Текст книги "Видоискательница"

Автор книги: Софья Купряшина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 10 страниц)

Вечер

Холодная синяя сталь приятна теплеющим пальцам. Словно жилы Иисуса нервы натянуты. Скоро – будет время мольбы. Я слушаю тело. Но нет сил видеть что-нибудь, кроме рук, слышать что-нибудь, кроме повторов.

– Сними мне тоску стаканом виски.

Поздно; листы улетают с кровати, и, падая под звуки аккордеона, я успеваю почувствовать хотение; и во сне хочется пить. Я хочу сказать что-нибудь, глядя на рубиновый брус чердака, но понимаю, что это бессмысленно. Розовые дома инородны.

Девочка в апельсиновом пальтишке держит в руках дощечку; темно-карие глаза; такой свет может быть только осенью – словно целый день заходит солнце и сочные рыжие тени на всем.

– Сними мне тоску – как кольцо.

Поздно. День высветляется по краям, как бумага, и так же сгорает.

Брачное объявление

Здравствуйти № 55!

Пишу по брачному объявлению. Живу я в Лесном Городке. У нас тут леса. Занимаюсь онанизмом вырезыванием по дереву выжигаю тоже. Рост 190, вес 180. Приезжайте к нам зарежу гуся или еще кого. Играю на фортепьяне. Сочиняю стихи по настроению. Например

 
Я люблю венигред
И накутать катлед
Патом взять пиздалед
И пойти замочить
 

Работаю в столовой № 2. Характер покладистый особо когда выпью. Детям буду матерью друзьям женой. Готовить люблю, вышиваю по плюшу, шью подзоры, накидки, крестами, гладью. На вас согласна. Напишите какое у вас, здоровье и если плохое то и это не приграда к нашей свадьбы потому, как племяннице четвертому мужу работаит в аптеке.

С уважением и любовью

Надежда Сапожкова

Три зимних вечера

Ситуация: я видела тебя в гробу. Не то, не ругательство. Стучат. Открывает. Что? Чаю? С булками? Собачки. Деточка. Быстрый говор. Дверь на замок. Снова: идешь? Я тебя просветила: от и до. Прозрела. Увидела. СПИД – Австралия-астрал-человеком. В сотый раз. Вместе. Молчим. Что? Не выходит. Не то. Слишком близко. Она все видит, все знает. В тысячный – стучат. Что же? Подписать. Конечно. Крики. Шутки. Ближе. Близко! Нет, не так. Кстати: несколько дел – это, то, для того. Захочет – увидит там. Двойница. Выброситься бы откуда. Допинги: это, то, третье. Не то. Комната – квадрат. Рама – квадрат. Узко. Густо. Не та цивилизация, не тот ракурс. Есть еще. Вот и день – другой, первый, магазины; в грязи кна:?со соткано то небо – оно вынуто из меня. Еще – рядом, рядом, впустить меня туда – быть в одном – плохо, трудно, бессловно. Проглотились глаза. Не та игра – не для того. Просто – никогда; некогда: дела. Доли. «Еще и еще» – просто вырасти в небо – уйти бы – в стекольные ворота – в берег цветов – слишком трудно быть тут – день волочится пудом на длинной веревке крысиного хвоста: хоть бы крови, тела, рева, пледа – не приходя в сознание – хоть бы поднять все, и за ним окажется просто камин и это небо, хоть бы рывка в окончание – изваляться по улице – извиться, и затихнуть у служебного входа, и медленно, тихо спать, чувствуя, как ты летишь в это небо – без любви, без себя; не таскаться по улицам в поисках – крожечный мячик сиреневой музыки. Тебе говорили, что я распущена, а ты не поверила. Олечка, возьми меня отсюда, уложи меня в тот мир. Я говорю – выстарела, ты говоришь – выгорела, а я просто жду выстрела и приталенный гроб из Миргорода.

