Текст книги "Исповедь"
Автор книги: Сьерра Симоне
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)
Я сжал зубы. Мне не нравилось, что он был ее первым во многом (что, знаю, было совершенно неразумно, но все же. Возможно, причина моей неприязни крылась в том, что она так отчетливо помнила все свои первые разы с ним).
– Отчасти это, вероятно, связано с тем, что подобный выбор считается табу и, следовательно, непристойным, поэтому меня он заводит. Но отчасти причина в том, что так я чувствую себя несокрушимой, сильной. Как будто мужчина, с которым нахожусь, уважает меня настолько, чтобы понимать это. И я достаточно сильна, чтобы иметь такой опыт в спальне, а также вести совершенно здоровую жизнь за ее пределами.
– Очень жаль тогда, что со Стерлингом ничего не получилось.
«Ого, Тайлер. Удар ниже пояса». Но я был взволнован, ревновал и чувствовал себя так, словно меня отчитывали за что-то, в чем не было моей вины.
Она напряглась.
– Со Стерлингом ничего не вышло потому, что он не может отличить одно от другого – спальню от реальной жизни. Он думал, что, поскольку мне нравилось, как он обращался со мной во время секса, именно такого же обращения я хотела все оставшееся время. Что я хотела быть только шлюхой, но на самом деле я хотела быть шлюхой только наедине с ним. Вот почему я ушла от него в клубе.
«Но сначала позволила ему трахнуть себя».
Поппи прищурилась, как будто прочитав мои мысли.
– Ты что, ревнуешь к нему?
– Нет, – солгал я.
– Да ты даже не должен лежать здесь со мной, – возмутилась она. – Мы не можем держаться за руки на публике, мы ничего не можем делать вместе, потому что это грех. Ты можешь потерять работу и, по сути, быть отстраненным от того единственного, что придает твоей жизни смысл, и ты беспокоишься о моем бывшем парне?
– Ладно, хорошо. Да, да, я ревную к нему. Ревную потому, что он может вернуться сюда за тобой, и потому, что он действительно может это сделать. Он может последовать за тобой. А я не могу.
Мои слова повисли в воздухе.
Она опустила голову.
– Тайлер… что мы наделали? Что мы делаем?
Она снова вернулась к той себе, о которой я не хотел думать.
Я потянулся к ней и привлек ее к себе, ложась так, что она оказалась на коленях над моим лицом.
– Мы должны поговорить об этом, – возразила Поппи, но тут я провел языком вверх по клитору, заставив ее застонать, и понял, что мне снова удалось заморозить этот момент, перенести этот разговор и все решения на другое время.
XIV
Иисус сказал, что все тайное становится явным. И когда тем утром я проснулся один в своей постели, я осознал, что Он имел в виду. Потому что все мысли, сомнения и страхи, которые мне удалось отогнать прошлой ночью, накатили с новой силой, и мне пришлось не только столкнуться с этим лицом к лицу, но к тому же в одиночку.
Куда она подевалась? Не оставила ни записки, ни сообщения, ни кофейной кружки в раковине. Она ушла, не попрощавшись, и это отозвалось острой болью в груди.
«Она – мирянка», – напомнил я себе. Это то, что делали миряне: они встречались, трахались и двигались дальше. Они не влюбились друг в друга с первого взгляда, черт возьми.
Хотя прошлой ночью она собиралась сказать это. Она была готова признаться мне… Или мне это показалось? Может, я вообразил себе, что эта искра между нами была чем-то взаимным, чем-то общим. Возможно, я был для нее кем-то необычным – красивым священником, – и теперь, удовлетворив любопытство, она была готова двигаться дальше.
Я нарушил обет ради женщины, которая даже не удосужилась остаться на завтрак.
Я поплелся в ванную и, взглянув на себя в зеркало, увидел двухдневную щетину и растрепанные волосы, а также несомненный засос на ключице.
Я ненавидел человека в отражении и чуть не ударил кулаком по зеркалу, желая услышать звон разбитого стекла, почувствовать острую боль от тысячи глубоких порезов. А потом сел на край ванны и поддался желанию зарыдать.
Я был хорошим человеком. Я усердно трудился, чтобы быть хорошим человеком, посвятил себя служению Богу. Я давал советы, утешал, проводил часы за часами в созерцательной молитве и медитации.
Я был хорошим человеком.
Так почему же совершил такое?
