Текст книги "Последнее испытание"

Автор книги: Скотт Туроу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

17. Ночь

Среда – это день, в течение которого заслушиваются показания не самых важных свидетелей, имеющие скорее технический характер. Такие всегда возникают в ходе любого судебного процесса – это неизбежно. Приглашена, в частности, доктор Гера Пераклитес – она во время тестирования «Джи-Ливиа» была председателем мониторингового комитета, в состав которого входили сторонние эксперты. Она сообщает, что, если бы ей довелось увидеть изначальную базу данных на компьютере А доктора Пафко, без внесенных туда изменений, она бы настояла на том, чтобы компания «ПТ» проинформировала обо всем УКПМ. Стоящая на свидетельской кафедре доктор Пераклитес внешне напоминает сову – это тучная женщина средних лет в очках, пожалуй, с несколько завышенной самооценкой. Во время перекрестного допроса, проводимого Мартой, она в основном отказывается от своих заявлений, сделанных во время ее допроса представителями гособвинения, то есть признается, что не чувствовала бы себя обязанной проинформировать УКПМ, если не сомневалась, что никаких внезапных смертей не было, а произошел всего лишь компьютерный сбой.

Остаток среды уходит на долгий спор по поводу вещественного доказательства, которое уже было предъявлено доктору Робб, а именно то, которое обозначено как «Глоубал-А». Это результат работы экспертов-криминалистов в сфере IT – они смоделировали, как бы выглядели данные на мониторе компьютера Кирила 16 сентября 2016 года после того, как Венди Хох, предположительно по просьбе доктора Пафко, скорректировала информацию в базе данных клинических испытаний «Джи-Ливиа». Марта начала шлифовать свое выступление по поводу этого вещдока еще до начала процесса. Выяснилось, что у «Глоубал Интернэшнл» не осталось никакой информации по поводу того, как их база данных выглядела 16 сентября, зато на 30 сентября 2016 года, то есть на тот момент, когда тестирование закончилось, такие данные имеются. Никто – ни Венди Хох, ни Кирил, ни сотрудники «ПТ» или «Глоубал» – никогда не видел, что представляла собой сводная таблица на 16 сентября. Марта рассматривает данный вещдок как фиктивное подтверждение участия во всей истории Венди Хох.

С точки зрения ее отца, Марта права. Но проблема в том, что в данном вопросе она проявляет порой свойственное ей стремление упрямо следовать даже чисто формальным требованиям закона. В отчете о клинических испытаниях, который был отправлен в УКПМ в октябре, ни словом не упоминается о внезапных смертях пациентов. И в этом состоит главная реальная проблема Кирила и самая суть преступления, в котором его обвиняют. Стерн полагает, что вещдок «Глоубал-А» работает в пользу защиты, поскольку дает адвокатам возможность атаковать аргументацию обвинения и подвергать ее сомнению. Он был рад, когда судья отклонила протест Марты, хотя ему показалось, что Сонни хотя и поняла замысел его дочери, но слишком поздно. Как это нередко случается с судьями, Сонни оказалась загнанной в угол – ей пришлось считаться с тем, что ранее она уже позволила присяжным ознакомиться с данным вещдоком, когда свидетельские показания давала доктор Робб. Было очевидно, что, если теперь Сонни будет действовать вопреки своему прежнему решению, она тем самым признает свою ошибку, что позволит защите в дальнейшем обжаловать ее действия.

Примерно в половине четвертого команда обвинения объявляет, что их следующий свидетель, доктор Венди Хох, опоздала на стыковочный рейс в аэропорту Чикаго. Одно лишь упоминание ее имени вызывает в зале суда самую сильную вспышку эмоций за весь день слушаний. Стерн чувствует, как все присутствующие разом навостряют уши. Однако появления доктора Венди Хох и ее показаний придется ждать до завтрашнего утра. Сонни объявляет об окончании слушаний раньше обычного.

