Текст книги "Исповедь"
Автор книги: Сьерра Симоне
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)
XXIV
Хотел бы я сказать, что, покинув клуб, я воспользовался этим новообретенным завершением, чтобы наладить свою жизнь. Хотел бы рассказать вам, что, порхая крыльями, ко мне спустился белый голубь, и небеса разверзлись, и Бог точно указал мне путь: куда идти и что делать.
Больше всего я хотел бы сказать вам, что четки и их скрытое послание исцелили мое разбитое сердце, и я больше не думал ночами о Поппи, не рыскал по Интернету в поисках упоминаний ее имени.
Но это заняло бы намного больше времени. Следующие две недели я провел почти так же, как и две недели раньше, прежде чем получил обратно четки: слушал грустные саундтреки к инди-фильмам и апатично заполнял заявления на всевозможные академические программы, воображая в ярких деталях, чем в этот момент занимается Поппи (и с кем она это делает). Я ходил в церковь Джордана и бормотал себе под нос молитвы во время мессы, постоянно тренировался и сразу же по окончании тренировок сводил все их результаты на нет, поедая дерьмовую еду и напиваясь даже больше, чем мои ирландские братья-холостяки.
Пришло Рождество. За большим семейным ужином у Беллов была семейная традиция озвучивать свои идеальные подарки: повышение по службе, новую машину, отпуск и тому подобное. И пока все за столом по очереди говорили о своих желаниях, я понял, чего хотел больше всего.
– Я хочу заняться чем-нибудь, – сказал я, вспоминая, как лежал на церковной скамье Джордана и фантазировал о далеких берегах и пыльных холмах.
– Так займись, – поддержал меня Эйден. – Ты можешь делать все, что захочешь. У тебя миллион дипломов колледжа.
Два. У меня их два.
– Вот и займусь, – решил я.
– И чем это? – поинтересовалась мама.
– Понятия не имею. Но не здесь.
А две недели спустя я сидел на борту самолета, направляясь в Кению с бессрочной миссией по рытью колодцев в Покоте, впервые не убегая от чего-то, а стремясь к этому.
* * *
Семь месяцев спустя.
– Так ты теперь предпочитаешь стиль бородатого лесоруба?
– Да пошел ты. – Я пихнул свою сумку в грудь Шона, чтобы достать немного денег для торгового автомата в аэропорту. «Доктор Пеппер – источник молодости». Я чуть не заплакал, сделав первый глоток холодного сладкого газированного напитка, который в последний раз пил в аэропорту Найроби.
– А в Африке нет газировки? – спросил Эйден, когда я забрал свою сумку обратно и мы покинули аэропорт.
– Видимо, бритвенных станков там тоже нет, – отметил Шон, протягивая руку и сильно дергая меня за бороду.
Я ударил его кулаком в бицепс, а он взвизгнул, как девчонка.
Да, у меня была довольно длинная борода, а еще темный загар и резко похудевшее тело.
– Больше никаких мальчишеских мышц, – заметил отец, когда я вошел в дверь, и обнял меня. – Вот это заработанные реальным трудом мышцы мужчины.
Мама только поджала губы.
– Ты похож на Чарльтона Хестона в «Десяти заповедях».
Я чувствовал себя немного похожим на Моисея, чужаком среди египтян и мадианитян, чужаком повсюду. Позже той ночью, после самого долгого душа в своей жизни (месяцы одноминутных теплых душей привили мне глубокую любовь к горячей воде), я лег на кровать и вспомнил все. Лица людей, как рабочих, так и сельских жителей, с которыми очень сблизился. Я знал, почему их детей назвали теми или иными именами, знал, что они любят футбол и британскую телепередачу Top Gear, и я знал, кого из мальчиков хотел бы видеть в своей команде, когда мы вечером играли в импровизированное регби. Работа была тяжелой – они строили среднюю школу наряду с улучшенной инфраструктурой водоснабжения, – и дни тянулись долго. Были времена, когда я чувствовал себя ненужным или чрезмерно нужным, порой работа казалась бессмысленной, словно мы спасали «Титаник» банкой из-под кофе, как сказал бы папа. А потом я оправлялся спать с молитвами, кружившимися в голове, и просыпался на следующий день отдохнувшим и преисполненным решимости сделать что-то лучше.