С – П – Л – Ю

Сейчас снег пойдет. Ты видела весь мой позор. Пьяная я лучше, а после, злым надменным утром через день, когда хочется бить чью-то голову о край раковины, когда сжимается горло, и в синей ненависти ты стискиваешь кожу, и кровь пульсирует быстрее, а потом уже пахнет весной и полиграфическим браком, хотя все кругом разрушено, а подъемный кран стал частью пейзажа. Ты видела, как я заикаюсь, как я не могу разобраться в своих движениях; в картинках любви все естественно, и блуд переходит в святость, как северный ветер в южный, но ты видела меня на грани мокрого дела, от которого удерживаюсь с трудом уже который год. Ты поняла, что я люблю кровь, – ты увидела мой позор, который в тысячу раз хуже блуда. Меня есть за что изолировать: каждая из моих наклонностей отталкивает от меня людей, а вкупе они выстраивают мощную изоляцию – все же естественный отбор действует и во время чумы.

Мне видится все время что-то среднее между зоной и лепрозорием: двор, проволока, сушатся одеяла, мы курим махорку; это – отдых; есть несколько вещей:

любовь

махорка

ночь

наркота

уменьшающиеся дни.

Я опираюсь спиной о железный бак, я сажусь, загораю. На джефе. Кругом солнце. Кругом жизнь. Капель. Меняется свет. Мне надо встать. Я не могу встать. По деревянному настилу грохочет тележка. Среди просветбюллетеней – рыжими кнопками – объявление о

свободной

рабочей

силе.

СПЛЮ

Не увижу я твои глаза,

не спою тебе песенку «Ваш любовник скрипач».

Я решила здесь остаться.

Повешу твою картинку; половичок,

вольнонаемный шофер принесет мне селедку,

«сучок» —

зачем мне столица Союза.

Здравствуй дорогой мой сын Ваня шлю тебе сердечный привет и здоровья от Господа Бога. Вань я жыва но нездорова. Болею все болею чё то болею кашель мучить по ляжкам течеть и замучила меня лихоманка. Вань где яйца? Искала я искала, уж и в синей коробочке, с гербами и в шкафу и под половицами и хуй еще знает где у черта на бороде а нету их. А пришла Валька Сопова и говорит, в курятник ходила? Неет, зачем жа? В курятнике у меня тщательно сложены подзоры и накидки, которые твой брат Вова Степанов своровал на фенольном заводе. Ваня тута пришедшая посылка так я ее не открываю, жду можа это тебе? А если там конфеты с печеньем? Ваня приедешь поешь. Я ведь ходила записываться в Краснопресненском соцобеспеченьи. Тама дають знатные обеды, заказы бывает а если сильно попросить и перевязать один глаз и два пальца то дают одежды. С обувью Ваня. Я вышла оттуда с мешками через плечо и пошла записываться в Союз Писателей. Оне поглядели на мене и сказали книга когда выходит? Да выходит она выходит не терзайтя вы мне душу. Она и собратая уже, айв типограхвии валяться будет можа ишшо где. Издательско дело темное. Они говорять вы мамаша не расчитывайтя на стипендию потому что из-за ёй грызутся таки монстры как лаурят Гандлевский с Евгений Поповым. Стипендия, шесть сот тысяч рубчиков! Мне картошку сажать надо! Хватит! В жопу! У меня высшоё образованиё! У меня спяцальность литературный работник! Я с Москвы. Не, их это не ебёть что я двое разов на заграничные языки переведенная, не ебёть их это! И зачем меня потянуло туда, за семенной картошкой? Не помню Вань. Вань ты меня убил пальто корейское порвал. А како пальтецо то ой будто как вельвет, да сиренево со вставочками с капюшончиком а сверху кофта будто или толстый свитор а ты яво цепанул гдейто. Так вот за это не поедешь ты со мной к Вове на зону на Новый год, будешь учить примеры и штопать пальто. Мне не легко дается одежда. А в ПТУ особенно спец. не разбалуешься. Ваня я не знаю с кем я буду жить зимой, стала больная больная и беспризорная. Еле хожу за собой а то и совсем не хожу. Папки у вас который был наверно больше не будет. Надоел он мне. Как начали его что ни вечер в милицу тягать совсем не стало жизни. Он день работаит а семь суток в КПЗ сидит. Они вишь дозналися как он хулиганичал в Липецке, компьюторы крушил с пьяных глаз и таперича шьют ему 144(2) что ли плюс не прописаной. А он как наебенится, на крыльце сядить и поёть Ой тюрьма тюрьма тюрьма, ступёноч к а протертая! Заебла меня статья сто сорок четвертая! И не боится никого, харя арестантская. В КПЗ он не скучает, отделал уже там кого-то а братва с яво работы носют ему колбасу копченую венгерские ватрушки и черешню. Я б и сама посидела за такой гужон. И по седьмому дню выходит он оттуда борзый румяный от трезвости жизни и витаминов, морда шире трамвая щетина, как у кактуса и по нулям всмысле бабок. Мне это надо. А тут ишшо вскрылося что у него хозяин квартиры без вести пропавши. Начали раскручивать это. А чего там раскручивать. Он вишь ты повадился его шмотки на себя одевать. А он то, пулковник пропащий, был в теле и в росте а наш-то имея 39 размер ног и 48 тела пялит на себя все подряд, носки гармоникой штаны по земле волокутся, спинжак до колен а голова у пулковника, видать, маленькая была, а верней сказать, что у нашего Семеныча головизна размером с пивной котел, и кепка лежит на ёй будто медаль. Я говорю что ж ты такой чучелой вырядился а он говорит мне так теплеича торговать, и шарф ишшо поверх кепки вяжет чтоб не слетала. И чо говорит ты вяжешься ко мне в плечах в самый раз. И менты сразу уловили это дело и кого-то там уже настрополили на него показывать. И что же я проведу свою старость таскаясь по зонам с водкой в пизде, от сынов к мужьям? А там и сама по второй ходке загремлю? Не надо мне это. Я картошку сажать буду. Вань а может я и дождусь его ты помни дядю Борю, как вы с ым песни пели. Он тебе и конфеточек и вафелек бывало всегда сворует, хоть ис какого похмелья. А я уж тырить стара стала, боязно чего-то схватют думаю раскрутют а бабы теперь на зонах все по мокряку, злые как собаки, говорила мне Филипиха она как освободилась в мае – с постели уже не встает слепая кровью ссытся, еле говорит башку ей там проломили ломом. А кто мне такую инвалидность оплотит? Бог с тобою Ванюша доколе свидимся пришли, ради бога десять рублей, тырни у кого побогаче там а малых не обижай.

