Текст книги "Исповедь"

Автор книги: Сьерра Симоне

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

– Я настолько сильно хочу тебя, что одна мысль об этом причиняет боль. Но я не стану причиной, из-за которой ты потеряешь свою жизнь, – сказала она, ее голос звучал в моей голове словно колокол. – Не хочу быть твоим сожалением. Не уверена, что смогу это вынести… Смотреть на тебя и задаваться вопросом, возненавидел ли ты меня хоть немного за то, что я стала причиной твоей секуляризации.

Поппи даже знала правильное слово… она провела исследование. Это порадовало меня и в то же время опечалило.

– Я никогда не смог бы возненавидеть тебя.

– Правда? Даже если я заставлю тебя выбирать между мной и твоим Богом?

Черт, это было жестоко.

– Дело не только в этом, Поппи. Не делай этого.

Она глубоко вдохнула, как будто собиралась резко ответить, но затем, казалось, замерла. Вместо этого она произнесла:

– Тебе следует пойти домой. Скоро рассвет.

Ее напряженный голос убивал меня. Я хотел успокоить ее, обнять, трахнуть. Почему мы должны были говорить об этих ужасных вещах, когда могли продолжать притворяться?

– Поппи…

– Увидимся позже, Тайлер.

Ее тон был столь же категоричен, как любое стоп-слово. Меня вежливо послали.

Я шел по укутанному туманом парку, засунув руки в карманы и ссутулив плечи от прохладной сентябрьской ночи, пытаясь молиться, но вместо этого посылал вверх лишь обрывки мыслей.

«Она хочет полноценной жизни», – безмолвно сказал я Богу. Она мечтала выйти замуж, родить детей и жить в любви, такой же настоящей, как работа, семья и друзья, она хотела жизни, в которой ей не нужно было бы прятаться. И кто мог бы винить ее?

«Что мне делать?»

Бог не ответил. Вероятно, потому, что я нарушил свой священный обет служить Ему, осквернил Его церковь всевозможными способами и совершил множество грехов, о которых едва сожалел, так как был влюблен до безумия. Я сотворил из Поппи Дэнфорт идола, и теперь мне предстояло пожинать плоды того, что я отдалился от Бога.

«Покаяться. Я должен покаяться».

Но больше не видеть Поппи… Даже сама мысль об этом оставила в груди зияющую дыру.

Я поднялся по лестнице и, войдя через заднюю дверь дома священника, поплелся через кухню, освещенную голубоватым сиянием раннего рассвета. У меня еще была пара часов сна до утренней мессы, и я надеялся: утром что-то изменится и будущее станет более ясным, – но понимал, что этого не произойдет, и эта мысль сильно меня удручала.

– Поздняя ночка?

У меня чуть сердце не остановилось.

Милли сидела в моей гостиной в полутьме, одетая в такой же темный спортивный костюм.

– Милли, – произнес я, пытаясь не показать, что чуть не описался от неожиданности, – что ты здесь делаешь?

– Я гуляю каждое утро, – сказала она. – Очень рано. Не думаю, что ты когда-нибудь замечал, если учесть, что ты спишь до упора.

– Я не замечал, ты права. – «Неужели она приглашает меня сейчас на прогулку?»

Милли вздохнула.

– Отец Белл, я знаю.

– Прошу прощения?

– Я знаю о тебе и Поппи. Видела, как ты крадешься по утрам в парке.

«Вот дерьмо, дерьмо, дерьмо».

– Милли…

– Не надо, – она подняла руку.

Я тяжело опустился на стул, отчаяние и паника сжали сердце стальной хваткой. Кто-то узнал, кто-то узнал, кто-то узнал. Конечно, этому суждено было случиться. У меня никогда не было такой роскоши – самому сделать выбор, как все это произойдет, и я был долбаным идиотом, если когда-либо думал иначе.

Я посмотрел на нее обезумевшим взглядом, и мои следующие слова были далеки от чего-то милосердного, доброго или неэгоистичного, это был чистый инстинкт самосохранения.

