Текст книги "Исповедь"

Автор книги: Сьерра Симоне

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

– Встань и повернись, – приказал я, и она сразу же подчинилась. Одного взгляда на ее лицо было достаточно, чтобы кончить, потому что она выглядела так, словно была готова на все что угодно, лишь бы ее трахнули прямо сейчас, и у меня в голове было полно идей, что она могла бы сделать.

Но сначала я развязал ей запястья, поцеловав слабые бороздки, оставленные веревкой, а затем потянулся за спину и расстегнул молнию на платье. Оно упало к ногам, оставив Поппи полностью обнаженной, за исключением туфель на шпильках. С минуту я просто любовался ею: налитой упругой грудью, довольно большой, чтобы можно было сжать в ладони, и достаточно маленькой, чтобы поддерживать свою форму; ее мягким и слегка округлым животом. Ее бедрами, которые просто молили о том, чтобы в них впились пальцами. Ее гладко выбритой киской и неотразимым изгибом попки.

– Я только что поняла, что ты без своего… – Она жестом указала на свое горло.

– Выходной, – ответил я хриплым голосом. Я потянулся и схватил футболку сзади за воротник, стянув ее через голову и наслаждаясь тем, как губы Поппи приоткрылись, а рука скользнула ко рту, когда она уставилась на меня. Я расстегнул ремень, вытащил его из петель джинсов и бросил на пол. Затем скинул ботинки и снял джинсы.

Обычно я любил оставаться хотя бы частично одетым во время секса, но мне хотелось преподнести ей свою наготу в качестве подарка. И как бы эгоистично это ни выглядело, я хотел почувствовать каждый дюйм ее кожи на своей. Впервые за три года я собирался трахнуться и не желал ничего упускать.

– Подойди, – велел я, – и встань на колени.

Она так и сделала, опустившись передо мной на колени и скрестив лодыжки позади себя, дразня меня этими каблуками. Теперь ее дыхание было достаточно громким.

– Сними их, – сказал я, дернув подбородком вниз, на свои черные боксеры. Поппи нетерпеливо стянула их вниз по бедрам, и я застонал, когда мой эрегированный член наконец оказался на свободе.

Она прижалась мягкими красными губами к шелковистой коже члена.

– Позволь мне отсосать у тебя, – выдохнула она, подняв на меня глаза. – Позволь доставить тебе удовольствие.

Я провел большим пальцем по ее нижней губе, оттянув ее вниз, чтобы шире раскрыть ей рот.

– Не двигайся, – приказал я ей, а затем направил член в ее ждущий рот.

Святое дерьмо.

Мать твою, какое блаженство.

Прошло не так много времени с той субботы, но все же я забыл, что рот этой женщины был подобен воротам в рай, теплым и влажным, с этим порхающим языком, ласкающим мой возбужденный член.

Я запустил руки в ее волосы, растрепав очаровательную укладку, а затем медленно отстранился, наслаждаясь каждой секундой, пока ее губы и язык касались моей кожи. А затем я скользнул внутрь снова, на этот раз менее нежно, мой взгляд метался от ее губ к каблукам, к тому, как ее рука обводила клитор, пока я медленно трахал ее рот.

Поппи смотрела мне прямо в глаза из-под своих длинных темных ресниц, и я вспомнил о всех тех моментах, когда они чертовски отвлекали меня, и сколько раз я мечтал о том, чтобы оттрахать ее до потери сознания (а потом отшлепать ее сладкую попку за то, что она сводила меня с ума).

Я крепче вцепился ей в волосы. Мне хотелось взять ее более грубо, увидеть слезы в ее глазах, вколачиваться в нее, пока не достиг бы того момента, когда смог бы едва сдерживаться, чтобы не выстрелить ей в горло.

– Готова? – прошептал я, по-прежнему желая соблюдать осторожность и получить согласие.

А затем она раздраженно застонала, как будто злилась, что я снова спрашиваю.

– Плохой ягненок, – сказал я и с силой толкнулся ей в рот. Я слышал, как она начала давиться, когда мой ствол уткнулся в заднюю стенку ее горла, но я дал ей всего минуту, прежде чем толкнулся снова и еще раз. Я знал, что член длиннее и шире, чем у большинства мужчин, что его труднее принять, но не собирался давать ей поблажку, только если она сама об этом не попросит, особенно после ее выходки.