Вот и все досвидания.

Мама Марфа Петровна.

P. S. Спасаться от тропического гриппа я тебе советую так. Выдь во двор в куфайке, возьми пару бревешек потяжельше, распилуй их да поколи. Вздуй печку, наклади туда полен, скипяти чаю цайлонского покрепше и трескай его с медком. Как натрескаешься – опять беги на двор в куфайке и коли дрова. И так до трех разов. А если кто пристанеть с литовского посольства, мол, что этто вы тутт дэлаэттэ, пошли его по нашему русскому обычаю в баню, али двинь колуном по яйцам и скажи, что мол the climate of our country is famous for its contrast temperatures.

С тем и досвиданьица.

Матерь твоя

Марфа Петровна Казанцева

Заходите в наш ресторан!

Рестораны «Русский зал» в гостинице «Россия» и «Русский трактир» на Арбате, неподалеку от дома «Мзиури», сходны в двух моментах: в уюте и расположении.

В восточном корпусе «России» прямо от стеклянных дверей главного входа идет вниз мраморная лесенка. Там прячутся проститутки. «Русский зал» – одна из наиболее удачных стилизаций русского быта. В глубине – кухня, не очень замаскированная и очень вонючая, две стены дают представление о русских печах, третья стена – прозрачно-стеклянная, а за ней, в зеленом сумраке бассейна, плавают посетители ресторана, которые не смогли расплатиться за ужин. Официанты мужского пола (в просторечии – пупсики) одеты в косоворотки, строгие европейские брюки и штиблеты, по-русски неплохо упитаны. Об официантках сказать этого нельзя: стройные талии, безупречные ножки, белые шелковые блузки, узкие юбки, чуть открывающие колени. Отчасти европеизация последних понятна: в складках сарафана можно запутаться и брякнуться с подносом на пол, окатив клиента борщом с галушками за двадцать две с половиной тысячи рублей*, (*ПРИМ. Цены приведены в масштабе до 1998 года, т. е. до деноминации) пельменями в соусе из пряностей за тридцать три тысячи рублей, двумя десятками видов водки – от «Пшеничной» до «Абсолюта», крюшонами, десертными и сухими винами, грогом и всевозможными сортами пива. А таскать по десять часов на голове кокошник – дело каторжное, и его тоже можно уронить в блюдо с холодцом стоимостью двести восемьдесят четыре тысячи рублей.