Вернувшись в офис деда, Пинки, которая вчера видела в его кабинете Кирила, заходит к Стерну, чтобы выяснить, получат ли они завтра данные о поездках на принадлежащих компании «ПТ» автомобилях марки «Шевроле Малибу».

– Этого не будет, Пинки, – говорит Стерн. – Кирил не одобряет нашу инициативу.

– Что-о-о? – драматически восклицает девушка.

– Я тоже был слегка удивлен этим, Пинки. Но, поразмыслив как следует, я все понял. Он не хочет, чтобы его адвокаты отвлекались на посторонние вещи во время процесса, который определит, как он проживет весь остаток своей жизни.

– Чепуха, – заявляет Пинки. – Он что-то скрывает. Что?

– Пинки, я серьезно. Неужели ты думаешь, что Кирил имеет какое-то отношение к той аварии, когда в меня кто-то врезался и столкнул мою машину с дороги? Какой в этом смысл? Если уж на то пошло, есть более простые способы избавиться от своего адвоката – например, можно просто застрелить его.

Этому доводу даже Пинки ничего не может противопоставить. Поэтому она решает зайти с другой стороны.

– Но разве он может запретить нам затребовать эти данные? Он ведь больше даже не генеральный директор.

– Он наш клиент, Пинки. Его пожелания для нас закон – в буквальном смысле слова.

Пинки с несчастным видом опускает голову и глубоко задумывается.

– Кстати, Пинки, – вспоминает Стерн, – вчера я узнал нечто, что меня удивило. Оказывается, Кирил все же иногда ездит на своем старом «Кадиллаке».

– Он у него такой же, как у тебя?

– Не совсем, но похож, вполне можно перепутать.

«Кадиллак» Кирила на год старше, чем автомобиль Стерна, и имеет цвет немного другого оттенка. Когда Стерн покупал свою машину, его позабавил тот факт, что, оказывается, концерн «Дженерал Моторс» производит «Кадиллак Си-Ти-Эс» трех оттенков серого цвета – не считая серебристого. Цвет, в который выкрашен автомобиль Стерна, называется «лунный камень». Машина Кирила и Донателлы чуть светлее.

В этот момент в кабинет входит Марта – она хочет обсудить с отцом моменты, связанные с перекрестным допросом Венди Хох. Зная, что его дочь часто сердится на Пинки, Стерн не стал ничего рассказывать Марте по поводу планов насчет «Шевроле Малибу», принадлежащих «ПТ». Теперь, когда ей вынужденно сообщают о них, она реагирует с обычным для нее раздражением:

– Господи боже. Вы собираетесь тратить время на такую ерунду в самый разгар судебного процесса?

Кажется, что между Пинки и ее теткой вот-вот возникнет конфликт из тех, что случаются между ними довольно часто. Но, увидев по глазам деда, что это причинит ему боль, девушка неохотно ретируется. За долгие годы работы у Стерна в сфере юриспруденции появилось много друзей и знакомых. Есть среди них и такие, которые ему обязаны. Однако он не уверен, что услуги и одолжения, которые он им оказал, стоят того, чтобы кто-то из этих людей взял Пинки на работу – по крайней мере, на постоянную. Стерн говорил на эту тему с Риком, сыном Хелен, которому они с дочерью уже начали передавать кое-какие дела. Его чувство благодарности к Стерну и наличие прямой родственной связи с ним и с Пинки, вероятно, считались основаниями для того, чтобы Рик нашел для девушки местечко. Однако было сомнительно, что она сможет надолго закрепиться на этой работе. Сидя за столом, Стерн испытывает досаду и беспокойство, которые часто возникают в его душе при мыслях о Пинки, – слишком уж часто она ранит его сердце.

В конце концов он решает воспользоваться тем, что на этот раз слушания закончились раньше обычного, и отправляется домой. Он снова ощущает сильную усталость. На него наваливается приступ слабости – тревога и стресс на какое-то время берут в нем верх над всем остальным.

