Текст книги "Исповедь"

Автор книги: Сьерра Симоне

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

XI

После встречи мужской группы я заскочил в свой кабинет, чтобы взять четки и небольшую брошюру с несколькими основными молитвами, и вошел в церковь, зная, что Поппи, вероятно, прибудет раньше времени.

Но я совершенно не ожидал увидеть, что она будет стоять прямо перед алтарем, уставившись на крест. Свет поздних сумерек, льющийся через окна, переливался на ее коже темными благородными оттенками сапфирового, малинового и изумрудного. Я не ожидал, что ее плечи будут слегка подрагивать, как будто она плакала, и не знал, что все двери и окна будут закрыты, задерживая внутри насыщенный дурманящий запах ладана.

Я остановился, слова приветствия замерли на губах из-за тишины, из-за тяжелого груза тишины.

Бог был здесь.

Бог был тут, и Он разговаривал с Поппи.

Шагнув ближе, я чувствовал каждый поцелуй воздуха на своей коже, слышал каждый ее судорожный выдох, и когда приблизился к ней, увидел, как мурашки покрыли ее руки, как слезы тихо текли по щекам.

Мне так много всего нужно было сказать, но я не мог себя заставить прервать этот момент. Хотя на самом деле это нельзя было назвать вмешательством, потому что я чувствовал себя приглашенным, словно я должен был стать частью происходящего, и я сделал единственное, что мне показалось правильным: я обнял Поппи.

Она прильнула ко мне, не сводя глаз с креста, а я просто держал ее в своих объятиях, позволяя угасающему дневному свету и тишине окутать нас в это мгновение покоя. Тени ползли по полу и собирались у наших ног, секунды складывались в минуты, и медленно, очень медленно мы постепенно сближались, пока она не вжалась в мою грудь спиной, пока я не уткнулся носом в ее волосы, пока мы не переплели наши руки.

Ее близость и ощущение присутствия Бога вызывали чувство эйфории и блаженства. Я был одновременно опьянен ею и моим Богом, и от этого у меня слегка кружилась голова. И перед лицом этой сверхъестественной встречи не было места для чувства вины, не было места для критического самоанализа и взаимных упреков. Оставалось только присутствовать в этом моменте и впитывать в себя эти ощущения, а затем Поппи развернулась ко мне лицом и посмотрела на меня.

– Ты тоже это чувствуешь? – спросила она.

– Да.

– У тебя всегда так?

Я покачал головой.

– Может, раз в неделю. Иногда дважды. Я знаю таких людей, как мой духовный отец, которые испытывают это каждый раз, а есть такие люди, как мой епископ, которые никогда этого не чувствуют.

– Это прекрасно.

Теперь уже стало совсем темно, и только различные тени танцевали в стенах церкви, но даже в окружающем нас полумраке дорожки от слез на ее лице блестели.

– Ты прекрасна, – прошептал я.

Мы разговаривали приглушенными голосами, в воздухе все еще ощущалось напряжение от божественного присутствия. А я должен был чувствовать себя грешником, потому что обнимал Поппи вот так, перед лицом Господа, но благодаря неопалимой купине безмолвия все происходящее казалось уместным, будто было правильно поступать вот так, держать ее в своих объятиях, глядя ей в лицо.

Я приподнял пальцем ее подбородок и наклонился ровно настолько, чтобы наши носы соприкоснулись. Я мог бы поцеловать ее в тот момент. Может, мне стоило ее поцеловать. Может, таков был план Божий с самого начала, чтобы мы оказались наедине в этом священном месте и были вынуждены посмотреть правде в глаза, что между нами было нечто большее, чем просто дружба, что-то более значимое, чем обычная похоть. Это было что-то необузданное, настоящее и неоспоримое, и оно не собиралось исчезать.

Я почувствовал, как она дрожит в моих руках, ее губы приоткрылись в ожидании, и я позволил себе уменьшить расстояние, приблизиться к ее губам всего на долю дюйма и крепче обхватить рукой ее поясницу. Мы были так близки, что буквально дышали одним воздухом, наши сердца бились в одном головокружительном ритме.

