Текст книги "Исповедь"
Автор книги: Сьерра Симоне
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)
– Спасибо, – так как прекрасно понимал, какую охрененно серьезную проблему создал для архиепархии, и даже мысль о том, чтобы остаться в духовенстве, сделает все только хуже.
– Поговорим завтра вечером, – предложил епископ. – До тех пор, пожалуйста, не общайся с прессой и даже не выходи в Интернет. Нет смысла усложнять ситуацию, пока мы не решили, какими будут наши дальнейшие действия.
Мы пожелали друг другу спокойной ночи и отключились, затем я допил скотч и провалился в сон без сновидений на жестком, неудобном диване Джордана.
XXIII
Ранним утром следующего дня я отправился на мессу Джордана, посещаемость которой была значительно выше моих. Как только проснулся, я позвонил Милли, чтобы сказать ей, где нахожусь и как со мной связаться. Милли, которая посещала «Реддит» и «Тамблер» намного чаще, чем я, уже знала о фотографиях, но не сказала: «Я же тебе говорила»; в ее голосе не слышалось ненависти, и поэтому у меня сохранялась надежда, что она простила меня в своей ворчливой манере. Также она вызвалась повесить на дверь церкви табличку, в которой говорилось, что часы работы и мессы по будням временно приостановлены. Теперь, позаботившись о своих церковных делах, я мог сосредоточиться на настоящем.
Хотя не удержался и спросил до того, как мы закончили разговор:
– Ты не видела Поппи? – И возненавидел себя за это.
Милли, казалось, все поняла.
– Нет. На самом деле ее машины не было на подъездной дорожке со вчерашнего вечера.
– Хорошо, – устало произнес я, не понимая, что чувствую после этой новости. Я только знал, что она не залатала дыру в моем сердце размером с кратер.
– Святой отец, пожалуйста, береги себя. Несмотря ни на что, приход любит тебя, – сказала Милли, и мне так хотелось, чтобы эти слова были правдой. Но как они могли быть ею после того, как я все разрушил?
* * *
После мессы храм был предоставлен в мое полное распоряжение. Церковь Джордана была старой, ей было более ста лет, и построена почти исключительно из камня и витражного стекла. Здесь не было старого красного ковра, отделки из искусственного дерева. Она была похожа на настоящий древний и гулкий храм, где невидимой дымкой, искрящейся среди стропил, витал Святой Дух.
Поппи здесь понравилось бы.
Я чувствовал пустоту и неуверенность после вчерашних слез, как будто душа вытекла из меня вместе с солеными каплями горя. Я должен был встать на колени, я знал, что должен преклонить колени, закрыть глаза и склонить голову, но вместо этого лег на одну из скамей. Она была сделана из жесткой холодной древесины, но у меня не было больше сил держаться на ногах, поэтому я остался лежать и смотрел невидящим взглядом на спинку скамьи передо мной с ее молитвенниками, визитными карточками и крошечными затупившимися карандашами.
«Господи, скажи, что мне делать».
Наверное, в глубине души я надеялся, что проснусь и все это окажется каким-то ужасным кошмаром, какой-то галлюцинацией, вызванной, чтобы проверить мою веру, но нет, этого не случилось. Вчера я действительно застал Поппи и Стерлинга вместе. Я действительно влюбился только для того, чтобы получить пинком под зад (от той самой женщины, на которой хотел жениться).
«Должен ли я покинуть духовенство и надеяться, что Поппи примет меня обратно? Должен ли попытаться найти ее? Поговорить с ней? И будет ли лучше для церкви, если я останусь? Является ли церковь важнее Поппи?»
Ответа не последовало. Лишь отдаленный гул городского транспорта за стенами церкви и тусклый свет, отражающийся от поверхности деревянной скамьи.
«Не будет даже дуновения от кондиционера для меня сейчас? Невероятно, именно сейчас никакого ответа?»
Я прекрасно понимал, что веду себя как капризный ребенок, но меня это не заботило. Даже Иакову пришлось вырвать свое благословение у Бога, поэтому если мне придется сделать то же самое, я это сделаю.
Вот только я устал и был опустошен. Я не мог продолжать ныть, даже если бы захотел, поэтому мои мысли блуждали, молитвы становились бесцельными, даже бессловесными, поскольку я просто размышлял о том, где оказался. Здесь, в церкви, которая не была моей, одинокий и уязвленный. Своими действиями я причинил вред собственному приходу и предал доверие своего епископа и своих прихожан – то, чего я изо всех сил старался не делать с тех пор, как стал священником.