– Тебе нравится быть плохой? Нравится, когда я наказываю тебя?

Ей удалось кивнуть, она смотрела на меня слезящимися глазами с таким честным, не вызывающим сомнения взглядом, и я знал, что это правда.

– Ты сведешь меня с ума, – выругался я.

Она улыбнулась вокруг моего члена, и, черт возьми, я должен был быть прощен за все эти грехи, потому что сам святой Пётр не смог бы отказать себе в этой женщине. Я толкнулся в ее рот еще несколько раз, до тех пор пока не почувствовал знакомое напряжение в животе, а затем отстранился от ее губ, тяжело дыша и едва сдерживаясь, чтобы не кончить на это великолепное лицо.

Вместо этого я вытер большим пальцем потекшую от слез тушь под глазами Поппи. Слегка размазанную помаду я оставил как было.

На самом деле ее размазанная помада так и манила, чтобы я целовал, покусывал и ласкал ее рот, что я и сделал, когда поднял Поппи на ноги и повел к алтарю. Ее губы были припухшими от моего напора и в то же время такими податливыми моему поцелую, такими восхитительно мягкими. Я застонал ей в рот, когда она провела по моему языку своим, и впился в ее губы еще сильнее. Я практически обезумел и едва мог дышать из-за поцелуя этой женщины.

Я опустил ее на алтарь, но не прервал поцелуя, поглаживая ее грудь и бедра. Остановиться, черт возьми, было почти невозможно, но я достиг того момента, когда мало что еще имело значение, за исключением обладания ею, и поэтому я отстранился.

– Ложись на спину, – велел я, прервав поцелуй и придерживая ее затылок рукой, чтобы она случайно не ударилась.

Алтарь был длинным, а Поппи – невысокой женщиной, и поэтому смогла удобно устроиться, даже оставив свободное пространство. Я провел рукой по ее животу, обходя сзади и встав лицом к святилищу, как будто начинал обряд причастия. Только вместо тела и крови Христовых передо мной была распростерта Поппи Дэнфорт.

Я провел кончиком носа по ее подбородку намеренно медленно и вниз, поперек ее тела, наслаждаясь тем, с какой жаждой она выгибалась и льнула к моим прикосновениям. Она была для меня изысканным угощением – плавные изгибы и округлые очертания, – первым, таким необходимым, глотком воздуха после всплытия на поверхность воды, и мне было наплевать на все грехи, которые сейчас совершал, я собирался наслаждаться каждой минутой.

Я прикусил внутреннюю сторону ее бедра. Обвел языком каждый дюйм ее киски. Сжимал ее грудь грубыми руками, пока она не захныкала, слегка прикусил впадинку ее пупка и пососал каждый сосок, пока она не начала извиваться на алтаре. Я брал от нее поцелуи, вместо того чтобы делиться ими с ней. Я скользнул пальцами во влагалище не для того, чтобы доставить удовольствие, а для того, чтобы насладиться ощущением гладкости под подушечками пальцев.

Я знал, что она получала от всего этого удовольствие, и пока Поппи была со мной, я действительно хотел доводить ее до множественных оргазмов. Но этот момент, когда я щупал, сжимал, вдыхал ее запах и питался ее вздохами, – это было для меня.

И после того, как я закончил получать то, что хотел, когда был так возбужден, что перестал ясно мыслить, я взобрался к ней на алтарь и опустился на колени между ее раздвинутых ног.

Я подождал буквально мгновение, что громоподобный голос Божий раздастся сверху, ждал небесного вмешательства, как тогда, когда Авраам связал своего единственного ребенка и приготовил его к жертвоприношению. Но этого так и не произошло. Была только Поппи, ее грудь судорожно вздымалась.

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… – шептала она.

Я не знал, как кто-то мог так бессердечно отказаться от Поппи, как будто она была рядовой женщиной, которая всегда этого хотела, как будто она была не более чем шлюха, рожденная в теле дебютантки. Потому что прямо сейчас, когда ее глаза потемнели от страсти, а кожа раскраснелась от возбуждения, она была самым святым существом, которое я когда-либо видел. Чудо, обретшее плоть, ожидающее, когда моя плоть соединится с ним.