Несмотря на все, что произошло между нами, этот момент почему-то казался более интимным, более откровенным, чем все, что мы до этого разделяли. Все остальное происходило, пока я притворялся, что Бог не наблюдает, но теперь притворяться было бесполезно. Духовное и мирское смешивались воедино, размывая границы, сливаясь и превращаясь в нечто новое, единое и исключительное, и если это и была любовь, то я не знал, как кто-то мог вынести ее бремя.

– Я не могу остановиться, прости, – произнес я в то же время, как она сказала:

– Я пыталась держаться от тебя подальше.

А потом я ее поцеловал.

Сначала я лишь коснулся губами ее губ, просто чтобы почувствовать их мягкость, а затем впился в ее рот со всей страстью, пробуя на вкус самым медленным, глубоким из возможных способов, пока не почувствовал, что ее колени ослабли и она начала тихонько постанывать.

Я целовал ее до тех пор, пока не исчезли все связные мысли, пока не забыл то время, когда не целовал ее, пока не перестал чувствовать, где заканчиваюсь я и начинается она. Я целовал ее до тех пор, пока не появилось ощущение, что мы чем-то обменялись: может, обещанием, или соглашением, или частичкой наших душ. И когда наконец отстранился, я почувствовал себя рожденным заново, новым человеком. Крещение поцелуем, а не крещение водой.

– Больше, – взмолилась она. – Больше.

Я снова поцеловал ее, на этот раз не скрывая своего желания, своей потребности, и по тому, как она тихонько вздыхала мне в рот, с какой силой вцепилась в ткань моей рубашки, я мог сказать, что она испытывала такие же сильные чувства по отношению ко мне, как и я к ней. И я не хотел останавливаться, не хотел, чтобы наш поцелуй когда-то закончился.

Но это должно было закончиться.

Когда мы оторвались друг от друга, Поппи отступила назад и обхватила себя руками, слегка подрагивая от потока холодного воздуха кондиционера. Облака снаружи разошлись, пропуская серебристые лучи в окна, и мы оказались в сказочном бассейне, залитом сияющим лунным светом. Я все еще ощущал присутствие Бога, но вместо напряжения в воздухе оно словно просочилось в мою кровь, воспламеняя меня изнутри. Я чувствовал головокружение и опьянение от этого.

– Я устала, – сказала Поппи, хотя в ее голосе не слышалось усталости, скорее, она была ошеломлена. – Думаю, мне стоит вернуться домой.

– Я провожу тебя, – предложил я. Она кивнула, и мы вместе оставили это таинство позади, как будто, подходя к дверям церкви, мы уходили от того, что сейчас произошло.

– Это было потрясающе, – прошептала она.

– Мне говорили, что я хорошо целуюсь.

Она толкнула меня в плечо.

– Ты знаешь, что я имею в виду.

Мы вышли в притвор, но я не мог выбросить из головы образ того, как она стояла перед крестом, такая открытая и готовая принять новый опыт, который большинство людей сразу бы отвергли.

– Поппи, я должен спросить. В твоей жизни произошло что-то такое, из-за чего ты пришла в церковь? Ты ходила в нее в детстве и теперь решила вернуться?

– А что?

– Похоже, что… – я искал правильную формулировку, желая выразить, насколько хорошим, по моему мнению, был ее интерес. – Я думаю, это поразительно, насколько легко ты бросилась в этот омут с головой. Просто многие люди делают это не так.

– Я, со своей стороны, считаю, что все происходит более последовательно, – ответила она, когда мы вышли на улицу. Я старался держаться на почтительном расстоянии, пока мы спускались по каменной лестнице с холма, на котором стояла церковь. – Моя семья не религиозна – на самом деле никто из наших знакомых не был верующим. Я думаю, они всегда относились к религии с подозрением, считая все, что могло вызвать у людей такое рвение, в лучшем случае бестактным, а в худшем – опасным. Мне кажется, я всегда была более открыта для этого. В колледже почти каждую неделю ходила с подругой в ее буддийский храм, а на Гаити работала бок о бок с миссионерами. Но только в день своей первой исповеди я решила обратиться к вере самостоятельно.

– Что заставило тебя вернуться обратно после этого?

