Текст книги "Последнее испытание"

Автор книги: Скотт Туроу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

19. Как можно получить Нобелевскую премию

Стерн и Марта считают, что идея предоставления Кирилу возможности давать свидетельские показания в свою защиту станет прелюдией к катастрофе. Все попытки подсудимого отрицать свою вину будут выглядеть по-идиотски. Например, Кирил не хочет изложить несколько иную, нежели та, которую присяжные уже слышали, версию разговора с Венди Хох. Вместо этого он, несмотря на имеющиеся данные биллинга звонков с его офисного телефона, продолжает утверждать, что вообще никогда не разговаривал с доктором Хох.

Тем не менее свидетельствовать в свою пользу – неотъемлемое право обвиняемого в уголовном процессе. Собственно, общепринятая практика рассмотрения дел в федеральных судах состоит в том, что, если обвиняемый, как говорят юристы, решит «не вставать», он должен под протокол заявить судье, что добровольно отказывается от предоставляемой ему конституцией возможности изложить суду свою версию случившегося. Ясно, что в нынешнем морально-психологическом состоянии Кирил в ходе обязательной беседы с судьей наверняка не выдержит и скажет, что его адвокаты выкрутили ему руки.

Учитывая все это, Стерн и Марта договорились, что лучшим способом удержать Кирила от выступления со свидетельской кафедры будет надавить на его самолюбие. В деле о мошенничестве подсудимый всегда может предъявить аргументы, свидетельствующие о его безукоризненной репутации, кристальной честности и приверженности высоким моральным принципам. Скажем, если бы в суде появились несколько выдающихся ученых и заявили, что доктор Пафко, которого они хорошо знают, никогда и ни за что не совершил бы того, что ему инкриминируют, было бы значительно легче убедить Кирила, что его аргументы в собственную защиту излишни.

Для реализации этого плана нет лучших кандидатов, чем двое медиков-исследователей, которые почти тридцать лет назад удостоились Нобелевской премии вместе с Кирилом. Они приходились друг другу коллегами и одновременно конкурентами, учеными с таким статусом, который сам по себе говорил об их независимости – в отличие от сотрудников, работавших в лаборатории Кирила, которых можно было заподозрить в стремлении оправдать своего руководителя. Однако одна из этих ученых, Елена Марчетти, умерла десять лет назад. Зато Басем Катеб недавно вернулся в Гарвардский университет в качестве почетного профессора, проработав до этого десять лет на должности ректора Университета Рокфеллера, всемирно известного исследовательского центра, расположенного в Нью-Йорке. Стерн написал Катебу, затем несколько раз позвонил в его офис. Наконец помощница Катеба сообщила, что ее босс выделил для Стерна двадцать минут в пятницу после полудня, то есть в тот самый день, когда Сонни, после того как в четверг заслушали показания Венди Хох, согласно своему обычному распорядку работы, решила заседание не проводить.

В пятницу Стерн утренним рейсом вылетает на встречу и оказывается в Бостоне как раз вовремя, чтобы успеть на переговоры, которые должны пройти в Институте онкологических исследований Дана-Фарбер на Бруклин-авеню. Институт расположен на обширной территории медицинского факультета и больничного комплекса Гарвардского университета в Кенморе, недалеко от Фенуэй-Парк. Биографию Катеба Стерн изучил в самолете. Он алжирец, выходец из богатой мусульманской семьи с высоким социальным статусом, члены которой переехали во Францию в разгар Алжирской войны. Хотя для Катеба родными языками были арабский и французский, он нашел свое место и прижился во вселенной медицинских исследований, чьи обитатели общались на универсальном языке науки.

Стерн полагает, что, как и у него самого, у Катеба должно быть кое-что общее с Кирилом благодаря их эмигрантскому прошлому. Одногодки Кирил и Катеб учились в Гарварде в одно и то же время. Кирил попросил Стерна передать от него Бедуину привет и наилучшие пожелания, что было весьма уместно. В Гарварде, по словам Кирила, они с Катебом дружили, но никогда не были по-настоящему близки. При этом оба показывали одинаково блестящие результаты в учебе.