И потерпел неудачу.
Я потерпел неудачу как священник, как мужчина и как друг.
Уставившись на каменный пол, я медленно моргал в тишине. Нужно ли мне остаться? Будет ли лучшим искуплением то, что я останусь священником? Будет ли так лучше для церкви? Для моей души? Уйти сейчас, не на своих условиях, было похоже на раздражительный акт ненависти к самому себе, на своего рода заявление «я все испортил, поэтому ухожу», и какое бы решение я ни принял о своем будущем, оно не должно было приниматься под действием этих эмоций.
Оно должно было исходить от Бога
К сожалению, сегодня Он, похоже, был не в настроении разговаривать.
Возможно, настоящий вопрос заключался в том, могу ли я по-прежнему представить себе дальнейшую жизнь без духовенства и без Поппи? Я решил оставить свой сан из-за любви к ней, но как только принял это решение, тут же почувствовал, что передо мной открываются все эти другие потенциальные возможности будущего – вдохновляющие, опьяняющие, бодрящие перспективы. Было столько разных способов служить Богу, и что, если все к этому и вело? Не к тому, чтобы свести нас с Поппи вместе, а к тому, чтобы вытолкнуть меня из комфортного пузыря, который я сам для себя создал? Пузырь, в котором я мог сделать не так уж много, и у меня всегда было бы оправдание тому, что я не мечтал о большем и лучшем. Пузырь, в котором было легко поддерживать бездействие и застой во имя смиренного богослужения.
Когда я был моложе, мне стольким хотелось заниматься, такими вещами, как Поппи. Например, длительные миссионерские поездки. Но это стало невозможным, как только я поселился в приходе. Однако будь я свободен, я мог бы бороться с голодом в Эфиопии, или провести лето, преподавая английский язык в Белоруссии, или копать колодцы в Кении. Я мог бы отправиться куда угодно и когда угодно.
С кем угодно.
Ну, не с кем угодно. Потому что, когда я закрывал глаза и представлял пыльные равнины Покота или леса Белоруссии и погружался в бессловесные фантазии о будущем, рядом с собой я представлял только одного человека. Кое-кого невысокого, стройного, с темными волосами и красными губами, кто носил бы вместе со мной воду, а может, это были бы чистые тетради для детей или просто ее солнцезащитные очки, пока мы, взявшись за руки, шли бы на собрание общины. А может, она лежала бы в гамаке надо мной, и я мог бы разглядеть отпечатки его ромбиков на ее коже, или мы вместе делили бы пустую неотапливаемую спальню, свернувшись калачиком на жесткой кровати, как две запятые.
Но куда бы нас ни занесло, мы помогали бы людям. Такими прямыми, физическими – иногда интимными – способами, какими Иисус помогал людям. Исцелял больных своими руками, лечил слепых грязью и слюной. Пачкая руки, покрывая дорожной пылью сандалии. Это было одно из реальных различий между Иисусом и фарисеями, верно? Один вышел к людям, а другие остались дома, споря над пожелтевшими свитками, в то время как их народ подвергался жестокому обращению со стороны независимой империи.
Я вспомнил тот момент, когда решил стать священником, то волнение и обжигающее предвкушение, которые я испытывал. И я чувствовал их сейчас, как прикосновение голубиных крыльев и крещение одновременно, потому что теперь все прояснялось. Не просто прояснялось, а становилось очевидным.
Я сел.
Бог хотел, чтобы я остался в реальном мире и вел обычную жизнь среди Его народа. Возможно, Его планы на Тайлера Белла были более захватывающими и замечательными, чем я когда-либо рассчитывал.
«Это то, чего ты хочешь? – спросил я. – Чтобы я ушел – не ради Поппи, не ради епископа, а ради себя? Ради Тебя?»
И слово прозвучало в моей голове со спокойным, звучным авторитетом.
«Да».
Да.
Пришло время мне остановиться. Пора оставить свою жизнь священника.
Вот ответ, который я хотел услышать, и путь, который искал. Только на самом деле он не был тем, о котором я просил, потому что раньше я задавал неправильный вопрос.
На этот раз не было ничего эффектного: ни горящих кустов, ни покалывающих ощущений, ни лучей солнечного света. Лишь тихий, безмятежный покой и осознание того, что мои ноги теперь ступили на правильный путь. Мне нужно было сделать только первый шаг.
И когда я позвонил епископу позже тем вечером, чтобы сообщить о своем решении, мой новообретенный покой никуда не исчез. Мы оба понимали, что это было правильное решение как для меня, так и для церкви. И вот так моя жизнь священника, отца Тайлера Белла, подошла к тихому и торжественному концу.