Честно говоря, я бы не уехал оттуда, если бы во время очередного ежемесячного звонка по спутниковой связи мама не рассказала мне об ожидающей меня дома кипе писем о моем зачислении. Я мог буквально выбирать университеты по своему усмотрению и после долгих раздумий решил вернуться домой и получить докторскую степень в Принстоне – не в католической семинарии, но меня это устраивало. Пресвитериане были не так уж плохи.
Я вытащил четки Лиззи из кармана и наблюдал за тем, как вращается крестик в слабом свете городских огней, проникающих через окно. Я взял его с собой в Покот и много раз засыпал, сжимая его в руке, как будто, держась за него, я мог бы удержать кого-то, вот только не знал, с кем я пытался почувствовать близость. Может, с Лиззи или с Богом. Или с Поппи.
Сны начались во вторую ночь моего пребывания там, сначала медленные, предсказуемые. Сны о вздохах и нежностях, сны настолько реальные, что я просыпался с ее запахом в ноздрях и ее вкусом на языке. А потом они превратились в странные зашифрованные видения кущей и хупы, танцевальных туфель и падающих стопок книг. Карие глаза, блестящие от слез, уголки красных губ, опущенные вниз в вечном несчастье.
«Сны из Ветхого Завета, – сказал Джордан, когда я как-то позвонил ему месяц назад. – «И юноши ваши будут видеть видения, и старцы ваши сновидениями вразумляемы будут», – процитировал он.
«И кто я – старец или юноша?» – задавался я вопросом вслух.
Никакие молитвы, никакая тяжелая, изнуряющая работа в течение дня не могли заставить сны исчезнуть. И я понятия не имел, что они означали, за исключением того, что Поппи все еще была глубоко в моем сердце, независимо от того, как сильно я отвлекался в часы бодрствования.
Я хотел увидеть ее снова. И это уже был не обиженный любовник, не гнев и похоть, требующие удовлетворения. Я просто хотел знать, что у нее все хорошо, и хотел вернуть ей четки. Это был подарок, который Поппи должна была сохранить.
Даже если она была с… гребаным… Стерлингом.
Как только у меня возникла эта мысль, от нее стало невозможно избавиться, и поэтому эта идея вошла в мои планы. Я переезжал в Нью-Джерси, а Нью-Йорк был недалеко. Я собирался найти Поппи и вернуть ей четки.
«Вместе с твоим прощением, – раздался тихий голос из ниоткуда у меня в голове. Божий голос. – Она должна знать, что ты простил ее».
Так ли это? Простил ли я ее? Я щелкнул по крестику, чтобы он снова закружился. Полагаю, да. Было больно – слишком больно – думать о ней и Стерлинге вместе, но мой гнев излился в африканскую пыль, излился и окропил землю, как пот, слезы и кровь.
Да, для нас обоих так было бы лучше. Завершение. И, может быть, как только я верну ей четки, сны прекратятся, и я смогу двигаться дальше, устраивая свою жизнь.
На следующий день, мой последний день дома, мама с почти жутким ликованием взялась за ножницы, чтобы подстричь мою бороду.
– Она выглядела не так уж плохо, – пробормотал я, пока мама работала надо мной.
Райан запрыгнул на столешницу, в кои-то веки без своего телефона. Вместо этого он держал в руках пакет с чипсами «Читос».
– Нет, чувак, она действительно ужасна. Если только ты не пытался выглядеть как Рик Граймс.
– А почему бы и нет? Он – мой герой.
Мама хмыкнула.
– Студенты Принстона не выглядят как Пол Баньян, Тайлер. Сиди спокойно… Нет, Райан, он не может есть чипсы, пока я его стригу.