Съев порцию супа, он уже к шести тридцати переодевается в пижаму. Попытка что-нибудь почитать ради удовольствия оказывается безуспешной – воспоминания о перипетиях процесса не дают ему отвлечься и успокоиться. Тогда Стерн включает телевизор. Мир спорта переживает мертвый сезон – время интересных баскетбольных и хоккейных матчей еще не наступило, интересных футбольных противостояний в среду вечером не бывает. К тому же жесткие, а порой и откровенно грубые нравы, царящие на футбольных полях, привели к тому, что Стерн постепенно утрачивает интерес к этой игре. Тогда он переключается на новостные каналы. Там говорят почти исключительно о Трампе, и то, насколько каналы увлечены обсуждением его действий, расстраивает Стерна.

Он пытается заснуть – скорее потому, что понимает, что это необходимо по причине переутомления, чем потому, что ему хочется спать. Чем дольше Стерн живет на свете, тем более таинственным временем суток ему кажется ночь – и тем большее нетерпение он подчас испытывает, ожидая ее прихода. Как только он снимает слуховые аппараты, на него словно опускается мягкая подушка тишины, и окружающий мир съеживается до размеров, в которых существует только он сам. В его памяти еще остались воспоминания о прикосновениях к Хелен. Медленно, почти незаметно сознание его затягивает дымка, но она не мешает отчетливому ощущению того, что он, Стерн, жив и его чувства пока еще воспринимают окружающее. Он часто думает: воспринимал ли действительность более остро в детстве или юности? Или тогда он отличался от себя нынешнего только тем, что его руки и ноги были сильнее и действовали лучше?

Во сне он все еще способен бегать со скоростью вспугнутого оленя.

18. Венди Хох

В четверг слушания начинаются с опозданием. У Сонни возникает необходимость в срочном порядке обсудить какие-то вопросы, связанные с составом жюри присяжных на других процессах. Поэтому она совещается с несколькими юристами, включая Мозеса, в своем офисе примерно в течение часа. Но к 10 часам утра гособвинение наконец вызывает в зал своего свидетеля, который способен раскрыть махинации с данными клинических испытаний, – доктора Венди Хох. Правда, она не имеет степени доктора медицины. Венди Хох – статистик. Она работает в «Глоубал Интернэшнл Тестинг Корпорейшн» на должности главного специалиста. Живет она на Тайване, где расположен операционный хаб «Глоубал». Венди согласилась приехать в США, чтобы принять участие в судебном процессе по делу Пафко, но у нее, собственно, не оставалось выбора, если исходить из того, что она хотела сохранить работу. Для «Глоубал» – и, соответственно, для доктора Хох – принципиально важно взвалить всю вину за изменения в базе данных, если они имели место, на Кирила. Это, возможно, поможет компании минимизировать ущерб, который может быть нанесен ее деловой и научной репутации.

Нетрудно заметить, что, вероятно, по этой причине доктор Хох напряжена гораздо больше, чем все свидетели, выступавшие на процессе до нее. Более того, это сразу же бросается в глаза. Она крепко стискивает деревянные перила свидетельской кафедры обеими руками, словно в шторм стоит у борта корабля и опасается, что ее вот-вот смоет волной в море. По-английски она говорит с некоторым трудом, и к тому же с сильным акцентом. На лице у нее очки с большими круглыми линзами. Всякий раз, когда ей задают вопрос, она склоняет голову к плечу. Видно, что ей приходится прикладывать определенные усилия, чтобы понять, что именно у нее хотят узнать. Но, когда ей кажется, что она уловила смысл вопроса, отвечать она начинает сразу же, без всякой задержки. Ее беседа с Фелдом немного напоминает викторину, в которой главная задача приглашенного участника – угадать, что сказал его собеседник. Правда, временами она начинает говорить даже раньше, чем требуется. Однако Фелд терпелив – в таких случаях он всякий раз просит свидетельницу дослушать его до конца.