Кабинет, в который провожают Стерна, по всей вероятности, является для Катеба неким «временным пунктом дислокации», расположенным рядом с его лабораторией – видимо, она представляет собой и часть его владений, относящихся к медицинскому факультету. Это комната размером примерно восемь на десять ярдов. Сразу видно, что ее обитатель занят решением серьезных проблем, и его мало занимают бытовые детали и атрибуты, не очень-то соответствующие его звездному статусу. Катеб вернулся в Гарвард всего несколько месяцев назад, после переезда в окрестности Бостона, где живут его дети и внуки. В углу кабинета громоздится целая гора картонных коробок, высотой превосходящая рост Стерна. На письменном столе установлены два огромных монитора. Книжные полки, устроенные вдоль стен и почти доходящие до потолка, плотно забиты кипами не слишком аккуратно сложенных бумаг.

Катеб, одетый в длинный белый халат, стремительно входит в кабинет примерно через минуту после того, как Стерн успевает расположиться на жестком пластиковом офисном стуле с ножками из нержавеющей стали. Небрежно пожав адвокату руку, хозяин кабинета тут же усаживается за стол, чтобы взглянуть на один из компьютерных мониторов. Почти сразу становится ясно, что он пытается вспомнить, с кем именно у него была назначена встреча.

– Стерн или Стейн? – переспрашивает он, когда его гость представляется.

– Стерн.

– Просто я помню, что кто-то назвал вас Стейном. Дело касается Пафко, верно?

Катеб всего на несколько лет моложе Стерна, но при этом все еще строен и энергичен. На нем очки в тяжелой черной оправе, над которой виднеются густые, словно беличий хвост, тронутые сединой брови. Профессор смугл, у него длинный, выдающийся вперед нос и черные глаза, в которых легко угадывается мощь его интеллекта.

Стерн объясняет причину своего визита. Он коротко излагает сложившуюся ситуацию, опуская неприятные подробности, а затем просит доктора Катеба приехать в округ Киндл и выступить на суде в качестве свиде-теля.

– Так вы адвокат и представляете сторону защиты? – уточняет Катеб.

– Именно так, – подтверждает Стерн.

– Моя помощница сказала мне, что вы прокурор.

– Прошу извинить. Надеюсь, я не сказал ничего такого, что могло бы ввести ее в заблуждение.

– Не важно, – говорит Катеб. – Вы здесь, и это главное. Я бы поговорил с вами более обстоятельно, если бы у меня было для этого время. Скажите, что именно вы хотите знать, Стерн?

Стерну кажется, что они с Катебом в чисто личном плане понравились бы друг другу, если бы у них была возможность познакомиться поближе. Адвокат видит в этой ситуации одну из трагических особенностей старости – с годами человек начинает все отчетливее понимать, как много хороших и интересных людей прошли по жизни мимо, и ему уже никогда больше не представится возможность с ними пообщаться.

Учитывая, насколько Катеб занят и сколько всего ему приходится держать в голове, Стерн невольно восхищается тем, как быстро он вникает в суть вопроса. Это видно по его лицу. Он слушает адвоката очень внимательно. Стерн объясняет, что выдвинутые против Кирила обвинения могут нанести серьезный ущерб его безупречной репутации.

– Хорошо, – останавливает его Катеб и на секунду кривит губы, словно пробует на вкус слова, которые собирается произнести. – Стейн, вы сказали?

– Стерн.

– Да, Стерн. Извините. Так вот, Стерн. Я не думаю, что смогу вам помочь.

– Понимаю. Просто я надеялся, что, учитывая, сколько времени вы работали в одной и той же области с Кирилом, как связаны между собой были ваши карьеры, вы могли бы сказать что-то в его пользу. Он непростой человек. Знаете, мне кажется, он считает, что вы ему очень симпатизируете.

– Симпатизирую? Я всегда наслаждался общением с ним. Он такой пройдоха. Очень забавный человек. Мы с ним как-то раз застряли в аэропорту О’Хэйр. Рейс отложили на девять часов. Мы оба летели в Дели. Он купил бутылку «Джонни Уокера» с синей этикеткой в одном из баров и все время меня смешил. Замечательный рассказчик, просто замечательный. А может, мне так показалось, потому что я здорово напился. Да, так вот – мне всегда было очень приятно общаться с ним. Всегда. Но ученый он дерьмовый.

Стерн, который никогда не любил крепкие выражения, не может скрыть своего изумления:

– Человек, удостоенный Нобелевской премии?