Сунув пачку в мою протянутую руку, Райан спрыгнул вниз, чтобы найти свой телефон.
– Охренеть. Нужно устроить трансляцию, – послышался его голос из комнаты.
Я вздохнул и положил чипсы на стол.
– Я буду скучать по тебе, – сказала мама неожиданно.
– Это всего лишь учеба. Я буду частенько вас навещать.
Она закончила стричь и отложила ножницы в сторону.
– Знаю. Просто все вы, мальчики, остались рядом с домом. Меня избаловало то, что вы все были рядом.
А потом она разрыдалась, потому что мы не все были рядом, не все после смерти Лиззи.
– Мама, – я встал и крепко обнял ее, – я люблю тебя. И это не навсегда. Всего на несколько лет.
Она кивнула мне в грудь, а затем шмыгнула носом и отстранилась.
– Мне грустно, потому что я буду скучать по тебе, но я плачу не потому, что хочу, чтобы ты остался. – Она посмотрела на меня такими же зелеными, как у меня, глазами. – Вы, мальчики, должны жить своей жизнью, не будучи скованными обязательствами или горем. Я рада, что ты делаешь что-то пугающее, что-то новое. Поезжай, создай новые воспоминания и не беспокойся о своей глупой матери здесь, в Канзас-Сити. Со мной все будет в порядке, к тому же у меня все еще есть Шон, Эйден и Райан.
Как бы сильно мне ни хотелось усмехнуться, я сдержался. Шон и Эйден были по-своему внимательны, никогда не пропускали семейный ужин, выкраивали время, чтобы позвонить и написать сообщение в течение недели, и папа был здесь. Тем не менее я волновался.
– Ладно.
– Садись, нужно закончить с этой чудовищной бородой.
Я сидел, думая о том, что оставляю дом позади. Будучи священником, я видел достаточно горя, чтобы понимать, что люди никогда по-настоящему не двигаются дальше, по крайней мере, не так, как того ожидает от них наша культура. Вместо этого у мамы бывали хорошие и плохие дни, времена, когда она возвращалась к своей боли, и времена, когда могла улыбаться и суетиться из-за таких вещей, как борода и стоимость автостраховки Райана.
По большей части, я понимал, что не смог бы пережить ее боль за нее, даже если бы остался здесь. Каждый из нас должен был найти свои собственные способы жить с призраком Лиззи, и мы должны были сделать это в свое время. Мне казалось, что я уже начал, и, возможно, мама тоже.
– А теперь иди побрейся, – приказала она мне, вытирая мне лицо сухим полотенцем и оставляя легкий поцелуй на лбу. – Если только ты не забыл, как это делается.
* * *
Переезд оказался не таким уж и трудным. Я нашел недорогую квартиру не очень далеко от кампуса и использовал свои иссякающие сбережения, чтобы внести депозит. Я был не только студентом, но и ассистентом преподавателя, и стипендии хватало на проживание и питание, даже если бы мне пришлось взять несколько кредитов на обучение. На самом деле мне особо нечего было перевозить, так как вся мебель принадлежала приходскому дому священника, а мои гантели остались в Канзас-Сити. Только одежду, книги, а затем диван и стол, которые я нашел в Craigslist.
Устроившись, я потратил пару дней, пытаясь найти в Интернете новый адрес Поппи, даже хотя бы место работы, но безуспешно. Она была либо очень осторожной, либо залегла на дно, либо оба варианта – последние упоминания о ней, которые я смог найти, относились ко времени ее окончания Дартмута и нескольких танцевальных выступлений в кампусе во время учебы в Университете Канзаса несколько лет назад.
Я не смог найти никаких ее следов и даже дошел до того, что позвонил ее родителям: отцу – по номеру, обнаруженному на сайте его компании, и матери – по номеру ее некоммерческой организации. Но они хорошо охранялись кучей помощников и администраторов, никто из которых, казалось, не был склонен выдавать какую-либо информацию о Поппи или переключать меня на ее родителей. Конечно же, я не мог их винить. Я, вероятно, тоже не стал бы выдавать информацию незнакомому человеку, но все равно это было чертовски неприятно.