Хотя Стерн, как правило, предпочитает не признаваться в этом, он уже давно пришел к выводу, что нисколько не жалеет о том, что большую часть жизни общался с преступниками, и, более того, рад этому. Он научился получать какое-то странное эстетическое удовольствие, имея дело с плутами и хитрецами, нередко поражавшими его своим острым умом, изобретательностью и умением эксплуатировать человеческие слабости. Фигуранты уголовных дел, которые ему доводилось вести в суде, очень часто демонстрировали такое сочетание креативности и наглости, что Стерн только рот раскрывал от изумления. Нередко он тайно восхищался ими, понимая, что ему самому никогда не хватило бы смелости попытаться провернуть что-то, хотя бы отдаленно напоминавшее их «подвиги». В деле «США против Пафко» подобные эмоции у него вызывает звонок Кирила Венди Хох.

Между тем доктор Хох излагает суду свою версию. По ее словам, ее задача состояла в том, чтобы время от времени проверять базу данных, дабы убедиться, что данные клинических испытаний заносятся в нее корректно. Осуществляя очередную проверку летом 2016 года, она обратила внимание на то, что в последние месяцы был зафиксирован всплеск внезапных смертей пациентов. Поскольку тестирование проводилось двойным слепым методом, доктор Хох не знала, идет ли речь о смертях больных, принимающих «Джи-Ливиа», или же тех, кого лечили другими препаратами. Тем не менее она в конечном итоге решила, что должна в любом случае проинформировать представителя компании «ПТ», с которым регулярно контактировала, доктора Танакаву – он был правой рукой Лепа. Венди позвонила ему 14 сентября 2016 года, то есть телефонный разговор между ними состоялся более трех лет назад. На той же неделе, примерно в половину десятого утра 16 сентября по времени Тайваня – в США, а именно в округе Киндл, часы в этот момент показывали половину восьмого вечера предыдущего дня, – Венди находилась в своем кабинете. Вдруг у нее на столе зазвонил телефон. Человек на другом конце провода представился как доктор Кирил Пафко. Он сказал, что ее звонок доктору Танакаве почему-то вызвал странную реакцию компьютерных систем безопасности – они расшифровали коды данных и сами данные, связанные с инцидентами, которые привлекли ее внимание. В результате эти системы сразу же определили, что данные, которые были квалифицированы как случаи внезапной смерти пациентов, на самом деле представляли собой результат какого-то программного сбоя. После беседы с компьютерными экспертами и медиками, сообщил далее Пафко, стало ясно, что пациенты, которых записали во внезапно умершие, просто ранее отозвали свое согласие на участие в эксперименте. По словам многих специалистов, случаи, когда пациенты прекращают свое участие в тестировании лекарств, – совершенно обычное дело. Некоторые люди, к примеру, не выдерживают таких побочных эффектов, как, скажем, тошнота. Другие нарушают условия проведения эксперимента – это означает, что они не являются на прием к медикам или не реагируют на попытки связаться с ними по телефону либо через интернет.

– Что Пафко попросил вас предпринять в этой ситуации? – спрашивает Фелд.

– Скорректировать базу данных, – говорит доктор Хох.

– И вы сделали это?

– А почему бы нет? – отвечает вопросом на вопрос Венди Хох. – Он сказал: они все проверили. Так и было, наверное. Доктор Пафко как-никак получал Нобелевскую премию.

Стерн, делающий пометки в своем желтом блокноте, с горечью улыбается. Поначалу Мозес и Фелд возражали против упоминаний в ходе процесса того факта, что Кирил является нобелевским лауреатом, но теперь они, похоже, только рады. Доктор Робб, вероятно, не случайно намекнула во вторник, что именно по той причине, что Кирилу в свое время присудили Нобелевскую премию в области медицины, доверие УКПМ к компании «ПТ» было фактически безграничным.

