лараголин. Надо найти брата.

Драконьи Сны. Драго и Балион. Новый мир.

Балион стоял перед Драго, и конунг чувствовал себя совсем мальчишкой.

– Вы не обязаны подчиняться мне, только вернуть трон, верно? – ровно спросил юный конунг.

– Верно, – подтвердил Балион. Едва заметная ухмылка кривила губы Старшего, а Драго хмурился, елозя на неудобном деревянном троне деда.

– Стратиг Балион, вам, должно быть, несколько скучно с нами, вдали от привычного мира… – выдохнул Драго, стараясь сесть поудобней и говорить твердо. Взгляд Балиона, насмешливый и надменный, лишал уверенности в себе, но Драго продолжил. – До меня дошли слухи, что вы архитектор.

Балион явно удивился, чего не стал скрывать от конунга.

– Молодой господин преувеличивает мои достоинства. Когда-то давно мне приходилось постигать азы архитектурного искусства.