* * *
Поппи не было на утренней мессе, и я ничего не слышал от нее весь день, хотя проходил мимо окна чаще, чем было нужно, чтобы убедиться, что ее светло-голубой «фиат» все еще стоит на подъездной дорожке.
И он был там.
Я проверял телефон каждые три минуты. Несколько раз набирал сообщения, затем удалял их и ругал себя за это. Только этим утром я плакал, как ребенок, в своей ванной. Глупые, отражающиеся от кафеля судорожные рыдания. Расстояние между нами было даже к лучшему. Я не мог сосредоточиться, когда был рядом с ней. Не мог держать себя в руках. Поппи заставила меня почувствовать, будто каждый грех и наказание стоили того, чтобы просто услышать один из ее хриплых смешков. Но прямо сейчас мне нужно было расставить приоритеты в этом беспорядке, который я называл своей жизнью, и разобраться во всем.
Приняв возникшую между нами дистанцию, я проявил бы благоразумие и сексуальное воздержание, и это могло стать первой крупицей мудрости, которую я показал бы с тех пор, как встретил Поппи.
И мое самолюбие, уязвленное тем, что она ушла не попрощавшись, не имело к этому никакого отношения.
В тот вечер у молодежной группы была вечеринка в честь возвращения в школу, так что я провел ее, поедая пиццу, играя в видеоигры и пытаясь удержать мальчиков, чтобы они не выставляли себя полными идиотами, пытаясь произвести впечатление на девочек. После того как последний подросток покинул церковь, я навел порядок в цокольном этаже и пошел домой. Переодевшись в спортивные штаны, я уставился из окна спальни на подъездную дорожку к дому Поппи и потерялся в мыслях.
Церковь заявляла, что происходящее между нами было неправильным. Это были похоть и блуд. Это была ложь. Это было предательство.
Но церковь также говорила о любви, которая преодолевает любые преграды, и Библия была наполнена историями о людях, которые выполняли Божью волю и имели весьма человеческие желания. Я к тому, что вообще было грехом? Кто мог пострадать, оттого что мы с Поппи любили друг друга?
«Это вопрос доверия», – напомнил я себе. Потому что, будучи опытным теологом, я боролся с эпистемологической природой греха, но также я был пастырем, а пастыри должны быть практичными. Проблема заключалась в том, что я пришел сюда, чтобы укрепить доверие к церкви, исправить ошибки другого человека. И не имело значения, насколько наши с Поппи отношения взаимны и в остальном ничем не примечательны, они все равно могли разрушить: мою работу, мои цели, мою память о смерти Лиззи.
Лиззи.
Было так замечательно поговорить о сестре. В моей семье мы мало говорили о ней. На самом деле совсем не говорили, только когда я оставался наедине с мамой. И разговор об этом, безусловно, не избавил от боли, но что-то все равно изменил. Стало немного легче. Я отошел от окна к прикроватному столику и взял любимые четки, состоящие из серебряных и нефритовых бусин.
Раньше они принадлежали Лиззи.
Я не молился, просто сидел и перебирал четки между пальцев, погрузившись в беспокойные размышления, и в конце концов позволил разуму окунуться в уже знакомые ручейки переживаний и вины, в очередной приступ острой боли и страхов, вызванных ее отсутствием. Со всем этим нужно было бороться, но больше всего мне не давала покоя мысль, когда я засыпал: что Поппи, возможно, бросила меня.
На следующее утро мы организовывали блинный завтрак, и Поппи появилась на нем, но избегала меня и разговаривала только с Милли. И ушла, как только последний посетитель поднялся по лестнице.
– Вчера днем она приходила на встречу «Приходи и посмотри», – сказала Милли. – Кажется, она весьма заинтересована присоединиться к нам. Я объяснила ей, как проходит катехизация, и думаю, что она склонна ее пройти, хотя и спросила, может ли она сделать это в другой церкви. – Милли пристально посмотрела на меня. – Вы ведь не поссорились?
– Нет, – пробормотал я. – Все хорошо.
– Так вот почему этим утром вы оба выглядели так, словно испытывали физическую боль?
Я поморщился. Милли была проницательнее большинства людей, но я не хотел, чтобы кто-нибудь заметил, какие взаимоотношения существовали между Поппи и мной, будь они напряженными или дружескими. Мы занимались сексом всего один раз, и это уже повлекло за собой всевозможные последствия.