– Ты поистине прекрасна, – произнес я, проводя пальцем по ее подбородку. А потом потянулся к ее руке, переплел свои пальцы с ее. – Что бы ни случилось после этого, я лишь хочу, чтобы ты знала, что оно того стоило. Ты того стоила. Ты стоила всего.

Поппи открыла рот, а затем снова закрыла его, как будто не могла найти нужных слов. Одинокая слеза скатилась из уголка ее глаза, и я наклонился над ней, чтобы смахнуть ее поцелуем.

– Тайлер… – начала она, но я перебил ее поцелуем.

– Просто слушай, – сказал я, опускаясь между ее ног. Поппи задрожала, когда я прижался головкой члена к ее входу.

– Это, – продолжил я и частично толкнулся в нее, едва способный дышать, настолько тугой она была. – Это твое тело.

Я наклонил голову и прикусил зубами нежную кожу ее шеи.

– Это твоя кровь, – прошептал я ей на ухо.

Я толкнулся в нее полностью, и она вскрикнула, выгнув спину над алтарем.

– Это ты, – сказал я ей и пустой церкви. – Это ты, отдавшаяся мне.

После этого мы замерли, впитывая новое ощущение друг друга, ощущение моих бедер, прижатых к ее мягкости, ощущение ее тугих мышц вокруг меня. Я боялся, что кончу прямо вот так, просто находясь внутри.

Но потом я заметил, что она прикусила губу и прерывисто дышит, и понял, что Поппи приспосабливается к моему размеру. Она едва могла принять мою длину, и, что еще хуже, именно из-за этого мне было так чертовски хорошо.

Боже, я был таким мудаком. Я недостаточно подготовил ее и в какой-то степени считал это безумно сексуальным, настолько, что едва мог позаботиться о ней, как подобает хорошему мужчине. Мне пришлось наклониться и несколько раз укусить ее за шею и плечи, чтобы заставить себя оставаться неподвижным. Все, что я хотел сделать, – это вколачиваться в нее, как будто она была секс-куклой, вколачиваться в нее так, как будто ничего не существовало, кроме ее киски.

Но нет, не таким должен был быть наш первый раз. Я говорил ей, что хочу быть грубым, и умирал от желания взять ее жестко, но это могло стать перебором, и я не мог вынести такого обращения со своим ягненком.

Наконец, немного овладев собой, я наполовину вышел и протянул руку вниз, чтобы потереть ее клитор. Я подумал, что доведу ее до оргазма, а затем сам кончу другим способом, который не причинил бы ей боли. Она схватила меня за руку.

– Не надо, – попросила она. – Перестань быть хорошим парнем. Я сказала тебе о своем желании. А теперь дай мне это.

– Но я хочу, чтобы ты этим тоже наслаждалась.

– Так и будет, – заверила Поппи, глядя на меня широко раскрытыми, пылающими глазами. – Дай мне то, чего я хочу, Тайлер. Я хочу этого. Пожалуйста.

Мой член дернулся, я застонал от ее слов и медленно погрузился обратно в нее. Бедра и руки дрожали от подавляемого желания, но я не мог быть таким парнем, не хотел быть тем, кто использует женщину для утоления своей нужды и не доставляет при этом ей удовольствия. Она сказала, что хочет этого, и я знаю, что спросил и получил разрешение, но все равно она не знала, каким грубым я мог быть, на что я был способен.

Она обвила руками мою шею и приподнялась, чтобы прошептать мне на ухо:

– Как я могу подтолкнуть тебя к краю? Хм-м-м? – Она изогнулась подо мной, заставив меня втянуть воздух, потому что это неожиданное движение вызвало слишком интенсивные ощущения. – Как я могу убедить тебя быть со мной жестким? Вот черт. Я вижу, что ты этого хочешь, – продолжила она, мурлыча мне на ухо. – Чувствую, как ты дрожишь. Сделай это. Просто выйди, а затем толкнись обратно. Разве это не приятно?