– Милли, пожалуйста, ты не можешь никому рассказать. – Я опустился перед ней на колени. – Пожалуйста, пожалуйста, не говори епископу, я не знаю, как смогу жить с самим собой…

Но потом я замолчал, потому что делал не что иное, как умолял благородную женщину отказаться от своей чести, и все это ради нераскаявшегося грешника.

– Прости меня, пожалуйста, – сказал я вместо этого. – Ты, должно быть, думаешь, какой я ужасный, мерзкий человек… Мне так стыдно. Я даже не знаю, что сказать.

Она встала.

– Можешь сказать, что впредь будешь осторожнее.

Я поднял на нее глаза.

– Что?

– Святой отец, я пришла сюда, чтобы предупредить тебя, и есть причина, по которой я это сделала, вместо того чтобы пойти к епископу. Ты нужен этому городу, и ему определенно не нужен еще один скандал из-за священника. – Она покачала головой с легкой улыбкой. – Особенно, когда речь идет о чем-то столь безобидном, как влюбленность во взрослую женщину, которая была бы идеальной для тебя… если бы ты не был священником.

– Милли, – произнес я надломленным от отчаяния голосом, – что мне делать?

– У меня нет для тебя ответа, – сказала она, направляясь к двери. – Я лишь знаю, что тебе стоит поскорее принять решение. Такие вещи никогда не остаются тайными, святой отец, как бы сильно ты ни старался их скрыть. И такая женщина, как она, ни за что не захотела бы быть твоей тайной любовницей до конца своих дней. Она стоит гораздо большего.

– Так и есть, – эхом отозвался я. Осознание того, что я ничем не лучше Стерлинга, сдавило грудь железной хваткой. По сути, я вынуждал Поппи делать то же самое, за исключением того, что даже не был с ней честен… или не предложил ей что-либо взамен.

– До свидания, – попрощалась Милли, и я кивнул в ответ, слишком жалкий и взволнованный, чтобы даже подумать о сне.

Неужели всего пару недель назад я подарил Поппи четки Лиззи? И теперь мне казалось, что все рушится, словно бусины разорванных четок рассыпались по полу, и я не успевал их собрать.

Милли знала. Джордан знал. Поппи, возможно, даже не хотела быть со мной…

Я совершил длительную пробежку, а затем отправился в церковь, чтобы пораньше открыть ее и подготовиться к мессе. На протяжении всей службы я отвлекался мыслями на ранний разговор с Милли, на нашу ссору с Поппи, на тот факт, что теперь два человека знали о моей любовной связи, и это уже было слишком много.

«Тайная любовница».

«Будь осторожен».

«Я люблю тебя, Тайлер».

На самом деле я был настолько рассеян, что чуть не пролил вино, а потом случайно произнес заключительную молитву два раза подряд, мои мысли были далеки от духовного обращения к Богу, они были подобны бурлящему водовороту, и я не переставал думать о том, как все в моей жизни сейчас, черт побери, шло под откос.

После мессы я вышел из ризницы с опущенной головой, проверяя телефон (Поппи не присутствовала на мессе и не оставила мне никаких сообщений). Я гадал, сердится ли она все еще на меня, и поэтому не сразу заметил, что в центральном проходе кто-то стоит, пока небольшой шум не привлек мое внимание.

Это был мужчина: высокий, черноволосый, моего возраста. На нем был костюм цвета хаки с синим галстуком и серебряным зажимом на нем – слишком нарядно для сентябрьской пятницы в Уэстоне, но каким-то образом это не выглядело нелепо. Он снял солнцезащитные очки и окинул меня пристальным взглядом светло-голубых глаз.

– Вы, должно быть, Тайлер Белл.

– Так и есть, – подтвердил я, засовывая телефон в карман брюк. Я уже снял казулу, столу и все остальные атрибуты для богослужения, кроме колоратки, и внезапно почувствовал себя недостаточно одетым, как будто мне нужна была какая-то броня, дополнительный авторитет в присутствии этого человека.

Какая глупость. Он был посетителем моей церкви. Мне просто нужно было быть дружелюбным.

Я шагнул вперед и пожал ему руку, которую он, казалось, приветствовал с легкой оценивающей улыбкой на губах.