По культуре обслуживания «Русский зал» мог бы соперничать с лучшими ресторанами Москвы, и если у вас с собой случайно окажется тугой кошелек – вы просто попадете в рай. Не случайно многие иностранные делегации, живущие в других гостиницах, приезжают питаться ежедневно именно в «Русский зал»: здесь они застрахованы от опозданий на экскурсии и деловые встречи, от грязных скатертей и несвежего кусочка масла за восемнадцать долларов, от сухих котлет с веревками и от жидкого желе, отдающего одеколоном, от матерчатых пыльных цветов, криво оплывших свечей, слепленных в одну, со шнурком от ботинка вместо фитиля и следами дактилоскопии лепившего, от ассиметричных официантов, греющих в бульоне больные пальцы и принимающих заказ со словами: «Чего, мля, надо, на?» – а на просьбу клиента подогреть ледяные куриные ноги отвечающих: «Я на кухню, на, по десять, мля, раз, на, бегать, мля, не буду, на. У меня, на, у самого, мля, ноги стынут, на». Ничего этого не будет. Если в стандартном меню вы не нашли ничего, на чем можно было бы ништячно оттянуться, смело заказывайте различные изыски – на месте или заранее, чтобы они успели засохнуть и испортиться.

Вам принесут полутораметровое блюдо, заглянув в которое вы увидите настоящее озеро: камыши из молочного желе и шоколада будут качаться взад-вперед, лебеди из фруктов посмотрят на вас черносливными глазами и лихо подмигнут, цапли из яблок будут охотиться за лягушками-киви и обязательно поймают их на столе… Поверхность озера – фруктовое желе; цветовая гамма приближена к естественной за счет натуральной болотной воды, не очень вредных пищевых красителей и фруктовых соков, выжатых из подгнивших фруктов – ананасов, винограда любого сорта и апельсинов.

Все блюда в «Русском зале» – «с огоньком». Зеленые витые свечи-ивы подпирают бронзовые русалки с чешуей и бритой пиздой. Все это придумано и воплощено шеф-поваром и всем персоналом, который, как известно, даром время не теряет, в потолок не плюет и в залупу не смотрится. Несколько раз команда метрдотеля «Русского зала» Владимира Павловича Пузикова обслуживала Ельцина с его командой, и обе стороны остались довольны. На десерт вы можете отведать мороженое с вином и фруктами, торты (простые и именные), пирожные и шоколад.

После обильной трапезы хочется развлечений. Каждый вечер, кроме понедельника, в семь часов в «Русский зал» с дикими криками влетают цыгане, просят у всех денег, стреляют и безобразничают. Перед сценой загораются искусно подсвеченные дрова. Дым валит до потолка. Звучат цыганские песни и романсы. Вы можете заказать любую песню и стриптиз для друга или любимой. Вы включаетесь в яркое и веселое действо, вы и впрямь кутите, и не ясно, то ли за окном конец XX века, то ли начало XXI, то ли середина XV, то ли первая треть VI века до н. э. Перед вами кривая цыганка с длинным носом и большим животом. Она стоит и орет: «Тушь-памада парадаю-у-у-у!» – а потом: «К нам приехал наш любимый…» и:

 
Выпьем за Серегу,
Серегу дорогого!
Свет еще не видывал
Дебильного такого…
 

И вы замираете в восторге оттого, что ваше имя не только произнесено, но и спето: теперь вас знают все.