Черт возьми, еще как. Я испытывал истинное блаженство, поэтому закрывал глаза и, медленно и прерывисто дыша, делал так снова и снова. Каждый раз, входя, я прижимался к клитору, затем не спеша выходил, стараясь провести по ее точке G. Некий галантный голос велел мне убедиться, что она кончит, остальная часть меня боролась с этим голосом и умоляла бездумно трахать ее.

– Где тот мужчина, который отшлепал меня? – спросила она. – Где тот мужчина, который трахал меня в рот до тех пор, пока мои глаза не заслезились?

Я открыл глаза, встретившись с ее взглядом.

– Не хочу причинять тебе боль, – ответил я хриплым от напряжения голосом. – Ты мне слишком дорога.

– Тайлер, – взмолилась она, – ты уже проделывал это со мной раньше.

– Не так.

– Посмотри, – потребовала она. – Посмотри вниз, на наши тела.

Я так и сделал, выйдя из нее практически до конца, но это было ошибкой, потому что вид наших соединенных тел был настолько возбуждающим и первобытным, что спину будто опалило огнем, и я даже не знал, что это было: похоть, любовь, биология или судьба, – но моя попытка проявить благородство потерпела крах, а внутренний зверь вырвался наружу.

– Прости меня, – пробормотал я и с силой толкнулся обратно. Поппи застонала от удивления, а затем я лег на нее, удерживая свой вес только на предплечьях, наши животы соприкасались, а мои бедра не давали ей пошевелиться. Удерживая ее таким образом на месте, я вколачивался в нее снова и снова, погружаясь в эту бархатную киску.

– Больше, – простонала она, и я подчинился.

Я слышал, как ее туфли упали на пол, и напрестольная пелена соскальзывала, пока я вбивался в Поппи со всей силы, но мне было все равно. Я забылся в себе, забылся в ней, отключился от всего мира, за исключением ее бормотания, пронзительных всхлипов мне в ухо и влажной киски подо мной.

Это было прекрасно, я трахал это совершенство, и мне было наплевать на все остальное, кроме этого момента, моего члена и спермы, которой я хотел наполнить эту женщину. И почему, черт возьми, дорога в ад казалась такой охрененно приятной?

Я даже не знаю, что именно говорил, пока неистово овладевал ею: «Иисус, пожалуйста», и «прости меня», и «ты такая тугая», и «я должен, я должен, я должен».

И она тоже произносила в ответ слова, которые сопровождались вздохами и стонами: «Вот так», «сильнее» и «близко, я уже близко».

Глубже, я должен был проникнуть глубже, хотя понимал, что физически это уже было невозможно, и тогда я завладел ее ртом, целуя Поппи неистово, яростно и благоговейно. Мы оба едва могли дышать, но отказывались останавливаться, и я трахал ее все это время, чувствуя, как она напрягается, извивается и наконец кончает подо мной. Она дернулась, вскрикнув, оставляя ногтями красные болезненные царапины у меня на спине, и мы вместе пережили ее оргазм, потому что она была дикой, одержимой женщиной, которая походила на тигрицу, но я продолжал вколачиваться в нее и целовать, все быстрее приближаясь к оргазму, а затем вонзился в последний раз и кончил.

Я кончил мучительно.

Каждое подергивание члена было подобно биению сердца, и каждая мышца, напрягающаяся и сокращающаяся, была подобна удару под дых. Я был обнажен с этой женщиной во всех смыслах: мои нервы оголены, сердце открыто нараспашку. Я словно действовал под влиянием высших сил, вколачиваясь в нее и наполняя ее спермой, которая теперь просочилась на белую алтарную ткань. И да, вот почему церковь хотела, чтобы брак и секс шли рука об руку, потому что прямо сейчас я чувствовал себя женатым на ней настолько, насколько мужчина может быть женат на женщине.

Я сделал несколько последних толчков, отдавая от своего экстаза и от себя самого все до последней капли, а затем приподнялся на руках, чтобы посмотреть на Поппи сверху вниз.

Она пресыщенно улыбнулась и произнесла:

– Аминь.

XIII

Я зашел в ризницу и вернулся с маленьким прямоугольником белой ткани. Обычно им протирали чашу для причастия после каждого глотка вина.