Она помолчала.

– Ты.

Я обдумывал ее слова, пока мы спускались по лестнице и вошли в лесистый парк между церковью и ее домом. Здесь было достаточно светло от близко расположенных уличных фонарей и лунного света. Я прочистил горло, раздумывая, изменит ли что-то мой вопрос, но решил все равно спросить.

– Я как священник или как мужчина?

– И то и другое. Я думаю, это-то и сбивает с толку.

Мы шли молча, рядом, но не вместе – наши мысли были заняты красотой того момента в церкви и тем поцелуем, когда наши души пылали желанием.

Черт, меня это все тоже сбивало с толку, за исключением того, что часть замешательства начала рассеиваться, это должно было прояснить ситуацию, но я переживал, что на самом деле все наоборот: я забывал то, что должен был помнить.

Например, свое обещание стать лучше.

– Я хочу взять тебя за руку прямо сейчас, – внезапно выпалил я. – Хочу обхватить тебя за талию и прижать к себе.

– Но ты не можешь, – тихо ответила она. – Кто-нибудь может увидеть.

Мы были в саду позади ее дома.

– Я не знаю, что делать дальше, – честно признался я. – Я просто…

Мне буквально больше нечего было сказать. Я понятия не имел, что мне делать, чтобы объяснить, какие чувства я к ней испытываю, а также что чувствовал по поводу своего призвания и своих обязанностей, и то, что я с готовностью отказался бы от всего этого, потому что хотел поцеловать ее снова. Я хотел, черт подери, держать ее за руку ночью в парке.

Она посмотрела на звезды.

– Я бы тоже хотела, чтобы ты мог взять меня за руку. – Она снова задрожала, и я заметил, как от вечерней прохлады ее соски превратились в маленькие твердые вершинки, просто умоляющие, чтобы их втянули в рот.

Приятные ощущения, испытанные несколько минут назад, начали объединяться с другими, более низменными, желаниями, которые будоражили кровь. Мне потребовалась каждая унция самообладания, чтобы не прижать ее к забору и не поцеловать снова, не стянуть с нее джинсы и не трахнуть прямо здесь, на улице, у всех на виду.

– Я хочу увидеться с тобой снова, – сказал я тихим голосом. В моих словах не было никакой двусмысленности, и она переступила с ноги на ногу, сжимая бедра вместе.

– Это… в смысле, должны ли мы…

– Не думаю, что меня это больше волнует, – ответил я.

– Как и меня, – прошептала она.

– Завтра.

Она замотала головой.

– Завтра мне нужно уехать в Канзас-Сити по делам клуба… Мы переходим на новое бухгалтерское программное обеспечение. Но я вернусь в четверг вечером.

Мне хотелось громко застонать, но я сумел себя остановить.

– Это же целых три дня.

Поппи ухватилась за щеколду на задней калитке.

– Заходи, – предложила она. – Давай побудем вместе сегодня вечером.

– Уже поздно, – возразил я. – И мне нужно много времени для того, что у меня на уме.

Она медленно выдохнула, и ее красные губы приоткрылись, демонстрируя мне эти два передних зуба и едва заметное движение языка.

Я огляделся, чтобы убедиться, что мы действительно одни, а затем схватил ее за руку, открыл задвижку и потащил ее в сад. Я толкнул ее под заросшую вьющимися растениями шпалеру, а затем развернул ее так, что задница оказалась прижатой ко мне, к моему эрегированному члену. Я зажал ей рот одной рукой, а другой расстегнул джинсы.

– Три дня – это долгий срок, – прошептал я ей на ухо. – Я лишь хочу позаботиться о тебе до тех пор.

А затем я скользнул пальцами по ее животу вниз, под ее шелковые трусики. Она застонала в мою руку.

– Ш-ш-ш, – предупредил я. – Будь хорошей девочкой, и я дам тебе то, что ты хочешь.

Она захныкала в ответ.

Боже, я обожал ее киску. Никогда не встречал ничего нежнее, чем кожа у нее между ног, – и, черт возьми, она была мокрой. Настолько мокрой, что я мог бы прямо там стянуть ее джинсы вниз и взять то, что хотел. Но нет, она заслуживала лучшего.