Почему ей нужно было уезжать из Уэстона? Почему отдала четки? Может, если бы она этого не сделала, я не был бы так одержим идеей вернуть их ей…
Был один человек, который, как я знал, почти наверняка захотел бы поговорить со мной о Поппи, и мысль о том, чтобы увидеть его снова, наполнила меня огромным отвращением, но другого выбора не было. Семестр должен был скоро начаться, и у меня уже не будет времени шататься по Восточному побережью в поисках моей бывшей… девушки? Любовницы? И я не мог себе представить, что буду заниматься этими идеалистическими, совершенно безнадежными поисками до самого Рождества.
После двухчасовой поездки на автобусах и поездах в разной степени переполненности я оказался в финансовом районе Манхэттена, разглядывая большое сооружение из стали и стекла, принадлежащее семье Хаверфорд. Как только я зашел внутрь, меня сразу окружили мрамор, люди, деловито снующие туда-сюда, и общая атмосфера суеты, которая сохранилась, даже когда лифт доставил меня в центральный офис на шестьдесят этажей выше. Неудивительно, что Поппи выбрала Стерлинга. Я бы никогда не смог предложить ей ничего подобного. У меня не было парка черных автомобилей и портфелей инвестиций, не было империи с мраморным полом. Все, что у меня было, – это колоратка и дом, который по закону мне не принадлежал, а теперь у меня не было даже и их.
Боже, я был таким дураком, думая, что мог бы оставить Поппи Дэнфорт себе. Она вышла из этого мира – конечно, именно сюда она и вернулась.
Секретарь за столом оказалась симпатичной блондинкой, и мой внутренний мудак задавался вопросом, переспал ли Стерлинг и с ней тоже, была ли его жизнь просто парадом денег и измен без каких-либо последствий, без единой заботы, за исключением того, как ему получить желаемое.
– Э-э-э, привет, – поздоровался я, подходя к ее столу. – Могу я увидеть мистера Хаверфорда?
Она даже не удосужилась оторвать взгляд от экрана компьютера.
– У вас назначена встреча?
– Боюсь, что нет, – ответил я.
– Никто не может попасть к нему без предварительной… – ее голос затих, когда она посмотрела на меня, а затем ее глаза расширились. – Бог ты мой, вы же тот парень из мема «Сексуальный священник»!
Вздох.
– Да, это я.
Она заговорщически понизила голос.
– Я слежу за кучей аккаунтов фанатов «Тайлереттов». Это правда, что вы уезжали жить в Африку? Вы скрывались? В Entertainment Tonight говорили, что вы прячетесь.
– Это была волонтерская поездка, – сказал я. – Рытье колодцев. – Хотя отсутствие Интернета в Покоте определенно стало большим бонусом.
Издав пронзительный «ах», девушка уставилась на меня своими большими карими глазами, внезапно став очень юной.
– Вы отправились помогать людям? Это так мило!
Она прикусила губу и оглядела пустую приемную.
– Знаете, мистер Хаверфорд никогда не следит за своим расписанием. Он даже не узнает, есть ли вы в списках. – Несколько нажатий клавиш. – И теперь вы официально значитесь в списке встреч.
– Ого, спасибо, – сказал я, испытывая благодарность, по крайне мере, до тех пор пока она не протянула мне визитную карточку с номером, нацарапанным на обороте.
– Это мой номер телефона, – сказала она немного застенчиво. – На случай, если вам когда-нибудь снова захочется нарушить свои обеты.
Еще один вздох.
– Спасибо, – поблагодарил я настолько вежливо, насколько мог. Казалось, не было особого смысла объяснять ей мое нынешнее неклерикальное положение или что была только одна причина, по которой я нарушил свои обеты, и эта причина заключалась в том, почему я вообще пришел сюда, в цитадель моего врага.