Сегодня вечером я использовал его, чтобы вытереть Поппи.

Можно подумать, что занятие сексом на алтаре в моей церкви, использование священных предметов, обычно предназначенных для ритуалов высшего порядка, означало, что я не воспринимал свою веру всерьез, что я опустился до святотатства, но это было не так. Или, по крайней мере, не совсем так. Я не мог это объяснить, но казалось, что каким-то образом все это было свято: алтарь, мощи внутри него и мы на нем сверху. Я знал, что за пределами этого момента меня будет мучить чувство вины, что будут определенные последствия, воспоминания о Лиззи и обо всем том, за что я хотел бороться.

Но прямо сейчас, с запахом Поппи на моей коже, с ее вкусом на моих губах, я чувствовал только связь, любовь и обещание чего-то яркого и красочного.

Закончив вытирать Поппи, я завернул ее в напрестольную пелену, бережно отнес к краю лестницы и сел. Я сжал ее в объятиях, касаясь губами волос и век, бормоча слова, которые, я считал, она должна услышать: какая она красивая, сногсшибательная и совершенная.

Я хотел сказать, что сожалею, даже если мой разум и душа все еще пребывали в ослепительном изумлении от всего произошедшего, поэтому я не был уверен, сожалею ли о том, что потерял контроль и был так груб с ней, или мне жаль, что у нас вообще был секс.

Вот только я не сожалел. Потому что этот момент был дороже, чем преображающий секс, случившийся с нами, и ради него стоило согрешить. Этот момент, когда она свернулась калачиком в моих объятиях, положив голову мне на грудь и удовлетворенно дыша, когда напрестольная пелена покрывала ее длинными, ниспадающими складками, но местами все же проглядывали полоски бледной кожи.

Поппи скользнула пальцами вверх по моей груди, задержавшись на ключице, и я обнял ее крепче, словно желая, чтобы она растворилась на моей коже и проникла прямо в душу.

– Ты нарушил свой обет, – наконец произнесла она.

Я посмотрел на нее, она была немного сонной и в то же время грустной. Я прижался губами к ее лбу.

– Знаю, – в конце концов ответил я. – Я знаю.

– Что теперь будет?

– А что ты хочешь, чтобы произошло?

Поппи моргнула, подняв на меня взгляд.

– Хочу трахнуться с тобой снова.

– Прямо сейчас? – засмеялся я.

– Да, прямо сейчас.

Она развернулась в моих руках и устроилась на моих коленях. Всего одного страстного поцелуя хватило, чтобы я снова стал твердым. Я приподнял ее и направил член к ее влагалищу, тихо постанывая ей в шею, когда она опустилась на меня.

Знакомые ощущения снова накрыли меня. Тепло и влажность. Ее попка на моих бедрах. Ее грудь возле моих губ.

– Что ты хочешь, чтобы произошло дальше, Тайлер? – спросила она, и я не мог поверить, что она интересовалась этим сейчас, когда оседлала меня, но потом, пытаясь ей ответить, я понял причину. Она хотела, чтобы я потерял бдительность, чтобы был честным и откровенным, и в данный момент я, возможно, не мог быть каким-то другим.

– Я не хочу, чтобы мы останавливались, – признался я. Она двигала бедрами вперед-назад, а я прижался лицом к ее груди, чувствуя приближение своего оргазма, эта волна нарастающего блаженства поднималась слишком быстро, даже стремительно. – Чувствую, что я…

Но я не мог произнести эти слова. Даже сейчас, когда был полностью в ее власти. Это просто было слишком рано, не говоря уже о том, что нелепо.

Пастырям не позволено влюбляться.

Мне не разрешалось влюбляться.

Поппи зарылась пальцами в мои волосы и откинула мою голову назад, чтобы посмотреть на меня.

– Я скажу это, если ты не хочешь, – предупредила она.

– Поппи…

– Я хочу знать о тебе все. Хочу знать твое мнение о политике, хочу, чтобы ты читал мне Святое Писание, хочу вести с тобой беседы на латыни. Хочу трахаться с тобой каждый день. Я постоянно фантазирую о том, как мы будем жить вместе, проживая каждое мгновение рядом друг с другом. Что это, Тайлер, если не…

Я зажал ей рот рукой и, в одно мгновение перевернув ее на спину, толкнулся в нее.