– Да, даже с Нобелевской премией. В нашей жизни всегда есть люди, которым призы и победы достаются не по заслугам. Везде, в любой области человеческой деятельности такое случается. Верно? Он не единственный. Вы, к примеру, наверняка знакомы с многими успешными адвокатами, которые по большому счету являются круглыми идиотами. Разве не так?

– Вы считаете, что Кирил был недостоин Нобелевской премии?

– Так оно и есть. Во всяком случае, на мой взгляд.

Стерн чувствует, как в душе у него закипает возмущение, но он старается этого не показать.

– Насколько мне известно, ваше открытие – то, которое независимо друг от друга сделали вы, доктор Марчетти и Кирил, – было опубликовано практически одновременно в 1982 году.

– Да, это правда. Но каким образом Пафко этого добился? Он определенно напал на след онкогена, то есть генетических причин возникновения рака. Многие из нас находились на этой стадии исследований. Но посмотрите внимательно специальную литературу. Посмотрите, что там публиковал Кирил незадолго до того, как было экспериментально установлено наличие мутировавших RAS-белков в злокачественных опухолях легких? Вы не увидите там ничего, что можно было бы считать предвестником открытия. Мы, специалисты, работающие в одной и той же весьма специфической сфере, какое-то время пребывали в убеждении, что рак, развивающийся в человеческом организме, является продуктом ретровирусов. Но потом выяснилось, что это не так. Поэтому мы стали копать в других направлениях. К концу 70-х мы научились целенаправленно добиваться возникновения онкогенных факторов в RAS-белках в организмах мышей. Когда мы обнаружили, что аналогичные изменения характерны для клеток в человеческих раковых опухолях, это был настоящий прорыв. Мы выяснили, что является главным виновником возникновения онкологических заболеваний – RAS-белки. Если точно, то кодон-12, часть цепочки ДНК в молекуле. Это было установлено нашими исследованиями – моим и Елены. Ну и Пафко, конечно, если вы очень хотите назвать это его работой.

– Я не понимаю. Разве Кирил не проводил соответствующих экспериментов?

– Нет, эксперименты и исследования в Истоне определенно проводились. Но протокол исследований, в ходе которых было сделано открытие, он своровал.

– Каким образом? У кого, откуда?

– У меня. Отсюда. В прежние времена Пафко частенько навещал своих старых гарвардских коллег и знакомых. Документы лежали на моем столе, а потом исчезли. Не могу сказать, что я в то время много раздумывал по этому поводу. Я вечно все клал не на место. Одна из причин того, что я в свое время, через несколько лет после той пропажи, напился с Пафко в аэропорту О’Хэйр, состояла в том, что я надеялся – будучи под градусом, он признается в краже. Но он хитрая бестия. Когда я спросил, каким образом ему пришла в голову мысль провести серию экспериментов, результатом которых стало открытие, особенно с учетом того, что его предыдущая работа не создавала предпосылок для этого, он рассмеялся и сказал что-то вроде «у нас, у гениев, не всегда можно все объяснить». Разумеется, это была чушь, вы уж извините.

– И вы молчали все эти годы?

– Некоторые из коллег знают о моих подозрениях. Но уж кого-кого, а вас как юриста, мистер Стерн, ни в коем случае не должно удивлять мое молчание. Если бы я оспорил право Кирила на авторство открытия, это привело бы к многолетним дрязгам – как в судах, так и в научных журналах. Вся моя жизнь превратилась бы в борьбу с Пафко – у меня просто не осталось бы времени на научные исследования. И потом, какие реальные доказательства своей правоты я мог представить? Тем не менее я убежден в своей правоте. Кирил мне завидовал, это чувство просто сжигало его. В конце концов я остался здесь и продолжаю заниматься наукой, а он в итоге оказался где-то у черта на куличках.

Катеб, по-видимому, имеет в виду округ Киндл. Стерн морщится, но ничего не говорит. Ему хорошо известно о граничащем с шовинизмом высокомерии жителей Восточного побережья, которые говорят о таких местах, где живет Стерн, так, будто эти места находятся в третьем или четвертом круге ада.

– И я думаю, что рассудил правильно, – добавляет Катеб. – Вы полагаете, есть какая-то разница, скольким людям одновременно присуждается Нобелевская премия за одно и то же открытие, двум или трем, если не считать необходимость делить деньги? Я полагаю, мне очень повезло. А что касается Пафко, то я считаю, что ему вынесла приговор сама жизнь.

– Вы имеете в виду его нынешние неприятности?