– Мы можем сделать селфи? – И, прежде чем я успел ответить, она вскочила и оказалась по другую сторону стола, встав рядом со мной и вытянув телефон перед нами.
– Улыбочку, – сказала она, прижимаясь ко мне, ее светловолосая головка легла на мое плечо, и я послушно улыбнулся, в то же время осознавая, как глубоко Поппи засела в моем организме. Ко мне прижалась стройная блондинка, теплая и желающая, а я лишь хотел отодвинуться от нее. Я бы предпочел оказаться в соседней комнате и спорить со Стерлингом, чем терпеть заигрывания этой девушки. Шону было бы стыдно за меня.
– Вы можете зайти сейчас, если хотите. У него перерыв между приемами, – прошептала она все так же заговорщически, пока что-то быстро набирала на телефоне и размещала наше селфи в Интернете.
Офис Стерлинга был таким же впечатляющим, как и все остальное здание: головокружительные виды, массивный письменный стол, небольшой бар, наполненный дорогим виски. И сам Стерлинг, восседающий, как король, на своем троне, подписывающий стопку бумаг с напечатанным мелким шрифтом текстом.
Он поднял глаза, явно ожидая увидеть кого-то из своих сотрудников, но увидел меня и открыл рот от удивления. Я думал, что он разозлится или начнет ликовать, а возможно, попросит меня уйти, – но я никак не ожидал, что он встанет, подойдет ко мне и протянет руку для пожатия, как будто мы старые деловые партнеры.
Я проигнорировал его руку. Может, я и был священником, но даже у меня есть свои пределы.
Однако моя грубость, похоже, нисколько его не беспокоила.
– Тайлер Белл… прости, отец Белл, – воскликнул он, отстраняясь, чтобы посмотреть мне в лицо. – Как ты поживаешь, черт тебя побери?
Я потер затылок, чувствуя себя не в своей тарелке. По дороге сюда я готовился ко всем возможным проявлениям его мудацкого поведения, но ни разу не подумал, что Стерлинг может быть, э-э-э, дружелюбным.
– На самом деле я больше не отец. Я покинул духовенство.
Стерлинг ухмыльнулся.
– Надеюсь, это произошло не из-за тех фотографий. Честно говоря, я чувствовал себя немного скверно после того, как опубликовал их. Хочешь чего-нибудь выпить? У меня есть изумительный виски Lagavulin 21.
«Э-э-э…»
– Конечно.
Стерлинг подошел к бару, и хоть мне и было ненавистно признавать, но сейчас, когда он больше не считал меня своим врагом, я мог видеть то, что когда-то видела в нем Поппи. В его манерах была особая харизма в сочетании с особой искушенностью, которая, когда вы просто находились рядом, заставляла вас ощущать себя тоже искушенным.
– Ну, полагаю, ты пришел позлорадствовать, чего я, признаю, заслуживаю. Я буду мужиком. – Он откупорил бутылку виски и налил нам обоим хорошую порцию. Затем подошел ко мне и протянул один из стаканов. – Я удивлен, что ты не пришел раньше.
Я буквально понятия не имел, о чем он, черт возьми, говорит, и сделал глоток виски, чтобы скрыть свое замешательство.
Стерлинг облокотился на край стола, взбалтывая виски умелым движением руки.
– Как она?
Он говорил о Поппи? Не может быть, ведь он же жил с Поппи, и все же она была единственной, кто нас связывал.
– На самом деле я пришел сюда, чтобы задать тебе тот же вопрос.
Стерлинг поднял брови.
– Так вы двое… – он указал на меня своим бокалом, – вы не вместе?
Я прищурился.
– Я думал, вы живете вместе.
Вспышка боли – настоящей боли, а не разочарования или гнева – отразилась на его лице.
– Нет, мы не… мы не вместе. Как оказалось, мои ожидания не оправдались.
Я поймал себя на том, что, как бы смешно это ни звучало, испытываю к нему жалость. Тут его слова начали по-настоящему доходить до меня, и маленький цветок надежды расцвел в моей груди…
– Но я видел, как вы целовались.