Однако это не мешало мне предаваться фантазиям об этом, пока я доставлял ей удовольствие.

Я начал ласкать ее клитор, быстрыми уверенными движениями обводя его и наслаждаясь тем, как Поппи выгибается под моей рукой. Я знал, что мои движения слишком быстрые, немного грубые и не совсем приятные, но мне также было известно, что ей нравилось получать удовольствие с крошечным намеком на боль.

– Я мог бы делать это весь день, мой ягненок, – сказал я ей. – Мне нравится запускать пальцы в твои джинсы, играть с твоей киской и доводить тебя до оргазма. Тебе это тоже нравится?

Поппи кивнула, ее дыхание участилось под моей ладонью. Она была уже близко.

– В четверг вечером, – сказал я, и мне казалось, я слышу свои слова со стороны, словно моя душа отделилась от тела. Но это меня совершенно не волновало или, точнее сказать, теперь мне не было дела до правил, которым я следовал ранее. – Я хочу быть с тобой. Хочу тебя трахнуть. Но только если ты сама этого хочешь.

Она снова кивнула, нетерпеливо и отчаянно.

– Я не могу дождаться, – мой голос звучал хрипло. – Мне не терпится оказаться в тебе. Почувствуй меня. Почувствуй, насколько одна мысль об этом возбуждает меня. – Я вжался членом ей в задницу, и Поппи содрогнулась, мои слова и мой твердый член толкнули ее через край. Она издала тихий всхлип, который я заглушил ладонью, и продолжала подрагивать под моими прикосновениями в течение долгой минуты, а потом наконец расслабилась, обмякнув на моей груди.

Какое-то время я продолжал держать руку в ее трусиках, наслаждаясь этим видом, наслаждаясь ощущениями ее гладкой киски под моими пальцами, а затем неохотно убрал ее, застегивая молнию и пуговицу на ее джинсах. Я облизал свои пальцы, когда Поппи повернулась ко мне лицом, ее глаза блестели, а щеки отчетливо пылали даже в темноте.

– Отправляйся в постель, Поппи, – велел я, когда заметил, что она собирается возразить моему уходу. – Увидимся в четверг вечером.

* * *

На следующее утро, когда я проводил мессу, меня внезапно осенила мысль, что я влюбляюсь в Поппи Дэнфорт.

Я не просто отчаянно хотел ее трахнуть. Я был не просто счастлив помочь ей обрести веру. Я был на пути, чтобы окончательно и бесповоротно влюбиться в нее.

Спустя месяц после знакомства.

Глупо, глупо, очень глупо.

И теперь, когда ее не было рядом, я обнаружил, что моя одержимость выходит из-под контроля, я чувствовал себя наркоманом, нуждающимся в очередной дозе.

Я представлял, как ее голос разносится по церкви после того, как Роуэн и старушки покинули утреннюю мессу. Я представлял ее лицо и растрепанную косу, когда распечатывал копии раздаточных материалов для библейских чтений на следующей встрече мужской группы. Я обнаружил, что ищу в Интернете фотографии Дартмута и Ньюпорта, вместо того чтобы просматривать форумы «Ходячих мертвецов». Я даже погуглил ее семью (скверно, я знаю), изучая фотографии элегантных людей на изысканных благотворительных кампаниях, и наконец нашел ее старое фото на каком-то мероприятии по сбору средств для какого-то политика или что-то в этом роде. На снимке она была с группой привлекательных людей, по всей вероятности, с родителями: отец – седовласый и широкоплечий, мать – стройная и элегантная – и с братом и сестрой: они в одинаковой дорогой одежде и с лощеными лицами с высокими скулами.

Я щелкнул по картинке, чтобы рассмотреть снимок отдельно от остальных и увеличить лицо Поппи. Она была явно моложе – хотя и не очень, возможно, лет в двадцать с небольшим – и определенно несчастна. В то время как все остальные блистали своим богатством, счастливо улыбаясь в камеру, Поппи смогла лишь поджать губы, а глаза были устремлены куда-то за спину фотографа, словно она была поглощена чем-то, доступным только ее взору.