* * *
В следующие выходные проходил Ирландский фестиваль, и я уже попрощался со своими прихожанами и собрал свои вещи в доме священника, так что у меня не было причин ехать туда, хотя мне очень не хотелось пропускать начало сбора средств для церкви.
– Боишься, что они забьют тебя камнями? – спросил Шон, когда я сказал, что не собираюсь идти. (Я жил у него, пока не нашел собственное жилье.)
Я покачал головой. На самом деле, несмотря на общенациональный резонанс в социальных сетях, где меня одновременно демонизировали и превратили в нечто вроде знаменитости из-за моей внешности, мои прихожане отреагировали намного лучше, чем я заслуживал. Они сказали мне, что хотят, чтобы я остался, некоторые буквально умоляли меня остаться, другие благодарили за то, что я открыто говорил о насилии. Некоторые просто обнимали и желали мне всего наилучшего. И я давал им честные ответы на любые вопросы, которые они задавали. По крайней мере, они это заслужили – полный и открытый отчет о моих грехах, чтобы не было ни тени сомнения, никакого распускания слухов. Я не хотел, чтобы мой грех запятнал сообщество еще больше, чем это было ранее.
Но в то же время, несмотря на их доброту и любовь, возвращаться туда казалось неразумным. Даже когда я собирал вещи на прошлой неделе, мысли о Поппи не покидали меня, и после того, как мы с отцом погрузили все в фургон, я придумал некое оправдание, сказав, что мне нужно попрощаться еще с несколькими людьми, и отправился к ней домой. Я не знал, что ей скажу, и даже тогда не был уверен, злился ли на нее или отчаянно нуждался в ней, или и то и другое – еще одно предательское чувство, когда только ее тело могло исцелить меня, пусть даже именно оно и причинило мне боль.
Но это не имело значения. Она исчезла, как и все ее вещи: ее «аймак», алкоголь, книги. Я заглянул через окна в пустой дом, прижавшись лицом к стеклу, как ребенок к витрине магазина. У меня возникло нелепое ощущение, что если бы я только мог зайти внутрь, то почувствовал бы себя лучше. Я был бы счастлив всего на минуту.
Руководствуясь рассуждениями наркомана как рациональными, я пошел за запасным ключом на ее заднее крыльцо, но, конечно, его там не было, и все двери были заперты. Я даже попробовал открыть одно из окон, прежде чем наконец взял себя в руки. Она уехала жить к Стерлингу, а я был здесь, меня в любой момент могли арестовать за взлом и незаконное проникновение в дом.
«Черт возьми, держи себя в руках, пока не вернешься домой и не выпьешь», – отчитал я себя, и мне удалось этого добиться. Мы с отцом выгрузили содержимое фургона в их подвал, а затем выпили несколько стаканов виски, не обменявшись ни единым словом. Еще один вид скорби по-ирландски.
Хотя Уэстон теперь вызывал у меня только болезненные воспоминания, я все равно был рад видеть, что после фестиваля Kickstarter сработал именно так, как планировала Поппи: к началу ноября церковь Святой Маргариты собрала почти десять тысяч долларов на реконструкцию.
Было немного больно думать о том, что этот проект, на который я потратил столько времени и энергии, будет передан какому-то другому священнику. И еще слегка раздражало, что многие из этих онлайн-пожертвований поступили от «Тайлереттов», интернет-фан-группы, образовавшейся вскоре после того, как появились фотографии. «Тайлеретты», казалось, больше интересовались рассуждениями о статусе моих отношений или поиском моих фотографий с голым торсом из колледжа, нежели благотворительностью. Но я предполагал, раз все это делалось для общего блага, то все в порядке.
– По крайней мере, ты можешь заполучить киску, когда захочешь, – сказал Шон, через пару недель мы ужинали вечером в его пентхаусе заказанной из ресторана едой.
– Да пошел ты, – ответил я без всякой злости. На самом деле это не имело значения. Была только одна женщина, которую я хотел, и она ушла, и никакое количество интернет-фанаток (и фанатов) не могло этого изменить.
– Умоляю, скажи, что ты не собираешься соблюдать целибат теперь, когда тебя секулировали.
– Секуляризировали, и это не твое собачье дело.
Шон швырнул пакет с соевым соусом мне в голову и, похоже, получил немалое удовольствие от произведенного эффекта, поэтому кинул в меня еще несколько, засранец, а затем надулся, когда я запустил ему в грудь контейнером с кисло-сладким соусом, который оставил розовое пятно на его новенькой рубашке от Hugo Boss.