– Могу я вам чем-нибудь помочь? – Спросил я. – К сожалению, вы пропустили нашу утреннюю службу, но у нас будет еще одна, завтра.

– Нет, думаю, вы уже помогли, – ответил он, проходя мимо меня и осматривая каждый уголок церкви. – Я просто хотел встретиться с вами и своими глазами увидеть, что представляет собой святой отец Тайлер Белл.

«Э-э-э…»

От возникшего чувства тревоги у меня засосало под ложечкой. Понимая, что это невозможно, я все равно переживал, что этот человек стал результатом того, что Милли и Джордан узнали правду, что он появился здесь, чтобы наконец потянуть за ниточку, которая разрушит мою жизнь.

Мужчина развернулся ко мне лицом.

– Я предпочитаю знать своего конкурента в лицо.

– Конкурента?

– На Поппи, конечно же.

Мне потребовалось всего мгновение, чтобы собраться с мыслями, переоценить эту встречу и понять, что я разговаривал со Стерлингом Хаверфордом III, я мог оценить его тело (он был в хорошей форме, черт бы его побрал), одежду (дорогую, черт бы его побрал еще раз) и манеру держать себя, которая была до абсурда уверенной, граничащей с высокомерием. Однако в броне этого человека была брешь. Он не сомневался в том, что добьется успеха и уйдет отсюда с тем, за чем пришел (и да, я подозревал, что Поппи была для него «чем-то», а не «кем-то»). В этот краткий миг я в полной мере осознал весь расклад, какими средствами он будет пользоваться и что одним из них будет эмоциональное влияние, которое он имел на Поппи, а я вполне мог проиграть эту битву, в которой не имел права сражаться.

И этого ничтожного мгновения Стерлингу было достаточно, чтобы почувствовать свое превосходство. Его рот скривился в презрительной усмешке, едва различимой, чтобы ее можно было проигнорировать, но достаточно очевидной, чтобы в точности продемонстрировать, какую именно конкуренцию он имел в виду.

Однако, чтобы там ни думал Стерлинг, я не был идиотом и уж точно не собирался оправдывать его ожидания относительно моей реакции.

– Боюсь, вы ошибаетесь, – ответил я, наградив его непринужденной улыбкой. – Нет никакой конкуренции. Мисс Дэнфорт посещает мою церковь, и она заинтересована в том, чтобы обратиться в нашу веру, но это все, на что распространяется наша дружба. – Я почти ненавидел то, как легко ложь слетала с моего языка, ведь раньше я гордился тем, что не прибегал к ней. Но теперь было много всего, чем я больше не мог гордиться. И в данный момент речь шла не о морали, а о выживании.

Стерлинг вскинул бровь.

– Значит, вот как это будет. – Он засунул руки в карманы, его поза кричала о залах заседаний, яхтах и высокомерии.

«Хороший парень Тайлер, будь хорошим парнем Тайлером, – велел я себе. – А еще лучше – будь отцом Беллом». Отец Белл не ревновал к этому человеку, не завидовал его привлекательной внешности, дорогой одежде и притязаниям, которые тот имел на Поппи. Отца Белла не заботила словесная перепалка с незнакомцем, и он, конечно же, не стал бы заниматься чем-то столь варварским, как борьба за взрослую женщину, которая была способна самостоятельно принимать решения и делать свой собственный выбор.

Я прислонился к скамье и послал ему еще одну улыбку, зная, что моя поза выражает непринужденный контроль и естественное дружелюбие, а также напоминает ему, что я так же высок и хорошо сложён, как и он.

– Простите, не думаю, что понимаю вас, – наконец сказал я. – Как я уже говорил, нет никакой конкуренции.

Он воспринял мои слова иначе.

– Тебе бы хотелось так думать, правда? – Он еще раз оглядел меня, а затем, казалось, сменил тактику, прислонившись к скамье и скрестив руки на груди. – Она рассказывала обо мне? – спросил он. – Я уверен, что рассказывала. Исповедь – это же католическая хрень, верно? Она упоминала меня в своих исповедях?

– Я не имею права…

Он взмахнул рукой, и на пальце блеснуло обручальное кольцо.