– И их тоже, само собой. Из того, что я читал, я понял, что он почти наверняка умрет в тюрьме. Как говорится, что посеешь, то и пожнешь. Впрочем, вы можете с этим не соглашаться.

– Вообще-то я надеюсь на лучшее в том, что касается итогов процесса.

Разумеется, это слишком сильно сказано, но как адвокат Кирила Стерн просто обязан демонстрировать уверенность в благоприятном исходе.

– Строго говоря, это не имеет значения. Я говорю по большому счету о его карьере.

– Можете объяснить, что вы имеете в виду?

– Все очень просто. Вы ведь знаете, в науке существуют свои законы, мистер Стерн. Большинство известных ученых в молодости делает некое прорывное открытие, зачастую опередив время, а затем в течение долгих лет строят свою карьеру за счет частностей, которые являются последствием изначальной научной находки. По каким-то причинам мы, ученые, как правило, с возрастом теряем умение видеть далеко вперед. С Кирилом это произошло раньше, чем с другими. У него был большой потенциал, когда он приехал сюда, но потом он быстро выгорел. И превратился в мистификатора. Не помню точно, сколько именно, но огромное количество его научных статей опровергли – его эксперименты никто не мог повторить, а заявленные им результаты зачастую намного превосходили реальные данные. Не хочу казаться нескромным, но сравните его биографическую справку и мою. Сколько научных институтов приглашали его на руководящий пост? Посчитайте количество присвоенных ему почетных степеней и званий, проверьте, сколько научных обществ удостоили его своих наград. Все это прискорбно, конечно. В 2010 году Кирил и Леп опубликовали статью по поводу своих новых открытий, касающихся RAS-белков. Они обнаружили дефекты в рецепторах онкогенных RAS-белков. А теперь посмотрите, что получается. Практически никто из серьезных ученых не пошел дальше по этому пути. В десяти или двенадцати серьезных научных организациях пришли к негласному выводу, что эта тема – еще одна чушь, придуманная Пафко. Пожалуй, ни один человек на свете не был больше шокирован, чем я, когда стало ясно, что применение «Джи-Ливиа» для лечения рака оказалось успешным. Я и сейчас все еще не могу понять, каким образом он умудрился провести изначальное исследование. Оглядываясь назад, я предположил, что и его он тоже у кого-то украл, у какого-нибудь настоящего ученого, но никто ни о чем подобном не заявлял. Я перед вашим приездом даже проштудировал специальную литературу. Но нет – ничего такого не нашел. Как говорится, даже остановившиеся часы два раза в сутки показывают время правильно. Но, зная Кирила, можно не сомневаться – где-то он напортачил. Из-за его неэтичных действий «Джи-Ливиа» убрали с рынка. Теперь УКПМ не скоро выдаст на препарат новую лицензию, а тем временем тысячи пациентов умрут.

Стерн настолько потрясен тем, что услышал от Катеба чуть раньше, что до него не сразу доходит смысл того, что тот сказал только что. Но постепенно адвокат начинает осознавать, что, если бы Басем Катеб был федеральным прокурором, он тоже выдвинул бы против Кирила обвинение в убийстве – но не за то, что тот пытался лечить онкологических больных с помощью «Джи-Ливиа», а за то, что доктор Пафко создал ситуацию, из-за которой многие пациенты лишились доступа к препарату.

– А у вас нет договоренности о встрече и разговоре с представителями гособвинения? – спрашивает Стерн.

– Пока нет. Но если они позвонят, я встречусь с ними. Как я понимаю, вы не станете давать им мой номер телефона?

– Как говорится, это не входит в мои обязанности, доктор.

– Понимаю. Ну а я сам звонить им не стану. Как я вам уже сказал, несколько десятилетий назад я решил не тратить свое время на попытки перевоспитать Кирила. Так что и сейчас не стану этим заниматься. И могу вас заверить, мистер Стерн, затащить меня на свидетельскую кафедру удастся разве только домкратом.

Доктор Катеб явно не представляет уровень полномочий федерального судьи, даже если суд, которым он руководит, находится в округе Киндл. Ученого, если он проигнорирует повестку, могут доставить в зал суда в наручниках. Все же намерение Катеба держать свое мнение при себе – единственная хорошая новость, которую Стерн привезет домой из Бостона после встречи, результаты которой можно назвать катастрофическими.