– Церковь Святой Маргариты нуждается в ней, отец Белл. Я, конечно, надеюсь, что ты не планируешь все запороть к чертям собачьим.
– Милли.
– Что? – спросила она, поднимая свою стеганую сумочку. – Пожилая леди не может выругаться? Будь современнее, святой отец. – И она ушла.
Она была права. Поппи нужна церкви Святой Маргариты. И мне она нужна. А я нужен церкви и Поппи. Слишком много людей нуждалось друг в друге, а я не в состоянии делать несколько дел одновременно. Не справься я хоть с одним – последствия могли быть катастрофическими.
Только в воскресенье вечером моя тоска взяла верх, и я отправил ей сообщение: «Думаю о тебе».
Грудь и горло сдавило, и я чуть не подпрыгнул, когда увидел на экране три бегающие точки, означавшие, что она набирает ответ. А потом они пропали.
Я глубоко вздохнул. Она перестала печатать и не собиралась отвечать.
Я не хотел даже думать о том, что это значило. Поэтому вместо этого наградил себя разогретой запеканкой Милли, тремя сериями «Карточного домика» и изрядной порцией скотча.
Я уснул с зажатыми в руке четками Лиззи, чувствуя себя по какой-то причине еще более отстраненным от собственной жизни.
* * *
На следующее утро я не видел Поппи на мессе, поэтому совершенно не ожидал, что после исповеди Роуэна она проскользнет в другую половину кабинки.
Это мог быть неуверенный скрип двери, или безошибочный шелест платья о мягкие бедра, или электрический разряд, который немедленно пробежал по моей коже, но даже без слов я знал, что это она.
Дверь с ее стороны закрылась, и некоторое время мы сидели в тишине. Ее дыхание было тихим, а я нервно постукивал большим пальцем по ладони, испытывая отвращение, что уже наполовину возбужден, просто находясь рядом с ней.
В конце концов я спросил:
– Где ты была?
– Здесь, – выдохнула она. – Я была прямо здесь.
– Мне так не показалось. – Мне было стыдно за то, насколько обиженным и уязвленным звучал мой голос, но меня это не заботило. В двадцать один год Тайлер Белл никогда бы не позволил девушке проникнуть под броню его гордости, не показал ей, что она причинила ему боль. Но сейчас мне было почти тридцать, я давно окончил колледж, и то, что тогда для меня почти ничего не значило, сейчас имело гораздо большее значение.
А может, это не я изменился. Возможно, такой эффект Поппи могла бы оказать на меня в любом возрасте, в любом месте. Она что-то сделала со мной, и я подумал (немного раздраженно), что это было несправедливо. Несправедливо, что она могла так просто сидеть по другую сторону ширмы и не беспокоиться, в то время как я переживал за нас, что бы это «за нас» ни значило в данном случае.
– Ты злишься на меня? – спросила она.
– Нет. – Я прислонился к стене, затем передумал. – Немного. Не знаю.
– Тогда злишься.
Слова с трудом слетели с моих губ:
– Просто кажется, что я рискую всем, а ты – ничем, и именно ты убегаешь. Это несправедливо.
– Убегаю от чего, Тайлер? От отношений, которых у нас не может быть? От секса, который разрушит твою карьеру или что похуже? Последние три дня я билась головой о стену, потому что хочу тебя, хочу безумно, но, если ты будешь со мной, я разрушу твою жизнь. Как ты думаешь, что я при этом чувствую? Неужели ты считаешь, что я хочу лишить тебя «куска хлеба», разрушить твою общину, – и все это ради себя?
Ее тирада не выходила у меня из головы еще долго после того, как она замолчала. Мне совершенно не приходило в голову, что Поппи будет чувствовать себя виноватой, испытывать моральную ответственность, что она решила избегать меня потому, что не могла вынести угрызений совести, став причиной моей погибели.
Я не знал, что на это ответить. Я был благодарен и сбит с толку, и в то же время чувствовал боль.
Поэтому сказал единственное, что пришло в голову:
– Сколько времени прошло с твоей последней исповеди?
Выдох.
– Значит, вот как продолжится этот разговор?
Меня не волновало, как продолжился бы этот разговор, главное – чтобы он состоялся и то, что мне хотелось говорить с ней.
– Если ты этого хочешь.
– А знаешь что? Да, хочу.