Такой же камерный уют царит в залах «Русского трактира» на Арбате. Днем вы можете пообедать там за сорок четыре с половиной тысячи рублей (по-деловому, без горячительных напитков), а вечером загаситься за сто тысяч. Блюда также – по частному заказу или по перечню меню. Что касается зрелищ – то они для людей, сильных духом и деньгами. Пожилой, забывчивый цирковой медведь будет проделывать перед вами разные фокусы; его сменит настоящая змея, нежно обвивающая своего хозяина крупными блестящими кольцами, послушная, смотрящая в зал рациональными предпринимательскими глазами. В каждом зале есть фортепьяно, и по вечерам здесь звучат старинные русские романсы в исполнении упомянутых животных. Есть и отдельный «кабинет отдохновения» – с одним столиком, инструментом и стилизованным камином, куда вы можете пригласить музыканта, который за смешные деньги сделает с вами все, что вы захотите. Мы надеемся, что вечер, проведенный за бутылочкой сухого вина с изысканными закусками и озвученный тихой фортепьянной музыкой, не покажется вам пустым и серым.

Таллин

Я вижу мальчика, который присел перед киоском, он смотрит на раковины и морские звезды, укрепленные на черном бархате. Минуту назад я тоже приседала перед киоском и смотрела на раковины, и шуба моя долгополая побывала в луже. Я чую ветер затылком – ветер Финского залива, и кругом по городу песок зернистый и голубая глина.

Здесь рассветает в десять, но света нет, есть мгла, и черные сетчатые деревья оплетают старинную стену замка. Шляпу я сдала в камеру хранения – кепочку. Меня беспокоит несколько обстоятельств, но о них – ни слова.

О мальчик, присевший у киоска, я хочу говорить с тобой. Какая звезда нравится тебе более прочих? Или камешек? Варежки я тоже сдала в камеру хранения. Сидя среди голубой глины и черепицы, я мерзну, мне хочется зарыться в глину и мне хочется заплакать. Но зачем? Э, ты меня не понимаешь. У тебя есть сестры?

– Нэтт. Смориттэ – вэттэр.

– Я вижу. Норд-ост.

*

Рекламы на домах, выверенных рассудочным европейским временем. Много белой краски. Все скрупулезно-стройно и нет ярких тонов. Дворница в малиновой бархатной шапочке метет по-эстонски. Дубли гласных и согласных – небрежны.

Теперь, через час, я, очевидно, напоминаю скорбящую вдову – но это жест холода, а не скорби: черный шейный платок на мне. Разгадала глину: она зеленая с красными кирпичинами, но зеленая как-то по-синему.

Человек в куртке цвета черепицы ходит по пятам редких женщин, появляющихся в парке, ходит истово, меняя направление, и отстает, не увидев должного жеста. Все-таки меня беспокоит одно обстоятельство, но о нем – ни слова.

Ель осыпана черепичной пыльцой или желтеет. Кусты заогниваются кверху, горсть ягод брошена на их оконеченности. Светлый слой – выше, острее: свирепое природное чирканье кустов. Малиновый, коричневый, сине-зеленый, беж, белила, под кустом – охра: размокшая пачка сигарет «Румба».

Пламенное пятно на скуле.

Розовые пески у синих дорог, каменные насыпи.

Произносят слова мягко, пружинисто, чуть задыхаясь, будто бы глотают горячий шоколадный кисель с двумя ягодками черноплодной рябины на дне. Мы живем на улице Мэрэ, 21. Мэрэ – море, 21 – холодное число цвета мха. Ходкий ветер, волевой, небрежный, необходимый.

Солнце восходит долго, кропотливо, с 8.30 до 10.00, лия саксофонную фразу три раза, как в хорошей композиции; последний раз – вспоминает начало: иронично, чуть сентиментально, растягивая удовольствие воспоминания. И финал – на изломе, на внезапном обрыве дыхания, на трудном кромешном зажиме – разрешается благой, изумрудно-хрипящей нотой. Экстаз ударника понятен – он летит в бездну, царапая виски острыми береговыми раковинами.