– Безусловно. Ну, возможно, она все-таки не захотела раскрывать определенные подробности обо мне: сколько раз я могу заставить ее кончить, как громко она выкрикивает мое имя, все места, где я ее трахал. Знаешь, однажды я поимел ее всего в нескольких футах от сенатора США, во время открытия художественной выставки в Метрополитен. Она всегда была готова. По крайней мере, для меня.

Лишь годы выработанного милосердия и самодисциплины удержали меня от того, чтобы не заехать кулаком в классически квадратную челюсть этого парня. Не только из ревности, но в равной степени из-за мужской потребности защитить честь Поппи и помешать ей пересмотреть свой выбор относительно этого мудака.

«Ей не нужно, чтобы ты защищал ее честь», – мысленно успокаивал меня союзник феминисток Тайлер. Но обычному Тайлеру, американцу ирландского происхождения, который наслаждался сексом, виски и отборным матом на футбольных матчах, было все равно. Не имело значения, нуждалась ли она в моей защите, и не имело значения, что я не имел на это права, – Вселенная пошатнулась из-за мудацкого поведения этого парня, и у меня чесались руки это исправить.

– Задело за живое? – насмехаясь, спросил Стерлинг.

– Я считаю Поппи членом своей паствы, – сказал я, наклоняя голову в знак признания. К счастью, мой голос не выдавал ничего, кроме легкого неодобрения. – Мне больно слышать, когда о любом из них отзываются неуважительно.

– Ах, конечно же, – произнес Стерлинг. – И я вос хищен тем, насколько ты предан своей истории. Я сам человек приличий. – Он вытащил из внутреннего кармана пиджака конверт из плотной бумаги и протянул его мне. – Вместе с тем я также состоятельный человек, и поэтому мы можем оставить это первоначальное позерство и перейти прямо к сути дела.

Я смотрел на него, разматывая бечевку в верхней части конверта, из которого вытащил большие глянцевые фотографии. В глубине души я боялся, что это будут их с Поппи снимки, еще одно свидетельство их прошлого, которое расстроит меня. Но нет, это было во много раз хуже.

Широкоплечий мужчина ночью пересекает небольшой парк. Тот же мужчина у затемненной садовой калитки. Фото целующихся у кухонного окна мужчины и женщины.

Я выдохнул.

Слава Иисусу, не было никакой наготы и ничего греховней поцелуя, но это не имело значения, потому что на всех снимках было отчетливо видно мое лицо, и этого было достаточно. На самом деле этого было более чем достаточно – эти фотографии были моей погибелью.

– И будь уверен, у меня есть цифровые копии, – радостно поделился Стерлинг. – Так что смело оставь их себе. На память.

– Вы следили за нами, – сказал я.

– Я же сказал, что я человек со средствами. Когда Поппи продолжала отказываться отвечать на мои звонки, даже после того, как я пообещал, что приеду за ней, я начал задаваться вопросом, не встретила ли она кого-то другого. Поэтому решил все выяснить. Поскольку она не согласилась… пока… на мое предложение, я не возражал, если бы она с кем-нибудь трахалась. Но влюбиться в другого мужчину… Ну, я знаю Поппи и знаю, какое препятствие это создаст.

– Ты шпионил за нами, – повторил я. – Ты вообще себя слышишь? Это безумие.

Стерлинг казался сбитым с толку.

– Почему?

– Потому что, – сказал я, поддавшись гневу, и мои слова звучали напряженно и натянуто, – люди не шпионят за другими людьми, особенно за своими бывшими подружками. Это преследование – на самом деле это юридическое определение домогательства. Мне наплевать, что ты богат и можешь заплатить кому-то другому, чтобы он сделал это за тебя, – это одно и то же, черт возьми.

Он все еще выглядел растерянным.

– Тебя расстроило именно это? Не то, что у меня есть доказательства, которые могут разрушить твою жизнь? Не то, что я покину этот город и Поппи непременно будет рядом со мной?

– Ты настолько уверен в этом исходе, – сказал я, заставляя себя не думать о том, что Поппи последует за ним, – но забываешь, что это не имеет никакого отношения ни к тебе, ни ко мне, – это ее выбор.