Волна непрошеной ревности и подозрительности поднялась в моей груди. Был ли ее взгляд направлен на Стерлинга? Судя по тому немногому, что я знал, он должен был присутствовать на подобном мероприятии. А может, она просто представила свое собственное несчастное, безрадостное будущее, прописанное в карточках рассадки гостей и меню.

Весь остаток вечера, пока я готовился к встрече с молодежной группой, эта фотография не выходила у меня из головы. Я также думал о Поппи, о том, что увижу ее в четверг, и каждые несколько минут ловил себя на том, что улыбаюсь без всякой на то причины, просто потому, что снова ее увижу.

Сегодня вечером в молодежной группе мы говорили об искушении Иисуса в пустыне, и в драматическом повороте событий прошлой недели я почувствовал себя полностью оторванным от библейских стихов. Я не был в пустыне… Я был вместе с шелестящими зелеными листьями и чистой журчащей водой.

«Что изменилось, – задался я вопросом, – между прошлой неделей и этой, между вчерашним днем и сегодняшним?»

Все случилось прошлым вечером. Все дело в молитве, в присутствии высших сил, в запахе ее волос. В поцелуе, который соединил физическое и духовное начала. Они больше не разделялись, а стали одним целым… И в результате этого мои чувства к ней прояснились, они больше не были чертовски запутанными, они стали чудесными. Потрясающими. Не в смысле крутости, а в том, что они наполнили меня восхищением.

Поппи наполнила меня восхищением. Она заставила меня взглянуть на мир с обновленным чувством изумления, где каждое дерево стало зеленее, каждый угол – острее, где каждому человеку стало приятнее и радостнее оказывать помощь.

Однако это не значило, что чувство вины исчезло. Я метался от фантазий к угрызениям совести, наказывая себя новыми пробежками, отжиманиями, рутинной работой в церкви, проводя часы в молитвах и поисках ответа.

Зачем Богу приводить Поппи ко мне, если я не должен был в нее влюбляться?

В сущности, было ли это так ужасно для духовного лица – заниматься сексом? Протестанты же занимались этим на протяжении полутысячелетия и казались обреченными на ад не больше, чем католики.

И так ли уж неправильно было хотеть и того и другого? Я хотел возглавлять эту церковь, мечтал помогать людям найти Бога. Но, черт возьми, я также желал Поппи и считал несправедливостью то, что мне приходилось выбирать.

Бог не ответил. Какое бы чудо ни происходило в церкви в последнюю пару недель, оно скрылось от меня, и в некотором смысле это и было ответом.

Мне суждено было разобраться во всем самому.

XII

В четверг я чувствовал себя словно зверь, загнанный в клетку.

Я пытался смотреть Netflix, пробовал читать. Мой дом просто сиял чистотой, а газон был идеально подстрижен. Единственное, о чем я мог думать, – это Поппи и то, что увижу ее сегодня вечером.

Я наконец сдался и отправился в свою комнату. Сел на стул у кровати и расстегнул молнию на джинсах. Весь день я находился в слегка возбужденном состоянии, и одной мысли о мастурбации (в чем я в основном отказывал себе последние три года) было достаточно, чтобы возбудиться до конца. Я сжал свой член в кулаке и пару раз провел вверх-вниз, вспоминая, как влажная киска Поппи прижималась ко мне. Откинувшись на спинку стула и стиснув зубы, я наконец смирился и потянулся за телефоном.

Она ответила после второго гудка.

– Алло. – Этот голос, который звучал по телефону еще более хрипло. Я обхватил член рукой и медленно погладил.

– Ты где?

– В клубе. – Я слышал, как она передвигается, как будто отходит в более уединенное место, чтобы поговорить. – Но я почти закончила. Что происходит?

Я замялся. Боже, это был полный идиотизм, но я хотел слышать ее голос, пока доводил себя до разрядки.

– Я твердый, Поппи. Я такой, мать твою, возбужденный, что не могу ясно мыслить.

– Э-э-э, – произнесла она, затем в ее голосе отразилось понимание: – О, Тайлер, ты…

– Да.

– Как? – спросила она, и я слышал, что она снова куда-то идет, а затем то, как закрылась дверь. – Где?