– Это перебор, придурок, – пробормотал он, тщетно оттирая ткань.
В основном это и была моя жизнь: споры с братом, дерьмовая еда, абсолютное отсутствие представления, что делать дальше. Я постоянно думал о Поппи, независимо от того, изучал ли программы постуниверситетского образования или проводил время с родителями, которые поддерживали меня, но осторожничали. Они как будто боялись, что, если скажут неправильное слово, у меня начнется приступ «вьетнамского синдрома» и я начну ползать по полу с ножом в зубах.
– Они боятся, что ты потеряешь контроль из-за всей этой чепухи в Интернете, и думают, что, возможно, ты подавляешь свои эмоции или что-то в этом роде, – услужливо объяснил Райан, когда подслушал, как я упоминал об этом Эйдену и Шону. – Так что теперь ты знаешь. Поэтому не теряй голову.
«Не теряй голову». Как забавно. Если уж на то пошло, я потихоньку съеживался и превращался в маленького, слабого человечка. Без Поппи я как будто забыл все то, что делало меня Тайлером Беллом. Я тосковал по ней, как человек тоскует по воздуху, непрерывно задыхаясь, и у меня не было сил думать о чем-то еще. Я даже не мог смотреть «Ходячих мертвецов», потому что это напоминало мне о ней.
– Я растерян, – признался я Джордану однажды после Дня благодарения. – Я знаю, что поступил правильно, покинув духовенство, но теперь передо мной так много возможностей, так много мест, куда я мог бы поехать, и столько вещей, которые способен сделать. Как мне понять, что из этого правильно?
– Дело в том, что без нее они все кажутся неправильными?
Я вообще не упоминал при нем о Поппи, поэтому его проницательность меня нервировала, хотя к этому времени я уже должен был привыкнуть.
– Да, – честно ответил я, – я так сильно скучаю по ней, и это невыносимо больно.
– Она пыталась связаться с тобой?
Я опустил взгляд на стол.
– Нет.
Никаких сообщений. Никаких электронных писем. Никаких телефонных звонков. Ничего. Она покончила со мной. Я предполагал, что она видела меня в тот день в своем доме и была в курсе, что я знал о Стерлинге, и это еще больше усугубило ситуацию. Никаких объяснений? Никаких извинений? Никакого притворства с жалкими оправданиями и добрыми пожеланиями на будущее?
Я знал, что Поппи уехала из Уэстона (Милли звонила мне каждую неделю с новостями о церкви и моих бывших прихожанах), но я понятия не имел, куда она уехала, хотя предполагал, что в Нью-Йорк со Стерлингом.
– Думаю, ты должен попытаться найти ее, – сказал Джордан. – Перевернуть эту страницу и жить дальше.
Вот так я и оказался в стрип-клубе с Шоном в декабре того года. Он практически взорвался от радости, когда я попросил его взять меня с собой. А потом не умолкал о том, что мне надо переспать, что и ему тоже надо перепихнуться, а также о том, что мы должны взять еще и Эйдена, но не сегодня вечером, потому что он хотел сосредоточиться на моей игре.
– Я не хочу трахаться со стриптизершей, – запротестовал я в десятитысячный раз, пока мы поднимались на лифте.
– Что, теперь они слишком хороши для тебя? Ты трахал одну всего пару месяцев назад.
Боже, неужели прошло уже два месяца? Казалось, что намного меньше, за исключением случаев, когда я представлял, что минули годы с тех пор, как я в последний раз наслаждался сладостью тела Поппи и ощущал ее горячее тугое влагалище вокруг члена, и в эти моменты я был так болезненно возбужден, что едва мог дышать. К счастью, Шон отчаянно хотел подняться по карьерной лестнице и часто засиживался допоздна, так что большую часть времени пентхаус был в моем распоряжении. Не то чтобы мастурбация помогала – не имело значения, как часто я кончал в кулак, думая о Поппи, боль от потери ее не притуплялась, а яд предательства все еще отравлял мою душу. И все же, изменила она мне или нет, мое тело по-прежнему жаждало ее.
Я все еще ее хотел.
– Это другое, – ответил я Шону, пока мы стояли в лифте, и он пожал плечами. Я знал, что никогда не смогу объяснить ему это, потому что он ни разу не был влюблен. «Киска есть киска», – говорил он всякий раз, когда я пытался заставить его понять, почему не хочу встречаться с какой-нибудь случайной девушкой, которую он знал, да и вообще ни с кем. Что в ней было такого особенного?