Стерлинг пожал одним плечом, как будто я либо притворялся тупым, либо был намеренно благородным, и у него больше не было на это времени.

– Так в чем же суть дела? – спросил я, убирая снимки в конверт.

– Прости?

– Ты сказал, что хочешь покончить с позерством. – Я швырнул фотографии на скамью рядом с собой и, скрестив руки на груди, выпрямился. Мне было отрадно видеть, что Стерлинг тоже поспешил выпрямиться, как будто ему было неприятно, что у меня имелось некое превосходство – я имею в виду рост. (Хотя очень ужасная, грубая часть меня была до смешного рада узнать, что я у Поппи был самым большим.)

– Да… Что ж, дело вот в чем, святой отец. – Он произнес слово «отец» так, как будто оно было в кавычках. (Я позволил себе еще одну короткую фантазию, в которой я врезал кулаком ему прямо в глаз.) – Я хочу, чтобы Поппи поехала со мной домой, в Нью-Йорк. Хочу, чтобы она была моей.

– Несмотря на то что ты женат.

Он снова одарил меня слегка недоверчивым взглядом, как будто спрашивая: «Ты идиот?» – и мне это было бы неприятно, если бы у меня не было морального превосходства в этом поединке. За исключением… На самом деле я не мог сейчас претендовать на какой-либо уровень моральных ценностей, высоких или низких, верно? Эта мысль безмерно угнетала меня.

К счастью, Стерлинг этого не заметил и продолжил:

– Да, даже несмотря на то что я женат. Брак в моей семье – это не таинство, а списание налогов. И у меня нет намерения ставить юридическое соглашение выше того, чего я хочу от своей жизни. Я никогда не любил свою жену, и она испытывает ко мне те же чувства.

– Но ты любишь Поппи?

Стерлинг поджал губы.

– Любовь и желание по существу являются одним и тем же, – сказал он. – Но откуда такому человеку, как ты, это знать.

– По крайней мере, я уважаю твою честность, – ответил я. – Ты не лжешь себе и, полагаю, не станешь лгать ей.

Неожиданный комплимент, казалось, удивил его, но он быстро пришел в себя.

– Поппи это волнует не так сильно, как она сама об этом думает, – заявил он. – Ты можешь тешить себя иллюзией, что она не вернется ко мне, если я не полюблю ее, но она не такая, как ты. Она разбирается в цифрах, благоразумности, закладных. Я предлагаю ей ту валюту, которая ей знакома: деньги, похоть и безопасность, и именно поэтому я одержу победу.

Я вспомнил о том, как она плакала в кабинке для исповеди о том моменте, когда мы стояли вместе в церкви, омываясь Божьим присутствием. Она не была какой-то там электронной таблицей с раздвинутыми ногами, и Стерлинг идиот, если вырос вместе с ней и умудрился упустить все те глубоко духовные и эмоциональные грани Поппи Дэнфорт.

– Она намного больше, чем это.

– Как мило. Действительно мило. – Стерлинг снова надел свои солнцезащитные очки. – И просто чтобы ты знал: ты совершенно не оправдал моих ожиданий. Я пришел сюда, готовясь встретиться с Александром Борджиа, а вместо этого нашел Артура Димсдейла. Я был готов к грязной борьбе и все же подозреваю, что мне вообще не придется сражаться.

– Это не сражение, – отметил я. – Это человек.

– Это всего лишь женщина, святой отец, – Стерлинг сверкнул белозубой широкой улыбкой, – которая скоро станет моей.

Я промолчал в ответ, хотя каждая нервная клетка кричала: «Ты ошибаешься, ты ошибаешься, ты ошибаешься». Вместо этого я просто наблюдал, как он махнул мне рукой и, засунув руки в карманы, беспечно зашагал к выходу, как будто ничто в мире его не заботило.

XIX

Различие между завистью и ревностью едва уловимо, но ощутимо, если однажды вы познаете вкус и очертания обеих.

Ревность – это желание иметь то, что есть у другого, например, желание иметь такую же машину или дом, как у соседа. (Или желание быть мужчиной, которому принадлежит сердце твоей девушки, а не каким-нибудь привилегированным мудаком, у которого наверняка есть выдвижной ящик для всех его запонок.)