выскакивают слова из смежных языков,

как голоса из смежных комнат:

пёйдала

висантлатошра

кёсёнем

сёёкла

Уж первый час, а у меня в мозгу до сих пор сидит эта сарделька. Хорошая сарделька, черт ее побери совсем, плотная. В кожуре. С подливой белой, солененькими овощами и глыбками целикового картофеля. Хорошее блюдо, но у меня в мозгу сидело еще правило, изученное на уроках труда: «Яичницу, омлет, блюда из рубленного мяса не режут ножом…». Ну как же ее не резать, такую пикулечку, сочновито-брюзжащую, толстомясую! Одна интеллигентная на вид женщина рвала ее руками, рычала, чавкала. Сардельку подали вослед ядреной каше из отборного геркулеса со шкварками. Каша обволакивала. А кофейник крепкого кофе с молоком на клетчатой салфеточке восстоял на каждодневном столе.

Кремовый, но железный свет заливает комнату, и брызги на бирюзовых брюках кажутся кровавыми, шевелюра – огненной и седой одновременно; этот день странно соединяет в себе запахи прошлого и цвета будущего. Этот день вороньего гомона так гармонично надрывен, так ясно-кровав, будто свершилось десять убийств из любви. Розовая пена облаков мутится трубным чадом, лужи крови мешаются с лужами улиц: песок, камни, соль и глина. Ворона, приседая, подобно маленькому газетчику, яростно треплется об убийстве, и проезжающая машина обрызгивает вещунью кровью – вещей глиной вещего дня.

В пленной республике люди пьют пиво. А что им еще остается, если отнят язык, мягкий, как глина, и мятный, если глинистые дороги и номера машин с чужими буквами не принадлежат им? Негласно обложенные данью, разделенные бутафорией таможен с миром, который они понимают, эти люди выходят к морю и подолгу стоят на дюнах, пытаясь смыть в своем воображении линию горизонта, пытаясь разрушить границы. В пленной республике лимонное солнце и ветер. В пленной республике светятся корабли. И зеленый прозрачный шпиль раскачивается от ветра, предвещая соленое утро.

Ван Гог и Син

1

– Работа развлекает меня, а мне нужны развлечения.

Надбровья воспалены. Лоб выгнут мостом. Плети волос – жгучие разноцветные плети – уложены по фактурной голове в позицию «сейчас». В кабинете доктора дрожит свет.

– Пожалуйста, берите трубку и расскажите подробно, что вы чувствовали до происшествия.

– Я работал до полдня. Приходил часовщик, квартерон. Он говорил о лампах, и мне было до того приятно, словно я держал в это время в руках по розовой матовой лампе, зажженной, но прохладной, как кофе, про который забываешь. Он ушел и оставил шлейф похоти – копоти – мне слышались в женском топоте удары грома. И большой человек распластался в кресле, как свежая глина. Он становился то крошечным, то огромным. Снова гром. Но нет – горшечным – горошиной у меня в горле он был и начал расти. Пальцы бились друг о друга, и я почувствовал, что он меня держит и душит. Надо было выпустить его через ухо. Я метался и просил Бога, но в ответ слышал что-то о каре. Он занял горизонтальное положение в моем горле; еще немного, и он разорвал бы меня. Стакан хохотал, ощетинились занавески, серая Пеппи смотрела, что я делаю, и картон трещал за ее спиной. Я взял бритву Танненбаума и с криком: «Это нужно мне!» – полоснул ею по своему бедному хрящевому кусочку. Он заскрипел, как кресло, и повис. Все тело мое обратилось к нему и завыло от жалости. Было много возни с кровью. Она пачкала руки; промокла и липла рубашка; ища тряпки, чтобы зажать рану, я растоптал по полу бездну рыжей – как понял я – охровой крови.

Я крутился и выл и, воя, бежал к де Боку. Было поздно. Я выл и стучал в зеленые окна. Свет делал их красными. Страшный де Бок светил в меня и смотрел. Я знал, что будет больно, но не думал, что так долго. Мы снова бежали ко мне, он послал за лекарем, менял тряпки – то молча, то глухо молясь. Он сказал: «Бедный мой», это стоило моего висячего хрящика. Тридцать лет я не слышал этих слов. Мне стало хорошо от льда, порошков и горькой травы, которую он заварил. Но я не знал тогда, что долго еще не смогу спать, что вместо работы буду теребить и чесать отсыхающий кончик, я не знал – о доктор! – что того человека можно было выгнать другим порошком.