– Я в своей спальне. Со спущенными джинсами.

– Твои ноги разведены в стороны? Ты откинулся назад или сидишь? – ее вопросы были пронизаны желанием, страстью. И я сжал себя еще крепче.

– Я откинулся на спинку стула. Да, мои ноги широко расставлены. Я вспоминаю, как ты сидела между ними и отсасывала мне.

– Я хочу снова это сделать, – промурлыкала она, и каким-то образом я понял, что она тоже трогает себя. – Я хочу провести языком от основания твоего члена до самого кончика. Хочу взять тебя глубоко в рот.

– Я тоже этого хочу.

– Ты используешь всю ладонь или только пальцы?

– Всю ладонь, – ответил я и теперь уже мастурбировал вовсю, отчаянно желая, чтобы она была рядом.

– Подожди, – попросила она, и последовало несколько секунд тишины. Затем телефон завибрировал. – Тебе пришло сообщение, – произнесла она вкрадчиво.

Я отодвинул телефон от уха и чуть не потерял сознание. Поппи прислала мне фото своих пальцев, погруженных между ее складочек.

– Ах ты, чертова развратница, – прорычал я. Затем пришел еще один снимок, на этот раз под таким углом, что я мог видеть высокий черный каблук, упертый в край стола.

Мать честная.

– Я тебя слышу, – сказала она. – Слышу, как твоя рука скользит по члену. Боже, как я хотела бы это увидеть.

– Я бы тоже этого хотел, – признался я, и мне удалось открыть камеру на телефоне и включить видеозапись, и все это одной рукой, потому что черта с два я бы замедлился.

– Я такая возбужденная, – призналась она. – Настолько, что мои трусики намокли. Я сейчас в кабинете своего босса… М-м-м… моя киска такая скользкая, хочу, чтобы вместо моих пальцев был твой член, я так сильно этого хочу. Я надела эти туфли на шпильках, зная, что вечером буду впиваться ими тебе в спину.

Я держал в голове образ ее каблуков и этих идеальных складочек, позволяя ее словам творить свое волшебство. Оргазм прошелся волной по телу, и я толкнулся вверх в руку, громко застонав, когда хлынула сперма, а затем, выдохнув, тихо пробормотал «черт», пока эйфория медленно рассеивалась.

– Мне нравится слушать тебя, – раздался ее голос в наушнике. – Звуки, которые ты издаешь. Я думала о них прошлым вечером в гостиничном номере, когда играла с собой.

– Негодная девчонка. – Я отправил ей видео. – Теперь твоя очередь просмотреть сообщения.

Последовала пауза, и я услышал легко узнаваемые звуки того, чем я только что занимался, когда Поппи включила видео. Мой стон эхом разнесся по кабинету ее босса.

– О боже, – прошептала она, и стало ясно, что я на громкой связи. – Черт, Тайлер. Это так… если бы я была рядом с тобой, то слизала бы с тебя все до последней капли.

– Если бы ты была здесь, все это оказалось бы в твоей маленькой тугой киске, – прорычал я.

– Господи, – простонала она. – Да. – После чего последовали хриплые вздохи, и мой член снова начал набухать. Наконец тишина, прерванная громким вздохом и скрипом офисного кресла, как только Поппи села.

Я услышал щелчок, когда она отключила громкую связь.

– Тайлер!

– Да?

В ее голосе отчетливо слышалась улыбка.

– Можешь звонить мне в любое время.

Каким-то образом мне удалось продержаться остаток дня. Я совершил долгую, изнурительную пробежку, без особого энтузиазма собрал материал для дискуссионной комиссии по предложению епископа Бове и все это время нетерпеливо поглядывал на часы (и подавлял чувство вины, собирая заметки о сексуальном грехе).

Около семи вечера телефон завибрировал.

«Я дома. Хочешь, чтобы я пришла к тебе?»

Я сразу же ответил: «Встретимся в церкви».

Вечер четверга был единственным на неделе, когда не проводилось никаких мероприятий, групп или изучения Библии, поэтому в церкви никого не было. Поскольку на улице еще не стемнело, мне нужен был правдоподобный предлог на случай, если кто-нибудь увидит, как она входит в церковь, такой как религиозная беседа или консультационная помощь по бюджетным расходам. Ее одинокое появление в доме священника вечером было бы объяснить намного сложнее.