Зависть – это ненависть к тому факту, что у кого-то другого есть то, чего нет у тебя, и ненависть к ним за то, что они это имеют. Она проявляется, например, в желании проколоть шины соседу, потому что он не заслуживает гребаного BMW, и все, мать твою, это знают, и раз уж ты не можешь это иметь, то чертовски несправедливо, что он получает желаемое.

Стерлинг подпадал под последнюю категорию. Дело не в том, что он непременно желал Поппи, возможно, не больше, чем других благ в своей жизни: новый загородный дом, новую яхту, новый зажим для галстуков. Но мысль о том, что она достанется кому-то другому, разъедала его изнутри, как ненасытный паразит одержимости.

Сегодня у меня было много времени подумать об этом, потому что Поппи, очевидно, пропала без вести. Сначала, после ухода Стерлинга, я пытался вести себя хладнокровно, расхаживая по кабинету и названивая ей, затем начал отправлять СМС. Конверт из плотной бумаги, подобно алой букве, прожигал дыру на столе. Что я собирался сказать, если бы она взяла трубку? Я бы просто сообщил ей, что Стерлинг нанес мне визит. Да, еще он следил за нами и шантажировал меня, чтобы я отпустил тебя. Совершенно обычная пятница. Хочешь посмотреть Netflix сегодня вечером?

Но она не отвечала на мои звонки и сообщения, хотя обычно делала это быстро, я провел долгий час, наматывая круги по кабинету. Мне просто стоило пойти к ней домой. Произошедшее было действительно важным, и нам нужно было поговорить об этом прямо сейчас, но слова Милли все еще не выходили у меня из головы, не говоря уже об этом долбаном конверте, лежащем в нескольких дюймах от меня, который являл собой черную дыру, пылающую, как погребальный костер моего бьющегося грешного сердца. Я очень боялся идти к ней домой, но еще больше страшился, что нас поймают… снова.

Потом мне захотелось накричать на себя за то, что я такой слабак. Нам нужно было разобраться во всем, и это было важнее остального. Мне просто нужно было отправиться на очередную пробежку, вот и всё. Все привыкли видеть меня бегающим в любое время дня и ночи, и если бы я случайно пробежал мимо старого дома Андерсонов, никто вообще не счел бы это странным.

Я быстро переоделся во все спортивное, пристегнул телефон к руке и менее чем через две минуты был у дома Поппи. Ее «фиат» стоял на подъездной дорожке, но, когда я проскользнул в сад (снова воздав благодарность за разросшиеся кусты, которые обеспечивали такое отличное укрытие) и постучал в дверь, ответа не последовало. Где, черт возьми, она пропадает? Это было довольно важное дерьмо, а она была недоступна!

Она что, вздремнула? Принимает душ?

Я постучал и стал ждать. Отправил сообщение, постучал и стал ждать. Походил кругами, подождал, постучал еще несколько раз, затем послал все на хрен и отпер дверь ключом, который лежал под бамбуковым горшком.

Как только я вошел внутрь, смог с уверенностью сказать, что она не дремала и не принимала душ. Меня встретила оглушительная тишина, свидетельствующая о том, что дома никого нет, и, конечно же, я заметил, что ее телефон и сумочка исчезли с того места, где они обычно лежали, – с рабочего стола, хотя ключи от машины были все еще там. Значит, она ушла куда-то без ключей. Может, отправилась в центр города пешком, в кофейню или в библиотеку?

Я повернулся, чтобы уйти, и тут одна жуткая мысль вонзилась мне в грудь, как ледяной клинок.

А что, если она сейчас со Стерлингом?

Я практически сполз по стене. Вполне логично. Неужели, я думал, он проделал весь этот путь сюда только для того, чтобы предупредить меня? Что он объявит войну, а затем будет ждать еще несколько дней, чтобы открыть огонь? Нет, скорее всего, покинув церковь, он прямиком направился к Поппи, и пока я как идиот расхаживал по потертому ковру в кабинете, он находился здесь, уговаривая Поппи пойти с ним куда-нибудь. В ресторан. В бар. В какой-нибудь шикарный отель в Канзас-Сити, где он трахнул бы ее у панорамного окна.