Ночью он лежит на спине, переживая в кровати пласты миров, пережидая голод и отвечая всем, кто зовет его. Ночью всходят подсолнухи; люди повернуты спинами; ночью в лечебнице идет дождь. Сырые колонны. Черная зелень. Красный пес ходит за ним по пятам. Рисовальщики ворса, рисовальщики углей, рисовальщики едоков картофеля, от которых хочется есть, полуденные табуретки, жар надбровий. Два звучащих цвета: зеленый – это синий, оранжевый – это красный; плотен воздух, стянут жилет, нарушены пропорции жизни. Правый глаз погашен, левый поет: уйдите, уйдите, уйдите – зубной болью, жаром поля перед заводом, всем чадом и травяной гарью, всеми выступами в листьях. Можно вздохнуть, лишь исторгнув подсолнух. Само ухо – отдельное, вялое, смотрит самостоятельно и постепенно заостряется в воздухе, застывает и каменеет. Кому рассказать свое сумасшествие? Через десять минут – ужин бобовых культур, треск корабля, черные трубы, колоколец сестер милосердия, бромистый калий, пиявки, треск разрываемого холста, попранные рамы, голова – в дождь, разноцветные голоса, просоленная одежда, наслоения пустоты.

Он запутался в рыбацкой сети. Рыбаки смеялись и пинали сетчатый сверток. Кругом был желтый песок, и крашеные лодки сквозь сеть становились отчетливо сухи.

2

Отчего вы не пишете мне, о графиня де Шантеньи? Неужель вы не помните, как я билась о двери с похмелья в вашей маленькой комнате с разрисованной темной нишей?! Когда мне повезло и двое клиентов с зачехленными членами робко встали у двери, чуть звеня, будто древними колокольцами, темными бутылями бургундского?! Иль покрепче чего? Вы сказали мне: «Вон! Не притон эта тихая келья!» – и пошли мы в подъезд горевать, с подоконником счастье деля! О, как надобен свет вашему узкому ватерклозету в ультрамариновых волнах! Дома – Жан и Полина – двое отпрысков слабых от прежних попоек – в пыльной комнате тщетно справляют хозяйство. Мама вышла на промысел днем, а потом до рассвета стирала трусы из заношенных полу-оторванных кружев да юбку с пятнами сока граната и красок. Художники мало дают, но у них интересно. Флаг провинции Марр затмевает порой фонарь, потускневший от времени и протираний. В долгом ветре по улице полупустой проходит она, и ей вспоминаются таз серой пузырчатой пены с двумя волосками и красный гребень, который остался у художника Ван… – не припомню. Он предлагал мне руку и сердце. Выпил, должно быть, зеленоглазый и маленький Ван…

Отчего вы не пишете мне? Или ваши широкие окна замутились туманом, зависшим над Яузой прочно? Пестрый ком из залатанных юбок, корсетов и старых чулок перетянут старьевщиком и унесен за целковый. Надобно двери открыть и в кофте свободной перегнуться на улицу, чтобы увидели, но – астма меня мучает, ровно в девять часов каждый вечер, и провизор брезгует подать мне руку. Каждый вечер я кашляю, фру… как вас звали, милейшая фрау?

На остаток чаю и бублики от того тромбониста лег туман из вчерашнего пепла. Перевернуты трубы, просцениум осветился дождем. И играют тот старенький джаз в кабаре через дорогу.

Они группировались с наступлением сумерек – черные люди полувыселенного квартала. Целая луна была уже уложена на крышу, и в том месте, где сучья составляют сеть и особенно контрастны ряды колючей проволоки, в том месте, где свет так же плотен, как силуэт дома, и так же звенит, но контрапунктом, – в этом месте возник служитель фабрики. Он долго гнался за мной, а в воздухе свистел черный шнур, из которого торчало много разноцветных проводов.

 
Неизжитый картон,
плоскогорья картин
и приземистый ветер над башнями;
вечный свет,
вечный гул,
вечный хохот витрин
над забавами жизни вчерашними.
 

В каждом кубике, в толчее разрезанного света цвел адов огонь.