Поппи:
– Добрачный секс – это грех, верно? И я не сомневаюсь, что заниматься сексом с пастырем – это грех. И, скорее всего, потрахушки на алтаре нигде не упоминаются в папских энцикликах, но я предполагаю, что это тоже грех. Так что я каюсь в этом. Я каюсь в том, какой безумной чувствовала себя на том алтаре с тобой между моих ног, когда наконец-то уговорила тебя перестать сдерживаться. В тот момент мы были людьми больше, чем когда-либо, ведомые животным инстинктом, но каким-то образом я все равно чувствовала такое единение с Богом, как будто моя душа пробудилась, оживилась и закружилась в танце. Я посмотрела на распятие, на Христа, свисавшего с креста, и подумала: вот что значит быть растерзанным за любовь. Вот что значит переродиться. Я смотрела на Него через твое плечо, пока ты вколачивался в меня, как когда-то вбивали гвозди в Христа, и все это казалось одним секретом и мерцающим таинством, значительным и трудным для понимания. У меня такое чувство, будто мы совершили что-то непостижимо древнее, наткнулись на какую-то тайную церемонию, которая соединила нас воедино. Но как я могу наслаждаться этим чувством, восхвалять его, когда за это приходится платить такую высокую цену?
Я сказала тебе, что чувствую себя виноватой, и это правда, но она переплетена со многими другими чувствами, и я просто не могу отделить вину от радости и желания. Каждый раз, когда я думаю, что пришла к какому-то решению: сказать тебе, что мы должны следовать твоим обетам и выбору, или сказать тебе, что мы должны найти способ, любой способ, чтобы продолжать видеть друг друга, я меняю свое мнение.
Беспокойство – это грех, даже я знаю об этом. Но я – не просто полевая лилия. Я лилия, которую сорвали и положили к твоим ногам. Когда речь заходит о тебе, я становлюсь неприкаянной и беспомощной, и в твоей власти обеспечить меня солнечным светом и водой. И мне даже не позволено принадлежать тебе. Как я могу не беспокоиться?
Прошлой ночью я безумно хотела ответить на твое сообщение, но не знала, что сказать, как уместить свои мысли в двух-трех связных предложениях. Я хотела прийти к тебе домой и поговорить, но понимала, что, сделав это, не смогу сдержаться и не прикоснуться к тебе, не трахнуться с тобой, и я не хотела еще больше усложнять ситуацию.
Но потом я продолжала смотреть на твое сообщение, задаваясь вопросом, что именно ты думал обо мне? Думал ли ты о том, что я чувствовала, когда был внутри меня, о том, как я извивалась под тобой? Мне стало интересно, вспоминаешь ли ты нас на своей кухне, когда мы наблюдали за тем, как ты толкался в меня.
И вот мое последнее покаяние. Я встала на колени на полу в своей спальне, как будто собиралась помолиться, но вместо молитвы раздвинула ноги и трахала себя пальцами, представляя, что это ты.
И, когда кончила, я молилась Богу, чтобы ты мог услышать, как я выкрикиваю твое имя.
XV
Люди могли бы осудить меня за то, как участилось мое дыхание, за то, как я сжимал член через брюки. Но образ Поппи на коленях, с закрытыми глазами и мыслями обо мне, в то время как ее пальцы играют с этой прекрасной киской, был слишком ярким, чтобы сопротивляться.
– Поппи, – сказал я, расстегивая ремень, – расскажи мне больше.
Я знал, что она могла слышать, как я расстегиваю ремень, опускаю вниз молнию. Ее дыхание участилось, а затем она судорожно выдохнула.
– Одной рукой я ласкала грудь, – прошептала она, – а другой потирала клитор. Я так сильно хотела твой член, Тайлер, только о нем и могла думать: как он растягивает меня, как ты проводишь им по тому идеальному местечку каждый раз, когда толкаешься в меня.
Все еще прижимаясь к стенке кабинки, я вытащил член из боксеров и обхватил его, медленно двигая рукой вверх-вниз.
– О чем ты думала, когда кончила? – спросил я. Боже, я хотел, чтобы ее мысли были пошлыми. Хотел, чтобы они были возмутительно развратными.
И Поппи не разочаровала.
– Я думала о том, как ты имеешь меня в задницу, одновременно трахая пальцами киску, вытаскиваешь член и кончаешь мне на спину.
Дерьмо, до этого я был возбужден до предела, но теперь мой стояк был тверже камня. Кого я обманывал? Мне нужно было трахнуть Поппи снова, и я собирался сделать это прямо здесь, в церкви, в середине дня.