В клубе было оживленно – субботний вечер, – и потребовалось всего две порции водки с тоником, чтобы убедить Шона заняться своими делами. Я остался возле бара, потягивая мартини «Бомбей Сапфир» и наблюдая за танцующими девушками на платформе, вспоминая, как Поппи танцевала для меня и только для меня.
Что бы я только не отдал, чтобы вернуть некоторые из тех моментов: Поппи, меня и эту проклятую шелковую вещицу у нее на шее. Со вздохом я поставил бокал. Я пришел сюда не для того, чтобы предаваться воспоминаниям. Я пришел сюда, чтобы узнать, куда уехала Поппи.
Девушка-бармен подошла ко мне, протирая стойку.
– Повторить? – спросила она, указывая на мой «Мартини».
– Нет, спасибо. Вообще-то, я ищу кое-кого.
Она приподняла бровь.
– Танцовщицу? Обычно мы не разглашаем информацию о расписании девушек. – «По соображениям безопасности» – я видел, что она хотела это добавить, но промолчала.
Я даже не мог оскорбиться, потому что знал, как мой вопрос выглядел со стороны.
– По правде говоря, меня не интересует информация о расписании танцовщиц. Я ищу Поппи Дэнфорт… Думаю, она раньше здесь работала.
Глаза девушки расширились от узнавания.
– О боже, ты тот священник, верно?
Я прочистил горло.
– Э-э-э, да. В смысле, технически я больше не священник, но я был им.
Девушка ухмыльнулась.
– То фото, на котором ты играешь во фрисби в колледже, стоит на заставке рабочего стола в компьютере моей сестры. А ты видел мемы «Сексуальный священник»?
К счастью или к сожалению, я видел эти мемы, «Сексуальный священник». Они были сделаны с использованием фотографии, которая раньше была на сайте церкви Святой Маргариты, той самой, которую, как призналась Поппи несколько месяцев назад, она просматривала.
«Я подумала, что, может быть, было бы лучше узнать, как вы выглядите.
И разве это проще?
Не совсем».
Теперь, когда мы выяснили, что я не был каким-то случайным парнем, пристающим к танцовщицам, я попробовал еще раз.
– Ты знаешь, куда уехала Поппи?
Во взгляде девушки появилось сожаление.
– Нет. Она так внезапно подала заявление об увольнении и никому не рассказала о причине или куда направляется, хотя мы все знали о фотографиях, поэтому и предположили, что это как-то связано. Она тебе не сказала?
– Нет, – ответил я и снова взял свой «Мартини». Некоторые истины лучше сочетаются с джином.
Девушка повесила полотенце на ближайший крючок, а затем снова повернулась ко мне.
– Знаешь, я вспомнила, она кое-что оставила здесь, когда пришла за своими вещами. Сейчас принесу.
Я постукивал пальцами по барной стойке из нержавеющей стали, не позволяя себе поверить, что это было что-то важное, например, письмо, оставленное специально для меня, но все равно страстно желая этого. Как она могла уехать просто так, не сказав ни слова?
Неужели все это так мало для нее значило?
Не в первый раз мою грудь сжимало от невыносимой душевной боли. Боли от неразделенной любви, от осознания того, что я любил ее больше, чем она любила меня.
Это то, что Бог чувствует все время?
Какая отрезвляющая мысль.
Девушка-бармен вернулась с толстым белым конвертом. На нем было мое имя, выведенное толстым маркером торопливым почерком. Взяв его в руки, я сразу понял, что внутри, но все равно открыл конверт. Я вытащил четки Лиззи, почувствовав их вес на ладони, и меня окатила очередная волна боли, только на этот раз она была мощнее и безжалостнее.
Я подержал их всего минуту, наблюдая, как крестик бешено вращается в тусклом свете танцпола, а затем поблагодарил бармена, допил остатки напитка и ушел, оставив Шона предаваться стрип-приключениям.
Все было кончено. Собственно говоря, все закончилось в тот момент, когда я увидел, как Стерлинг и Поппи целуются, но почему-то именно сейчас я осознал, что это был ее окончательный сигнал о том, что между нами ничего не осталось. Несмотря на то что я отдал ей четки добровольно, в качестве подарка, мне ни разу не приходила в голову идея вернуть их обратно. Поппи же рассматривала их как своего рода связь, своего рода долг, и она отвергала эту связь точно так же, как отвергла меня.
Да, пришло время смириться с этим.
Все кончено.