Доктор Хох, однако, ни слова не говорит о том, что серьезные клинические исследования для «Глоубал Интернэшнл» являются важным источником доходов. А это значит, что компания весьма заинтересована в том, чтобы заказчик тестирования, а именно изготовитель того или иного фармацевтического препарата, удовольствовался результатами опытов. Каковы бы ни были причины внесения изменений в базу данных, Венди Хох их произвела, не прерывая телефонного разговора с Кирилом, после чего отправила в группу контроля качества уведомление, что коррективы связаны с компьютерным сбоем. Как поясняет доктор Хох, ей как специалисту по статистике программный сбой показался куда более разумным объяснением случившегося. Ей просто трудно было поверить в то, что 6 процентов пациентов, принимавших «Джи-Ливиа», внезапно умерли в течение нескольких месяцев, хотя до этого в течение года чувствовали себя хорошо.

Вне всяких сомнений, показания Венди Хох на данный момент являются для Кирила наихудшими из всех, которые уже прозвучали в зале суда. Соответственно, они усложнят дело для Стерна, чей клиент, Кирил Пафко, заявляет о своей невиновности. Марта, которая приложила немало усилий, чтобы реконструировать вероятный ход произошедшего, уверена: звонок Кирила к Венди Хох был последней отчаянной попыткой не допустить аннулирования уже полученных результатов клинических испытаний «Джи-Ливиа» и избежать необходимости все начинать сначала. Раз попытка оказалась удачной, теперь бессмысленно рассуждать о том, какой была вероятность, что трюк удастся – Кирил своего до-бился.

Стерн начинает перекрестный допрос, сидя в своем кресле в ложе защиты – в надежде, что так он не покажется доктору Хох чересчур враждебно настроенным.

– Итак, доктор Хох, вы утверждаете, что разговаривали по телефону с доктором Пафко?

– Да, мы говорили.

– А сколько раз вообще вам доводилось разговаривать с доктором Кирилом Пафко?

– О, ни разу. Никогда, никогда. Я очень волновалась. Доктор Пафко – большой человек.

– Значит, вы не могли узнать его голос, поскольку до этого никогда с ним не общались?

– Нет, нет. Но это был очень волнующий момент. Представляете: мне звонит лауреат Нобелевской премии.

– А не могли бы вы вспомнить как можно точнее, доктор Хох, что именно он сказал, когда звонил вам?

– Ну он сказал: «Это доктор Пафко. Привет. Нам надо поговорить». Что-то в этом роде.

– А человек из компании «ПТ», с которым вы обычно контактируете, – это доктор Танакава?

– Да, да.

– А с другими сотрудниками «ПТ» вам приходилось общаться?

– В основном по электронной почте, да. Телефон неудобно. На Тайване три часа дня, в «ПТ» час ночи. Звонки – не лучший вариант. И для меня так легче. Я по-английски пишу намного лучше, чем говорю.

Рассказ доктора Хох о том, как ее телефонный собеседник начал разговор, работает на версию, что ей звонил Леп. Но тут есть две проблемы. Во-первых, Стерн прекрасно помнит о договоренности между Донателлой и Кирилом по поводу Лепа. Более того, старый адвокат знает, что следующим вещественным доказательством, представленным обвинением, будут данные биллинга, где зафиксирован звонок из офиса Кирила на Тайвань и последовавший двадцатиминутный раз-говор.

– Но вы ведь никак не можете знать точно, доктор Хох, не так ли, правду ли говорил вам человек, с которым вы беседовали по телефону? Я имею в виду, что случаи смерти пациентов действительно появились в базе данных в результате компьютерного сбоя.

– Протестую.

Сонни отрицательно качает головой, отклоняя протест обвинения. Хох, которая ранее признала, что не очень точно чувствует все нюансы разговорного английского языка, продолжает твердить, что она поверила всему, что ей сказали. Только после того, как Стерн задает ей все тот же вопрос в третий раз, она начинает понимать, в чем дело, и принимает чуть более расслабленную позу, немного откинувшись назад.