Этот ледяной клинок вонзался в меня снова и снова: в горло, спину, сердце. Я даже не стал бороться с двумя драконами-близнецами – ревностью и подозрительностью, пока те обвивали мои ноги, потому что знал без тени сомнения, что был прав. Не существовало других причин, по которым она игнорировала бы мои звонки и сообщения.

Поппи была со Стерлингом. Она проводила время с ним, а не со мной, и я был совершенно бессилен изменить это.

Осознав тот факт, что Поппи весь день не было дома, я забежал в кофейню, библиотеку и винный сад, просто чтобы перепроверить, не пошла ли она поработать куда-нибудь еще. Но нет, ее не было ни в одном из этих мест, и когда я вернулся домой и отстегнул свой «айфон», она по-прежнему не написала и не позвонила.

Зато звонил епископ Бове.

Я не перезвонил ему.

В тот вечер во время встречи молодежной группы я был сам не в себе. Обозленная, рассеянная развалина, но, к счастью, это был вечер игр в Xbox, поэтому мое разочарование и напряжение смешались с такими же чувствами шумных подростков, игравших со мной. И в конце вечера я прочитал краткую и подходящую случаю молитву.

– Боже, псалмопевец говорит нам, что Твое слово – луч света у наших ног. Даже если мы не всегда знаем, куда Ты ведешь нас, Ты обещаешь, что укажешь нам следующий шаг. Пожалуйста, сохрани для нас этот луч горящим, чтобы наш следующий шаг, наш следующий час и наш следующий день были ясными. Аминь.

– Аминь, – пробормотали подростки, а затем разошлись по домам, к своим заботам, которые (для них) были такими же тревожными и напряженными, как и мои. Домашнее задание, влюбленности, черствые родители и грядущий выпускной в школе казались мне такими далекими. Я хорошо помнил эти проблемы, хотя они были сильно омрачены смертью Лиззи. Подростки чувствуют себя иначе, нежели взрослые, они воспринимают все острее и значительно сильнее, не имея еще жизненного опыта, который напоминал бы им, что плохая оценка или неразделенная любовь – это еще не конец жизни.

Но у меня был такой опыт. Так почему же я все еще чувствовал, что могу быть сломлен?

Закончив с молодежной группой, я сидел в своей гостиной с телефоном в руках, размышляя, должен ли перезвонить епископу. Звонил ли он, потому что Милли или Джордан рассказали ему о моих нарушенных обетах? Я задавался вопросом, смогу ли вообще продолжать притворяться, если он еще ничего не знает. А затем я увидел это – присланное в сообщении фото.

Его отправили с неизвестного номера, но как только я открыл сообщение и увидел фотографию Поппи в машине лицом к окну, то сразу понял, чей это номер. Освещение было слабым, как будто тот, кто снимал, не воспользовался вспышкой, и, похоже, снимок был сделан на заднем сиденье, что навело меня на мысль, что у них был личный водитель. Я едва мог разглядеть пряди волос вокруг шеи и ушей, мерцание маленьких бриллиантовых сережек, которые она иногда носила, перламутровый блеск блузки с завязанным бантом.

Стерлинг хотел показать мне, что он был с ней. Я допускал, что это могли быть просто невинный ужин или беседа, но, говоря откровенно, когда это ужин с бывшим был совершенно невинным?

Я пытался проглотить ощущение предательства. Разве я мог претендовать на ее время, если сам мог предложить ей только украденные обрывки своего? Я был не из тех любовников – или кем я ей приходился, – кто хотел, чтобы она отчитывалась за каждую свою минуту, за каждую мысль, в ревнивой надежде, что это сохранит ее верность. Даже если бы у меня было право требовать от нее верности (чего у меня не было, учитывая, что я был по-своему неверен, изменяя ей с церковью), я все равно бы так поступил. Любовь дается свободно и безоговорочно – это известно даже мне.

Кроме того, Стерлинг желал именно этого. Он хотел, чтобы я кипел от злости, чтобы я размышлял о его победе, но я не собирался доставлять ему такое удовольствие и не хотел обижать Поппи, выдвигая обвинения посредством коротких сообщений или голосовой почты.