Я проскользнул через заднюю дверь и практически бегом направился по коридору к притвору с запертой входной дверью. Повернув засов, открыл дверь, а за ней уже стояла Поппи: в коротком красном платье, черных туфлях на высоких каблуках, с красными губами и готовая для меня.

Сначала я хотел быть нежным, насладиться дразнящими, сладостными поцелуями, от которых кружилась голова, но это платье и эти каблуки… К черту нежность.

Я схватил ее за запястье и втащил внутрь, едва найдя время на то, чтобы запереть дверь, а затем прижал Поппи к ней и наклонился к ее губам. Я подхватил ее под попку и приподнял, зажав между дверью и своим пахом, пока мы целовались.

И тут я обнаружил, что на ней нет трусиков.

– Поппи, – сказал я, прерывая поцелуй и опуская руку между нами. – Это что?

– Я ведь говорила тебе, – произнесла она, пытаясь отдышаться. – Из-за тебя я испачкала свои трусики. Мне пришлось их снять.

– Ты провела остаток дня с голой задницей? – Она кивнула, прикусив губу.

Я оттолкнулся от стены, все еще придерживая Поппи, и понес ее в алтарную часть церкви, открывая следующую дверь спиной. Поппи обвила ногами мою талию, и держать ее в своих объятиях казалось таким естественным и правильным, что мне ни в какую не хотелось ее отпускать.

– У меня неприятности? – спросила она немного застенчиво.

– Да, – прорычал я, покусывая ее шею, – большие неприятности. Но для начала я наклоню тебя и посмотрю, насколько плохой ты была.

Я собирался отнести ее в свой кабинет, но у меня не хватило терпения подождать пять минут, которые потребовались бы на это. Я едва сдерживался, чтобы не расстегнуть молнию на джинсах и не трахнуть ее прямо там. Я мог бы перегнуть ее через скамью, но мне хотелось, чтобы она могла держаться за что-то и сохранить равновесие. Пианино находилось в другом конце святилища, но алтарь… священный каменный стол церкви находился всего в паре шагов от нас.

«Прости меня», – подумал я, а затем пронес Поппи вверх по низким ступенькам. Я опустил ее на ноги и развернул лицом к алтарю, радуясь, что на этих каблуках она будет идеальной высоты.

– Алтарь, – тихо произнесла она. – Я твоя жертва сегодня вечером?

– А ты хочешь ею быть?

Вместо ответа она положила руки на напрестольную пелену, выгнув спину и подчеркнув тем самым округлость своей попки.

– О, очень хорошо, ягненок, но недостаточно. – Положив руку ей на спину и надавив, я наблюдал, как подол ее платья медленно задрался вверх, когда она наклонилась ниже. Я давил до тех пор, пока Поппи не прижалась щекой к алтарю, а затем схватил ее запястья и вытянул руки над головой.

– Лежи смирно, – тихо прошептал я ей на ухо, затем направился в ризницу, где нашел пояс. Когда я вернулся к алтарю, Поппи находилась в том же положении, в каком я ее оставил, что меня глубоко порадовало. Я собирался вознаградить ее за это позже.

Я быстро обмотал ей запястья и кисти белой веревкой, думая о молитве, которую священники должны произносить, завязывая пояса. «Препояшь меня, о Господь, вервием чистоты и погаси в сердце моем пламя вожделения…»

Обмотанный вокруг ее запястий, связавший эту женщину моей страстью, пояс имел прямо противоположный своему назначению эффект и ничего не гасил. Я горел от желания овладеть ею, пламя уже лизало каждый дюйм моей кожи, и единственным способом погасить его – погрузиться глубоко, по самые яйца, в ее сладкую киску. Я должен был испытывать угрызения совести из-за этого.

Должен был.

Я отступил назад, чтобы полюбоваться своей работой: ее вытянутыми и связанными руками, как у пленницы в мольбе; видом ее черных каблуков, вонзившихся в ковер; видом ее задницы, выставленной напоказ и в моем распоряжении.