Он нахмурился.
– Правда? А, это, должно быть, было в ее доме.
– В тот день, когда ты опубликовал те фотографии.
– Знаешь, я ведь и правда сожалею об этом.
Да-да-да. Почти дела минувших дней, но меня гораздо больше интересовало, как они перешли от поцелуев в ее спальне к тому, что сейчас не были вместе. Мне нужно было подавить эту надежду, пока она не пустила корни в сердце, но я не мог заставить себя. Хотя, если она не была со Стерлингом, тогда почему не попыталась связаться со мной?
«По одному вопросу за раз», – наставлял я себя.
Стерлинг, должно быть, понял, о чем я думаю, потому что сделал глоток, а затем поставил стакан на стол и объяснил:
– Мне надоело ждать, и в тот день я приехал в эту чертову дыру, без обид, и сказал ей, что опубликую фотографии, если она не пообещает быть со мной. Она стояла у окна, а потом внезапно затащила меня в спальню и сорвала с меня пиджак. Я поцеловал ее, думая, что она именно этого и хотела. Но нет. После одного поцелуя она оттолкнула меня и выгнала вон. – То, как он потер челюсть в этот момент, заставило меня задуматься, означало ли «выгнала вон» то, что она врезала ему по челюсти. Я очень на это надеялся. – Я был взбешен и опубликовал те снимки… Думаю, это понятно, учитывая обстоятельства.
Я сел на ближайший стул, уставившись на виски в руке и пытаясь разобраться, что все это значит.
– Вы поцеловались только один раз? Она не уехала из Миссури, чтобы быть с тобой?
– Очевидно же, что нет, – ответил он. – Я предположил, что она сразу же побежала к тебе.
– Нет, она этого не сделала.
– Ох, не повезло тебе, старина, – сочувственно произнес он.
Я пытался переварить эту информацию. Поппи только раз поцеловала Стерлинга, а затем потребовала, чтобы он ушел. Стерлинг либо ужасно целовался, либо она вообще не хотела быть с ним. Но если она не хотела быть с ним, тогда почему не осталась со мной? И после тех фотографий, после того как я покинул духовенство, она ни разу не попыталась связаться со мной. Я полагал, что причиной тому были их со Стерлингом отношения, но теперь, когда я узнал правду, это задело гораздо сильнее. Она могла бы, по крайней мере, попрощаться, или извиниться, или еще что-нибудь, да что угодно.
Сердце скрутило, словно потрепанную мочалку, которую все еще выжимают. «Четки, – напомнил я себе. – Нужно вернуть ей четки и даровать ей свое прощение. Но ты не сможешь простить ее, если тебе горько из-за того, что произошло».
К тому же она не была со Стерлингом. И это служило небольшим утешением.
– Знаешь, где она сейчас? – спросил я. – Я хочу поговорить с ней.
Конечно, он знал. Стерлинг вернулся к столу, нашел телефон, и через несколько секунд у меня в руках был клочок бумаги, на котором аккуратным печатным почерком был написан адрес.
– Я перестал следить за ней в прошлом году, но это собственность, которую Фонд искусств Дэнфорта приобрел вскоре после того, как я вернулся домой. Это танцевальная студия здесь, в Нью-Йорке.
Я изучил адрес, затем поднял на него глаза.
– Спасибо. – И я не кривил душой.
Стерлинг пожал плечами, а затем осушил остатки своего бокала.
– Нет проблем.
По какой-то причине я протянул руку, чувствуя себя немного неловко из-за того, что проигнорировал его ранее. Он ответил коротким, но вежливым рукопожатием. Передо мной стоял человек, который разрушил мою карьеру, который, как я полагал, отобрал у меня мою Поппи, но теперь я уходил без капли ненависти или недоброжелательности, и дело было не только в виски за полторы тысячи долларов.
Дело было в том, что я простил его. И потому что я собирался выйти за эту дверь, найти Поппи, вернуть четки и наконец двигаться дальше в своей жизни.