– Не говори этого, – велел я ей. – Пока нет.

– Почему? – прошептала она, в ее широко распахнутых глазах читалась боль. – Почему нет?

– Потому что, как только ты произнесешь эти слова, как только я произнесу их, все изменится.

– А разве уже не изменилось?

Она была права. Все изменилось в тот момент, когда я поцеловал ее в присутствии Бога. Все изменилось, когда я нагнул ее над церковным роялем. Возможно, все уже изменилось в тот момент, когда она вошла в мою исповедальню.

Но если я любил ее… если она любила меня… что это значило для всей моей работы здесь? Я не мог завести тайный роман и продолжать бороться против сексуальной безнравственности среди духовенства, но если бы я отказался от своего призвания, то вообще потерял бы возможность участвовать в этой борьбе. Я потерял бы того человека, которым являлся.

Единственная альтернатива – это потерять Поппи, а я еще не был готов к этому. Поэтому вместо ответа на ее вопрос я перевернул ее на живот и вошел в нее сзади, скользнув рукой по бедру к клитору. Хватило всего трех-четырех поглаживаний, и она оказалась на самом пике, как я и предполагал. Чем агрессивнее я себя вел, тем быстрее она достигала оргазма.

Я последовал за ней, повторяя ее имя как молитву и изливаясь в нее, словно я мог послать к черту будущее и его ужасный выбор.

Господи, я бы все отдал, чтобы это стало правдой.

* * *

– До сих пор не могу поверить, насколько чисто у тебя в доме, – сказала Поппи.

Мы лежали в моей постели после того, как навели порядок в церкви и пробрались в дом священника. Я перебирал пальцами ее волосы с восхищением, граничащим с благоговением, поклоняясь этим длинным темным локонам и касаясь их губами. Мы вели неспешную беседу, высказывали предположения о «Ходячих мертвецах», рассказывали о любимых латинских текстах и приглушенно делились тем, как страдали весь прошлый месяц, тайно желая друг друга.

Я собирался поцеловать ее снова, когда она произнесла эти слова, поэтому ограничился тем, что просунул руку под простынь и нашел ее грудь.

– Я люблю, чтобы все было чисто.

– Думаю, это достойно восхищения. Просто нечасто встретишь такое отношение у подобных тебе мужчин.

– Подобных мне? Священников?

– Нет, – она повернулась ко мне и улыбнулась: – Молодых, обаятельных, привлекательных. Знаешь, ты мог бы стать потрясающим бизнесменом.

– Мои братья – бизнесмены, – сказал я. – Но меня никогда не интересовала эта сфера деятельности. Я не стремлюсь к деньгам, успеху или власти. Мне нравятся старинные вещи: древние языки и обряды, древние боги.

– Думаю, я могу представить тебя подростком, – задумчиво произнесла Поппи. – Держу пари, ты сводил девушек с ума: сексуальный, спортивный и любящий книги. А еще такой опрятный.

– Нет, я не всегда был таким. – Пару секунд я раздумывал, стоит ли вдаваться в подробности, но мы только что разделили нечто столь интимное, зачем скрывать это от нее? Только потому, что оно вгоняло в депрессию? Внезапно мне захотелось поделиться. Я хотел, чтобы она узнала обо всех мрачных воспоминаниях, которые преследовали меня, хотел поделиться своими непосильными тяготами, которые переносил в одиночку, и позволить ей облегчить это бремя острым умом и нежным состраданием.

Я убрал руку с ее груди и скользнул пальцами под ребра, прижимая ее ближе к себе.

– В тот день, когда я нашел сестру, – начал я, – в одну из майских суббот, разразилась сильная гроза, и хотя был день, вокруг царил полумрак, как ночью. Лиззи забрала машину Шона домой из колледжа – они оба тогда учились в Канзасском университете, – и поэтому приехала на выходные домой. Родители повезли Эйдена и Райана на обед, и я решил, что они взяли и Лиззи с собой. Я проспал допоздна и, проснувшись, обнаружил пустой дом.