– Откуда я могу это знать? – переспрашивает она несколько удивленным тоном.

То, что доктор Хох нервничает, вполне понятно и не требует объяснений. Она совершила грубейшее нарушение и внесла коррективы в базу данных на основе одного лишь телефонного разговора, не проведя никакой проверки. Как бы ни приветствовалось ее стремление потрафить заказчику в отделе продаж «ПТ», сейчас ситуация такова, что ее действия могут вызвать серьезное недовольство представителей компании.

– Доктор Хох, когда вы в первый раз обсуждали с кем-либо телефонный разговор с человеком, представившимся как доктор Пафко? То есть когда именно вы впервые обсуждали этот случай после того, как этот человек вам позвонил?

Вместо ответа свидетельница отрицательно качает головой.

– Вы не помните?

– Нет, нет.

– А в вашей компании кто-нибудь говорил с вами о статье в «Уолл-стрит Джорнэл», посвященной «Джи-Ливиа»?

– О. – Доктор Хох улыбается и чересчур энергично кивает, словно марионетка: – Да, да, да. Человек из УКПМ, который проводил расследование.

– Это был мистер Хан, который сидит вон там, в ложе обвинения?

Свидетельница кивает и улыбается Хану, холеному мужчине с редеющей шевелюрой цвета воронова крыла.

– А вы помните, как через некоторое время после случившегося УКПМ стало подвергать сомнению часть результатов клинических испытаний «Джи-Ливиа»? Вам вообще известно об этом?

Свидетельница снова быстро кивает шесть или семь раз подряд. Сонни, обращаясь к доктору Хох, объясняет ей, что она должна отвечать словами, громко и разборчиво, чтобы ее ответы могла зафиксировать судебная стенографистка Минни, которая сидит на невысоком подиуме неподалеку от свидетельской кафедры. Затем Сонни улыбается и говорит, что в стенограмме кивки свидетельницы будут обозначены как «да».

– Доктор Хох, я вижу, что в рапорте агента Хана о беседе с вами отмечено, что вы, по вашим словам, «теперь вспомнили» о разговоре с каким-то доктором Пафко. Вы сказали агенту Хану именно это – что вы теперь вспомнили о беседе с каким-то доктором Пафко?

– Ну да, я так и сказала.

– Тогда мой следующий вопрос будет такой. Когда была опубликована новость о том, что базу данных клинических испытаний, возможно, изменили, в компании «Глоубал Интернэшнл» кто-нибудь интересовался, известно ли вам что-нибудь о внесенных в результаты эксперимента коррективах?

– О, о, о! – восклицает Венди Хох, как бы давая понять, что теперь она понимает, куда именно клонит Стерн.

– Означает ли ваш ответ, что в «Глоубал Интернэшнл» кто-то задавал вам такой вопрос?

– Наверное, нет.

– Наверное? То есть вы то ли говорили с людьми в «Глоубал» на эту тему, то ли не говорили? А нельзя ли поточнее?

– Ну я имею в виду, что сказала, что точно не помню. И что я не знаю, как изменили данные.

– Но это была неправда?

Стоящая за свидетельской кафедрой доктор Хох обмякает и ссутуливается. Кажется, что она вот-вот расплачется. Стерн подозревает, что она «раскололась» из-за отчета, который отправила в отдел контроля качества. Начальники доктора Хох обнаружили его уже после того, как она успела заявить, что не помнит, каким образом данные были изменены.

– Очень пугалась, – лепечет Венди Хох, которая, похоже, на какой-то момент почти совсем утратила навыки английской речи. – Такой важный человек, доктор Пафко. Я сделала, что он сказал. И вдруг это «Уолл-стрит».