– В мой кабинет, – прорычал я сквозь зубы. – Сейчас же.
Она поспешно выскользнула из исповедальной кабинки, и я последовал за ней, заправив член в брюки, но не потрудившись застегнуть молнию. Как только мы оказались в кабинете, я закрыл дверь на ключ, и мы бросились друг к другу.
Мы были подобны двум столкнувшимся грозовым тучам, которые немедленно соединились в единое целое. Слияние рук, губ и зубов, смесь покусываний, поцелуев и стонов. Я подтолкнул ее назад, намереваясь разложить на рабочем столе, но мы запутались, начали падать на пол, и я обхватил ее руками, пытаясь защитить.
– Ты в порядке? – обеспокоенно спросил я.
– Да, – нетерпеливо ответила она, хватая меня за воротник, чтобы притянуть обратно к своим губам. Ее поцелуи доводили меня до исступления, мягкость рта вторила шелковому жару под юбкой.
– Я должен трахнуть тебя, – пробормотал я между поцелуями. Это была констатация факта. Предупреждение. Я скользнул рукой вниз и обнаружил, что она снова без нижнего белья.
– Бесстыдница, – выругался я. – Чертова развратница.
Поппи выгнулась под моим прикосновением, приподнимая бедра и предоставляя моим пальцам лучший доступ. Я поцеловал ее в шею и запихнул два пальца во влагалище. Она уже была такой мокрой, и мое грубое обращение с ней, казалось, возбуждало ее еще больше, потому что, комкая мою рубашку в кулаках, Поппи тяжело дышала, а я продолжил атаку, отвратительные непристойности срывались с моих губ: «динамщица», «шлюха» и «ты хочешь этого, ты ведь знаешь, что хочешь этого».
Она застонала, мои слова дразнили ее сильнее, чем ласки моих пальцев, и какая-то часть меня испытывала стыд от того, насколько сильно возбуждало то, что я говорил ей эти унизительные вещи, ну а другая – велела первой заткнуться на хрен и просто действовать.
Я накрыл ее рот своим, стянул боксеры, чтобы освободить член, а затем слепо толкнулся вперед, погружаясь в нее одним грубым движением.
Она обвила ногами мою талию, а руками – шею, ее обжигающий рот был повсюду, и я как будто держал в руках оголенные провода под напряжением – то, как она двигалась и извивалась подо мной, когда я вколачивался в нее, позволяя всем сомнениям, ревности и страху овладеть собой. Я собирался трахать ее до тех пор, пока она не почувствует, что принадлежит мне, пока не поймет, что не может от меня уйти, и пока сам не осознаю, что не могу отказаться от нее.
Каждый толчок подводил меня все ближе к разрядке, но одна мысль не давала покоя, и я навалился на нее всем телом и надавил на клитор, чувствуя, как ее мышцы напрягаются и сокращаются вокруг меня. Она была близка.
– Позволь мне взять твою задницу, Поппи, – взмолился я, проведя кончиком носа по линии ее подбородка и заставив ее вздрогнуть. – Я хочу трахнуть тебя туда.
– О боже, – прошептала она. – Да, пожалуйста.
Не было времени все хорошенько продумать, даже подумать о том, чтобы перебраться в более подходящее место. Всего в нескольких шагах от меня было кое-что, что могло бы сработать, и я не собирался тратить время на поиски чего-то еще.
Я отстранился от нее и поднялся на ноги, член был настолько твердым, что причинял боль.
– Не двигайся, – приказал я и снова натянул боксеры, чтобы добраться до маленького шкафчика в задней части церкви, где мы хранили наши освященные масла.
Руки дрожали, когда я открыл дверцу. Эти масла были освящены моим епископом в страстную неделю, их использовали только для таких таинств, как крещение, миропомазание и соборование больных. Я выбрал стеклянный флакон с маслом миро и вернулся к Поппи, старательно избегая смотреть на распятие и табернакль.
Она так и лежала на полу: с задранной вокруг талии юбкой и раскрасневшимися щеками. Снова заперев дверь на замок, я встал над Поппи и потянул за свой воротник, пытаясь его снять.
– Нет, – сказала она, ее зрачки были огромными темными омутами страсти. – Оставь его.
Член дернулся от ее просьбы. Порочная девчонка.