Поппи молчала, но прижалась ближе, придав мне храбрости продолжить.

– Была яркая вспышка света, затем раздался грохот, как будто перегорел трансформатор, и электричество вырубилось. Я нашел фонарик, но дурацкие батарейки сели, так что мне пришлось отправиться в гараж за новыми. Мы жили в старом доме в Бруксайде, поэтому гараж располагался отдельно. Мне пришлось пробежать под дождем, а потом, когда я вошел туда, сначала было так темно, что я ее не увидел…

Поппи нашла мою руку и сжала ее.

– Я нашел батарейки, и мне просто повезло, что в тот момент, когда я повернулся, сверкнула молния, иначе я не увидел бы Лиззи. Она висела там, как будто застыла во времени. В фильмах они всегда раскачиваются, и слышен небольшой скрип, но в гараже было так тихо. Просто полное безмолвие. Помню, как побежал к ней и споткнулся о деревянный ящик из-под молока, набитый шнурами, а потом повсюду полетели банки с краской, составленные пирамидой, и я поднялся с пола. Рядом валялась стремянка, которой она воспользовалась… – Я не мог произнести этих слов, не мог произнести «стремянка, которой она воспользовалась, чтобы повеситься».

Я проглотил ком в горле и продолжил:

– Я поставил ее обратно в вертикальное положение и поднялся по ступенькам. Только сняв Лиззи с петли и взяв ее на руки, я понял, что испачкал руки, когда споткнулся и упал. Они были мокрыми от дождя, измазанными грязью и машинным маслом, и я замарал грязными пятнами все ее лицо…

Я сделал глубокий вдох, заново переживая тот момент: панику, поспешный звонок в 911, сдавленный разговор с родителями, которые сразу же помчались домой. Они и Эйден вбежали в гараж всего на несколько минут раньше полиции, и никто даже не подумал не пускать внутрь Райана. Ему было всего восемь или девять, когда он увидел сестру мертвой на полу гаража. А потом красно-синие проблесковые огни, и парамедики, и подтверждение того, что холодная кожа и пустые глаза уже сказали нам.

Лиззи Белл, волонтер приюта для животных, фанатка Бритни Спирс и обладательница тысячи других характерных для девятнадцатилетней девушки черт, была мертва.

Несколько мгновений были слышны только звуки нашего дыхания, легкий шелест простыней, когда Поппи коснулась моей ноги своею, а затем мое сознание снова наполнилось воспоминаниями.

– Мама все пыталась оттереть грязь, – произнес я наконец. – Пока мы ждали людей коронера, которые должны были приехать за телом. Все это время. Но от масла не так просто избавиться, и поэтому то пятно оставалось на лице Лиззи до тех пор, пока ее не увезли. Мне было до такой степени это ненавистно, что я решил выдраить этот гребаный гараж сверху донизу, и я это сделал. С тех пор все в своей жизни я содержу в чистоте.

– Почему? – спросила Поппи, повернувшись и приподнявшись на локте. – Тебе от этого становится лучше? Ты беспокоишься о том, что нечто подобное повторится?

– Нет, дело не в этом. Не знаю, почему я до сих пор продолжаю это делать. Возможно, это навязчивая привычка.

– Похоже на искупление.

Я не ответил, прокручивая в голове ее слова. Когда она формулировала это таким образом, казалось, что на самом деле я не отпустил Лиззи, что я все еще борюсь с ее смертью, борюсь с чувством вины за то, что проспал в тот день и не смог ее остановить. Но прошло уже десять лет, неужели я все еще цеплялся за это?

– Какой она была, – спросила Поппи, – когда была жива?

Я задумался на минуту.

– Она была старшей сестрой, поэтому иногда проявляла материнскую заботу, а порой была вредной. Но когда в детстве я боялся темноты, она всегда позволяла мне спать в ее комнате и прикрывала меня, когда, став старше, я нарушал комендантский час.

Я проследил взглядом за полосками света на одеяле, пробивавшиеся сквозь неплотно прикрытые жалюзи.

– Она действительно обожала ужасную поп-музыку. Часто оставляла свои диски в CD-плеере Шона, когда брала его машину, и он жутко бесился, когда его друзья садились в автомобиль, а он включал автомагнитолу, и начинала звучать какая-нибудь мальчиковая поп-группа или Бритни Спирс.