Для защиты всегда хорошо, когда главный свидетель со стороны гособвинения признается во лжи. Но дальше развивать кажущуюся такой плодотворной для адвоката тему Стерн не может. Они с Мартой понятия не имели, да и сейчас не имеют, чего можно ждать от доктора Хох, которая не согласилась поговорить с ними до процесса. На то, что в рапорте Хана упомянута фраза Хох «теперь вспомнила», обратила внимание Пинки. Опираясь на эту деталь, защита надеялась ясно дать понять присяжным, что Хох – отъявленная лгунья. Однако на данный момент понятно, что жюри вряд ли видит в ней интриганку. В глазах присяжных она, скорее всего, выглядит как чудачка, привыкшая копаться в цифрах и обладающая лишь весьма ограниченными навыками социальной коммуникации. И к тому же женщина весьма прямолинейная – тем более что она явно сильно напугана. Присяжные вряд ли хорошо воспримут любые попытки унизить или наказать ее.

Еще один вопрос, который Стерну следует обойти в ходе перекрестного допроса свидетельницы, – это доклад, который доктор Хох написала и отправила в сентябре 2016 года в отдел контроля качества сразу же после телефонного разговора с Кирилом. До начала процесса Стерны одержали серьезную победу, когда судья удовлетворила их ходатайство исключить доклад из числа вещественных доказательств на том основании, что по своему содержанию он представляет не что иное, как домыслы. Он не является типовым документом, поскольку в «Глоубал» отсутствует регулярная практика внесения коррективов в данные экспериментов. Но если теперь Стерн попытается доказать, что Венди Хох в своих показаниях искажает истину, чтобы сохранить работу, доклад будет признан вещественным доказательством – опять-таки на том основании, что слова Стерна окажутся пересказом слухов и домыслов. Доклад превратится в свидетельство того, что Венди Хох в суде говорила то же самое, что и раньше, до того как ее заподозрили во лжи.

В результате Стерн, руководствуясь своей интуицией, на которую, по словам Марты, человеку его возраста полагаться уже не стоит, внезапно решает двинуться в другом направлении.

– По вашим словам, вы были очень взволнованы тем, что говорили с нобелевским лауреатом.

– Да, очень взволнована! – подтверждает свидетельница.

– А взволновало ли вас то обстоятельство, что вы участвовали в тестировании такого потенциально важного для человечества лекарства, как «Джи-Ливиа»?

– Замечательное лекарство, – говорит Венди Хох. – Очень важное.

Далее адвокат интересуется у свидетельницы, можно ли считать, что, если бы клинические испытания препарата продолжились, «Глоубал» бы на этом хорошо заработала. Отвечая на вопросы Стерна, доктор Хох всякий раз горячо кивает, словно хочет доставить ему удовольствие и тем самым компенсировать ту неуклюжую ложь, которую она допустила у себя на работе.

– А вам было известно, что, когда вы говорили по телефону с человеком, который представился как доктор Пафко, для компании на кону стояли несколько миллионов долларов? «Глоубал» должна была бы получить их, если бы испытания продолжились.

– Конечно, конечно, – говорит Венди Хох. – «Джи-Ливиа», большой бизнес. Большой.

Когда Фелд проводит повторный опрос свидетельницы от имени обвинения, начинает казаться, будто он подозревает, что это компания «Глоубал» решила подтасовать результаты тестирования, чтобы получить побольше денег. Вопросы, которые помощник федерального прокурора задает доктору Хох, чтобы развеять это впечатление, вызывают у нее недоумение. Но она в конце концов отрицает, что ее боссы дали ей указание внести изменения в базу данных.

Вместо того чтобы приступить к повторному перекрестному допросу, Стерн встает, тепло улыбается и произносит всего одну фразу:

– Спасибо вам, доктор Хох, за то, что приехали в такую даль.

Когда ее отец садится на место, Марта явно встревожена.

– Я не понимаю, что у тебя на уме, – едва слышно бормочет она сквозь стиснутые зубы.

– Какой с меня спрос – я ведь всего-навсего выживший из ума старик, – шепотом отвечает Стерн дочери.