Я вернулся к Поппи и задрал одним пальцем подол платья.

– Твое платье слишком многое демонстрирует, ягненок. Знаешь, насколько много?

Она, глядя на меня через плечо, ответила:

– Да. Я чувствую прохладный воздух на моей…

Я опустился на колени позади нее, как в прошлый раз после ее исповеди, но сейчас лишь для того, чтобы проверить свое предположение. Подол действительно прикрывал только то, что нужно, и при малейшем движении вверх открыл бы взору молочно-розовые губки ее киски.

– Почему ты надела это платье сегодня, Поппи?

– Я хотела… Я хотела, чтобы трахнул меня в нем.

– Это неприлично. Но находиться в общественном месте, на работе, с выставленной напоказ голой киской – просто верх бесстыдства. – Я поднялся на ноги и провел руками по ее бедрам, захватывая пальцами мягкую ткань и поднимая ее выше. – А если бы ветер задрал твое платье? – спросил я, поглаживая ее попку. – Что, если бы ты случайно скрестила ноги, а кто-то смотрел бы на тебя под правильным углом?

Ее голос был приглушен рукой.

– Раньше я раздевалась за деньги. Меня это не волнует.

Громкий шлепок.

Она резко ахнула, и я наблюдал, как на ее ягодице расцвел красный отпечаток моей ладони, отчетливо различимый даже в тусклом вечернем свете.

– Меня это волнует, – сказал я. – Знаешь, мать твою, как сильно я ревную, что другие мужчины могли видеть тебя в таком виде? Насколько сильно я ревную тебя к Стерлингу?

– Тебе не стоит ревн…

Еще один шлепок.

Поппи задрожала, а затем расставила ноги шире и подставила свою попку к моей руке.

– Я знаю, что не должен, – сказал я. – Дело не в этом. Я не злюсь на тебя за твое прошлое. Но это… – я позволил своей руке скользнуть вниз, чтобы обхватить ладонью ее киску, которая стала горячей, набухшей и влажной, – я возьму ее сегодня вечером. Сделаю ее своей. А следовательно, ты была очень плохой девочкой, раз так безрассудно отнеслась к своему наряду сегодня.

Я снова ее шлепнул, и она простонала, уткнувшись в свою руку.

– Не знаю, что в тебе такого, – признался я, наклоняясь к ее уху, – но ты вызываешь во мне эти гребаные собственнические чувства. Посмотри на меня, Поппи.

Она повиновалась, взглянув на меня своими прекрасными карими глазами поверх связанной руки. Я сжал ее киску, такую влажную под моей ладонью, что мне пришлось приложить все усилия, чтобы не показать Поппи, насколько безумным я становился оттого, что порка и подчинение так сильно ее возбуждали. Но я должен был удостовериться, решить этот последний вопрос, потому что не хотел попасть в ад союзников феминисток вдобавок к другим, на которые был обречен.

Я снова ее сжал, и Поппи изо всех сил старалась не сводить с меня взгляда.

– Поппи, я… я хочу быть таким с тобой. Грубым. Властным. Но ты должна сказать мне, что ты не против этого. – Я уткнулся лицом в ее шею. – Скажи мне, что все в порядке, Поппи. Произнеси эти слова.

Боже, этот лавандовый аромат, шелковистое прикосновение ее волос к моей щеке и ощущение ее влажной киски, пульсирующей в моей руке.

– Просто… черт.

– Да, – произнесла она, ее голос был взволнованным, четким и громким. – Да, пожалуйста.

– Пожалуйста что? – Мне необходимо было убедиться. Ибо то, что я хотел сотворить с этой женщиной… Левит даже близко не подходил к описанию всех способов, которыми я хотел ее осквернить.

Я слышал улыбку в ее голосе наряду с желанием.

– Тайлер, ты именно то, чего я хочу. Используй меня. Будь груб. Оставляй отметины. – Она сделала паузу. – Пожалуйста.

Это все, что мне было нужно. Я поцеловал ее в затылок, а затем выпрямился, чтобы снова шлепнуть по попке, после чего сразу растер это место, чтобы успокоить пылающую кожу.