Поппи склонила голову набок.

– Лиззи – причина, по которой ты слушаешь Бритни Спирс, – догадалась она.

– Да, – признался я. – Это напоминает мне о ней. Бывало, она так громко пела в своей комнате, что ее пение было слышно в любом уголке дома.

– Думаю, она бы мне понравилась.

Я улыбнулся.

– Наверное. – Но потом моя улыбка сползла с лица. – В выходные, когда должны были состояться похороны, мы с Шоном решили на несколько минут сбежать от родственников в доме и сходить в «Тако Белл». Я хотел сесть за руль, но мы не подумали… забыли, что она была последней за рулем. Заиграла ее музыка, и Шон… он был огорчен. «Огорчен» – неподходящее слово для описания того, каким был мой старший брат. Ему только что исполнился двадцать один, и поэтому он оплакивал смерть Лиззи по-ирландски: слишком много виски и слишком мало сна. Я повернул ключ в зажигании, и зазвучали первые такты O-o-ops, I Did It Again, невыносимо громкие, потому что Лиззи включала громкость на полную, и мы оба застыли, уставившись на радио, как будто демон выполз прямо из гнезда для компакт-дисков. А потом Шон начал кричать и материться, пиная приборную панель с такой силой, что старый пластик треснул, вся машина затряслась от его ярости и неприкрытого горя. Лиззи с Шоном были самыми близкими по возрасту, соответственно – лучшими друзьями и заклятыми врагами. У них были общие машины, друзья, учителя, наконец, колледж с разницей всего в год, и из всех нас, братьев Белл, именно в жизни Шона ее смерть образовала самую большую дыру. Поэтому в тот день он пробил дыру в своей машине, а затем мы отправились в «Тако Белл» и никогда не обсуждали это. По сей день. Я никогда никому раньше не рассказывал эту историю, – признался я. – Так легче говорить о Лиззи.

– Как так?

– Обнаженным и уютно устроившимся в постели. Просто… с тобой. С тобой все намного легче.

Она положила голову мне на плечо. Мы лежали так некоторое время, и только я решил, что Поппи заснула, как она произнесла в темноте:

– Это из-за Лиззи ты боишься полностью расслабиться со мной?

– Нет, – ответил я озадаченно. – С чего бы это?

– Просто кажется, что она является мотивацией для многого из того, что ты делаешь. И она подверглась сексуальному насилию. Вот и возникает вопрос: может, поэтому ты боишься делать это, сделать с кем-то другим то, что случилось с ней?

– Я… думаю, я никогда не думал об этом с такой точки зрения. – Я снова нашел ее волосы и принялся играть с ними. – Возможно, поэтому и не знаю. Только в колледже я осознал свои предпочтения, но это было трудно. Если я находил девушку уверенную, умную и с чувством собственного достоинства, то она не хотела, чтобы секс был грубым. Если я находил девушку, которой нравился жесткий секс, то причина, по которой ей это нравилось, заключалась в какой-то эмоциональной травме. И да, всякий раз, когда мне встречалась такая девушка, я думал о Лиззи. Сколько знаков мы пропустили. И если я когда-нибудь узнал бы, что парень воспользовался ею, когда она чувствовала себя так…

– Похоже, тебе сильно не везло с женщинами.

– Не всегда. В колледже у меня было несколько действительно замечательных подруг. Но легче было заблокировать эту часть себя, чтобы иметь здоровых, уверенных в себе подруг и ванильный секс. Так было безопаснее.

– А потом ты стал священником.

– И это было намного безопаснее.

Она села и посмотрела на меня, ее лицо пересекали тени и полоски уличного света.

– Что ж, ты не делаешь мне больно. Я серьезно. Посмотри на меня, Тайлер. – Я сделал, как она просила. – Мне нравится жесткий секс не потому, что я эмоционально травмирована. Всю мою жизнь со мной обращались как с принцессой, баловали, хвалили и защищали от всего, что могло когда-либо причинить мне вред. Стерлинг был первым человеком, который относился ко мне по-другому. Стерлинг.