Разговоры могли подождать до ее возвращения. Это было разумным поступком.

Но, как ни странно, наличие плана действий (или, так сказать, плана бездействия) не помогло. Я пытался смотреть телевизор, читать и даже спать, но в каждой паузе между репликами, в каждом абзаце появлялась эта фотография Поппи и все непрошеные, ужасные образы того, как они со Стерлингом разговаривают, ласкают друг друга и занимаются сексом. В конце концов я махнул на все рукой и спустился в подвал, где поднимал гантели и делал приседания, пока луна не начала садиться. Затем я осушил полстакана виски Macallan 12 и лег спать.

В то утро я проснулся не только с болью в мышцах, но еще и с муками совести, а в телефоне по-прежнему не было пропущенных звонков или сообщений. Я предался тихой фантазии, как брошу его в кастрюлю с кипящей водой или, может быть, засуну в микроволновку (наказывая его за все, что пошло чертовски неправильно за последние двадцать четыре часа), но вместо этого решил оставить его дома, когда отправился готовиться к мессе, а после нее – к блинному завтраку. Утро прошло как в тумане, особенно после того, как Милли рассказала мне о звонке Поппи, сказавшейся больной и предупредившей, что не сможет присутствовать на волонтерской работе (ее слова сопровождались не совсем уничтожающим, но, безусловно, сердитым взглядом, а я, должно быть, выглядел довольно жалко, потому что она смягчилась и перед уходом сдержанно поцеловала меня в щеку).

В субботу после полудня я обнаружил себя совершенно ничего не делающим, но пытающимся отгородиться от своих чувств, и знаете что? Я решил: мне необходимо еще немного поработать.

И выпить. Это тоже.

Наконец-то закончив уборку в церковном подвале, я вернулся домой и увидел, что епископ Бове снова звонил и прислал мне абсолютно непонятное текстовое сообщение, в которое, как я предположил, случайно затесалось несколько смайликов.

Я должен был ему перезвонить.

Но вместо этого я переоделся в спортивные шорты и, схватив полупустую бутылку скотча, поспешно спустился в подвал, где включил Бритни на всю мощность динамиков. Я безжалостно напрягал кричащие мышцы с помощью дополнительных отягощений, еще большего количества приседаний, упражнений на пресс, потягивая виски прямо из бутылки между подходами.

Я собирался пить и потеть до тех пор, пока не забыл бы о существовании Стерлинга. Черт, я бы пил до тех пор, пока не забыл о существовании Поппи.

И я был уже близок к тому. Отжимания в пьяном виде начинали напоминать о том, насколько сильно мое тело не ценило одновременное опьянение и физические нагрузки, а руки практически отказывали, когда музыка резко оборвалась и я услышал свое имя, произнесенное единственным голосом, который я хотел услышать.

Ошарашенный, я встал на колени, когда Поппи подошла ко мне, одетая в ту же светлую блузку с бантом со вчерашней фотографии. Означало ли это, что она провела ночь со Стерлингом? Виски и физическое изнеможение подорвали мой контроль настолько, что мне захотелось спросить – нет, обвинить, – именно об этом.

Но она также встала на колени и без колебаний запустила пальцы в мои потные волосы и наклонила лицо к моему.

В тот момент, когда ее губы коснулись меня, все остальное вспыхнуло и сгорело, как пиробумага, подброшенная в воздух. Я забыл, за что наказывал свое тело, почему пил, почему не мог уснуть прошлой ночью.

Поппи обвила руками мою талию и приоткрыла губы, приглашая в свой рот, и я последовал зову, сплетаясь своим языком с ее и неистово целуя. Обхватил ее за шею сзади, сжимая так, как хотел бы вцепиться в ее преданность и ее время, а другой рукой потянулся под мятую юбку-карандаш и, обнаружив кружево стрингов, отодвинул его в сторону, найдя нежную плоть между ее ног. Без прелюдии или предварительных ласк я проник пальцем в ее тугую и не совсем еще готовую для меня киску, хотя понимал, что она возбуждается все сильнее и сильнее.