Уже в такси, направляясь обратно в аэропорт Логан, Стерн осознает, что полностью сбит с толку рассказом Катеба. Смысл сказанного ученым противоречит всему тому, что Стерн думал о Кириле на протяжении нескольких десятилетий. Но база, на которой строится его представление о докторе Пафко, очень узкая и явно недостаточная. Впрочем, коллеги Кирила в округе Киндл, как университетские, так и из компании «ПТ», наверняка с готовностью признают его гением науки, потому что тесное общение с лауреатом Нобелевской премии работает на их собственную репутацию – как и репутацию тех организаций, в которых они работают. Если кто-то поднимет крик и станет утверждать, что король на самом деле голый, это плохо отразится на всех.

Но правда ли то, что сказал Катеб? Ведь он изложил лишь свое личное мнение. Однако он был весьма убедителен. И к тому же сказанное им объясняет решение Кирила сместить основной акцент своей деятельности с науки на фармацевтическое производство, которое всегда казалось Стерну сферой, где нарушения общепринятых правил, мягко говоря, не являлись чем-то немыслимым. Добрая дюжина больших ученых, работающих в той же научной сфере, что и Кирил, судя по всему, действительно не хотели иметь с ним ничего общего, и, возможно, по этой причине ему пришлось двинуться в новом для него направлении.

Стерн встречается с Мартой в офисе в субботу утром. На процессе для них наступает горячая пора. В пятницу Мозес телефонным звонком уведомил их, что гособвинение в качестве следующего свидетеля собирается пригласить в суд Лепа Пафко. Его перекрестный допрос будет вести Марта. Дальше положение обоих Стернов еще больше усложнится, поскольку гособвинение перейдет к самой ударной части обвинения против Кирила – инсайдерской торговле.

Естественно, Марта гораздо меньше, чем отец, удивлена тем, что рассказал Катеб.

– С идеей вызова свидетелей, которые подтвердили бы репутацию подсудимого, можно распрощаться, – говорит она. Даже если им с отцом удастся найти кого-то, кто скажет про Кирила нужные слова, слишком велик риск, что гособвинение пригласит в суд кого-нибудь, настроенного так же, как Катеб. Такой поворот может разом обрушить всю защиту. И это еще один из множества аргументов против того, чтобы Кирил свидетельствовал в свою пользу. Если он это сделает, у гособвинения будут развязаны руки, и оно сможет подвергнуть сомнению правдивость, научный авторитет и безупречность репутации Пафко, используя свидетельские показания ученых, которые, как намекал Катеб, считают Кирила мистификатором, а его научные достижения – не чем иным, как фикцией. Мозес и Фелд, наверное, уже устроили засаду и ждут, надеясь, что Стерны сделают неверный шаг.

Марта, которая давно допускала по поводу Кирила худшее, настроена по-боевому, но Стерн все еще не оправился от потрясения. Дело даже не только в том, что Кирил обманул его. Все же Стерн слышал предупреждения Марты на этот счет, и они так или иначе засели у него в мозгу. Да и сама жизнь научила его осторожности. Когда умерла Клара, женщина, с которой он прожил более тридцати лет, он вдруг обнаружил, что некоторые черты ее характера являются неизведанной землей. Он жил с ней под одной крышей, но, как выяснилось, знал ее отнюдь не так хорошо. Когда речь идет об общении с друзьями, знакомыми или клиентами, человек знает о них примерно столько же, сколько узнает турист о том месте, где побывал пару раз во время отпуска. Но сейчас выходит, что представления Стерна о человеке, с которым, по его мнению, он был близко знаком на протяжении сорока лет и которому доверял, перевернулись с ног на голову.

И вот старый адвокат сидит в своем офисе и изо всех сил пытается понять, что же за человек Кирил Пафко на самом деле. Стерну трудно представить, что могло происходить в душе Кирила, стоявшего перед королем Швеции во время церемонии вручения ему золотой медали нобелевского лауреата – в то самое время, когда всего в каком-нибудь футе от него находился тот, у кого он в буквальном смысле украл право на награду. Неужели Кирил в тот момент не думал об этом? Или он попросту убедил самого себя в том, что никакой кражи не произошло? Разумеется, это было всего лишь предположением Стерна. Единственное, что нам остается, когда речь идет о происходящем в душах других людей, – это предполагать. Джон Донн считал, что ни один человек не является островом. Стерн считает, что все как раз наоборот.

Все люди – острова.