– Ты станешь моей погибелью, – сказал я ей, опускаясь на колени. Я перевернул Поппи на живот так, чтобы ее восхитительная попка была обращена ко мне и чтобы она могла положить голову на руки, если понадобится.
Я откупорил флакон и капнул немного масла на кончик пальца, затем обвел ее анус. Поппи дрожала от моих прикосновений, непроизвольно напрягаясь каждый раз, когда я касался ее там. Но киска тоже трепетала, и я наблюдал, как Поппи начала прижиматься бедрами в пол, пытаясь хоть немного облегчить боль, нарастающую в клиторе.
Я добавил еще масла на свои пальцы и начал ласкать и слегка надавливать на ее дырочку, массируя и расслабляя ее. Запах ароматного масла – древнего церковного благовония – наполнил комнату.
– Ты знаешь, что это такое, Поппи? – спросил я.
Она замотала головой, опустив ее на руки.
– Это освященное масло. Оно используется для крещений и рукоположений. Им даже помазывают стены церкви при строительстве. – Я провел рукой по гладкому упругому изгибу ее спины, чувствуя, как она вздыхает от моего прикосновения, и в этот момент скользнул пальцем внутрь.
Она ахнула.
– Я помазываю тебя, – объяснил я. – Освящаю тебя изнутри. Ты чувствуешь это? Это мой палец трахает твою задницу. И всего через минуту его заменит член. Мой член будет освящать тебя. Нет, не прикасайся к себе, любимая. Мы ведь собираемся кончить вместе.
Я взял ее руку, которой она скользнула себе под живот, и завел ей за голову, продолжая растягивать ее попку смазанным маслом пальцем. Ее задний проход был таким чертовски узким, и одна мысль о том, что член погрузится туда в считаные минуты, превращала меня в безумца.
Я не мог больше ждать. Налив изрядное количество масла на ладонь, я провел ею по члену. Открывшийся передо мной вид и моя собственная сильная и скользкая рука подталкивали меня все ближе к краю.
– Тайлер, – сказала Поппи, оглянувшись на меня, – я занималась этим прежде, но никогда с таким размером, как у тебя. – Она выглядела немного обеспокоенной, но в то же время по-прежнему прижималась к полу, отчаянно желая быть оттраханной.
Я хотел сказать ей, что буду нежен с ее задницей, но при этом не хотел давать обещание, которое вряд ли мог сдержать (потому что, черт возьми, я едва мог держать себя в руках, просто глядя на нее). Поэтому просто попросил:
– Скажи мне остановиться, и я тут же прекращу, хорошо?
Она кивнула и опустила голову на руки, приподняв бедра мне навстречу. Я наклонился, одной рукой направляя член к ее входу, а другой потянулся к маслу, наливая его на ее задницу и на член, пока мы оба не стали чертовски скользкими.
Я отставил флакон в сторону, а затем начал поглаживать ее по спине, надавливая на ее упругую дырочку, чувствуя, как она постепенно открывается мне, медленно впуская меня.
Я упорно толкался вперед, а потом наконец головка члена преодолела первоначальное сопротивление, и я внезапно оказался внутри, задница Поппи опалила меня настолько тугим жаром, какого я не испытывал никогда раньше, даже с другими подружками, с которыми занимался подобным. Я опустил голову и сделал несколько глубоких вдохов, считая до десяти, потому что не знал, удастся ли мне сдержаться и не кончить раньше времени, или я потерплю неудачу, не успев должным образом насладиться ею.
Я слегка толкнулся вперед.
– О, мой ягненок, будет тесновато, – предупредил я.
Так оно и было.
Как только я погрузился в ее тугой канал на всю длину члена, я остановился, дав ей возможность привыкнуть к моему размеру. Поппи тяжело дышала, потом резко втянула воздух, издав стон, когда я нашел клитор и принялся за него. Какое-то время я не двигался, просто позволяя ей почувствовать, как наполняю ее, и одновременно подводил ее к краю, чтобы мы вместе воспарили ввысь.
Я хотел спросить, готова ли она к большему, но знал, что ее раздражал хороший парень Тайлер, всегда спрашивающий разрешения, поэтому начал медленно двигаться, в любой момент ожидая от нее сигнала, что ей нужно время или что мне нужно остановиться.
Я приподнял ее бедра, заставляя встать на четвереньки. Остановился.
Я выпрямился, продолжая ласкать клитор. Остановился.
Я вышел всего на дюйм, затем толкнулся вперед опять на дюйм. Остановился.
И постепенно, когда она привыкла, ее желание взяло верх, Поппи начала толкаться мне навстречу, как ненасытный котенок, коим и была, и протестующе хныкать всякий раз, когда моя рука покидала клитор. С каждым толчком я давал ей все больше и наконец стал выходить, оставляя только головку, затем скользить обратно на всю длину, по-прежнему неторопливо и даже размеренно, но понемногу увеличивая темп.
Все это время я поглаживал ее ноги и спину, ласкал клитор, повторял ей, какая она хорошая девочка, маленькая шлюшка, позволившая мне трахнуть ее сладкую попку. Моя собственная покорная шлюшка, которая принадлежала мне, не так ли? Она только и хотела, чтобы я был внутри нее, и жаждала моего члена, моих пальцев и моего рта.
Поппи кивала в ответ на мои слова, соглашаясь со всем, и дрожала, пока я трахал ее. Ее тело было покрыто испариной, и она дрожала, как будто ее лихорадило. Я намеревался как можно дольше не давать ей кончить, но ее вид сводил меня с ума, я был одержим мыслью о том, что она кончит с членом в ее тугой попке. Поэтому наконец сосредоточился на клиторе, надавливая на него подушечкой большого пальца, обводя его быстрыми и почти болезненными кругами, так, как ей нравилось.
В считаные секунды она закричала, прижимая задницу к моим бедрам так, что я погрузился в нее по самые яйца. Ее пальцы царапали ковер, а из горла вырывались бессловесные стоны.
Я наблюдал, как она распадается на части, старательно вылепленная и собранная вместе оболочка Поппи Дэнфорт рассыпается на мелкие кусочки, как строительные леса, превращаясь в дрожащее, беспомощное создание, состоящее из одного лишь желания. А затем она выдавила одно слово, и все, я пропал. Оказался потерян для своего контроля, обетов, для всего, кроме необходимости пометить эту женщину самым примитивным и низменным из возможных способов.
Одно слово: «Твоя».
Теперь я вел себя грубо, с силой сжимал ее бедра и вколачивался в нее, издавая хриплые стоны и преследуя свое освобождение, пока Поппи задыхалась от отголосков собственного оргазма. Ее задница была чертовски скользкой и очень тугой, пока снова и снова продолжала сжимать мой ствол. А затем меня будто накрыла приливная волна тьмы, клокочущая и рычащая, всплеск настоящего безумия, она прокатилась по позвоночнику к яйцам, и, мать твою, я взорвался, начав кончать так сильно, что в глазах помутилось, и мне показалось, что в любую секунду я могу потерять сознание или просто продолжу бесконечно долго изливаться в нее.
В самый последний момент я выскользнул из нее, чтобы наблюдать, как моя сперма окрашивает ее задницу и спину напоминающими дождь капельками и ручейками, они стекали по изгибам ее спины и бедер и собирались в сладких складочках ее входа.
Когда мое зрение прояснилось, а чувства вернулись, я смог восхититься своим творением – задыхающейся, дрожащей женщиной, помеченной мной.
Поппи снова растянулась на животе, ее движения выглядели изящными и эротичными.
– Вытри меня, – велела она, словно маленькая королева, которой и была, я поспешил повиноваться. Я вытер ее влажным полотенцем и, продолжая удерживать на полу, начал массировать бедра, спину и руки, шепча самые милые слова, какие только мог придумать на латыни и греческом, и цитировал «Песнь песней», покрывая поцелуями каждый дюйм ее кожи.
И по тому, как она улыбалась сама себе, как время от времени закрывала глаза, словно сдерживая слезы, я мог сказать, что Стерлинг никогда такого не делал. Он никогда не проявлял заботу о ней после секса, никогда не обнимал ее, не хвалил и не вознаграждал.
Я даже не пытался скрыть свой триумф по этому поводу.
А потом, после того как она привела себя в порядок, мы сели с ней и поработали над нашим проектом по сбору средств. Она помогла мне подготовиться ко встрече мужской группы, а сама пошла к Милли домой, на встречу женской. И все это время я ощущал запах церковных благовоний на ее и своей коже. И ничего, кроме близости этой женщины рядом со мной каждую минуту каждого дня, не могло унять ненасытный голод внизу моего живота.
Или, что еще опаснее, утолить голод в моем сердце.
