Текст книги "Учитель Дымов (СИ)"

Автор книги: Сергей Кузнецов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Ну зато ваши тропы – только ваши, – улыбается Алла, – и они вполне нехоженые. А если говорить про борьбу – надо знать, за что бороться или хотя бы против чего.

– Для меня, – отвечает Валера, – это прежде всего внутренняя борьба. Я пару раз читал «Хронику текущих событий», и вот вся эта война с советской властью… нет, это не для меня. Много чести этой власти, чтобы я с ней воевал. Я предпочитаю её не замечать.

– Борис считал иначе, – отвечает Алла, – но у вас же свой путь. И если он проходит так, что вы можете не замечать советскую власть, то вам очень повезло. Но, боюсь, работая в школе, вам это недолго будет удаваться.

– Я всего–навсего учитель физкультуры, – пожимает плечами Валера. – Кому я нужен?

– Думаю, всем тем, кто замечает советскую власть. Рано или поздно они захотят, чтобы вы её тоже заметили.

– Я отобьюсь, – усмехается Валера.

– На то, чтобы отбиться, уходит очень много сил, – говорит Алла, – и в любой битве страдает слишком много невинных.

Валера кивает:

– Да, мой тесть тоже говорил мне об этом. Мол, за твоё желание жить не по лжи платит твоё начальство, которое должно тебя прикрывать. Поэтому лучше вступить в партию и вообще играть по правилам.

Алла качает головой:

– Лучше уйти, не вступая в битву.

– А куда уйти–то? – усмехается Валера. – Помню, один парень говорил, что не участвует в преступлениях советской власти, потому что нигде не работает. А Буровский его спросил: а хлеб, мол, ты тоже не покупаешь? Потому что…

– Уйти надо не для того, чтобы не участвовать, – перебивает его Алла, – а просто чтобы идти своей личной дорогой. Главное только знать – куда.

Вот о том же и Буровский говорил, вспоминает Валера. Пока ты не знаешь, зачем ты живёшь, не имеет смысла обсуждать – как.

– Я как–то не спрашивал себя, куда я иду, – произносит он. – Думаю, если я избежал лёгкого пути и не участвую во лжи, которая всюду вокруг, то это уже хороший результат.

– Это хороший результат, – соглашается Алла, – хороший промежуточный результат.

Она поднимает рюмку и говорит:

– Ну, за то, чтобы мы знали, чего мы хотим, и знали, как этого достичь!

Выпив, Валера цепляет вилкой что–то бордовое и желеобразное, отправляет в рот и тут же сгибается вдвое, кашляя и едва не плача. Рот пылает, будто туда влили стакан кипятка.

Алла смеётся – тихим и шелестящим смехом:

– Простите, я должна была предупредить. О, у вас даже слезы выступили! Это очень хорошо для вашего организма, хотя немножко больно.

– Немножко? – Валера с трудом переводит дыхание.

– Я сейчас вам помогу. – Алла встаёт и, обойдя стол, подходит к Валере. Положив ладони ему на щеки, она оказывается совсем близко и, закрыв глаза, целует Валеру в полуоткрытые губы, пылающие от приправ.

Голый, Валера идёт на кухню и, нагнувшись над раковиной, делает несколько глотков холодной воды. Обернувшись, видит Аллу, стоящую на пороге. Её груди смотрят на него своими сосками, как второй парой глаз.

– Что это было? – спрашивает Валера хрипло.

– Кажется, теперь это называют словом «секс», – отвечает Алла.

– Тогда я не уверен, что я раньше занимался сексом.

– Вы ни в чем не уверены, – говорит Алла, – потому что не знаете, чего хотите и куда идёте. Вы хороший человек, но нельзя прожить всю жизнь, стараясь только избегать чужих дорог. Надо найти свою.

– Я не уверен, что это связано с тем, чем мы занимались.

Алла, раздвинув ноги, садится на табуретку. Валера отводит глаза.

– Все связано со всем, – говорит она, – вот посмотрите. Последние десять лет вы работали со своим телом: тренировали его в армии и в институте, а сейчас поддерживаете в хорошей форме…

– Ну, это моя работа.

– И вместе с тем, – продолжает Алла, – вы ходите на выставки, читаете книги, смотрите фильмы… бесконечно думаете и говорите об этом. И эти две части вашей жизни никак не связаны между собой.

– А должны?

– Конечно. Вот когда вы занимаетесь сексом – что это? Это про тело, про знание или про душу? Или – про все сразу?

– Мне кажется, и тело, и душа участвовали, когда мы были вместе с Ирой, – отвечает Валера. – Это потому, что я любил её.

– Я не уверена, что вы любили свою жену, – замечает Алла, – вы думали, что любите, но на самом деле любили девушку, которую сами себе сочинили. Вам показалось, что она весёлая и хрупкая, потому что она так себя вела и так выглядела. А возможно, она была грустная и прочная, а вы не заметили этого. И, возможно, поэтому она ушла от вас.

– Она ушла, потому что хотела денег, славы и лёгкой жизни. И не хотела заниматься ребёнком.

– Может быть, – кивает Алла, – а может быть, нет. Я же её никогда не видела, что я могу вам сказать?

Валера допивает остатки водки. В голове шумит, ему кажется, что жар изо рта заливает его изнутри.

– Вы раньше развивали своё тело, – говорит Алла, – а теперь должны слить с ним свой дух. Ваш друг принёс вам много книг, часть из них – ерунда, но часть стоит прочесть. Там есть неплохие упражнения.

– Я не люблю всякую восточную мистику, – отвечает Валера, – я – западный человек. А вы, напротив, – с Востока.

Алла смеётся:

– Вы думаете, то, что я сейчас сказала, я узнала от мудрых стариков–бурятов? Да я никогда не жила с бурятами, я родилась в ссылке. Мой отец, с которым я выросла, был из Петербурга, а мать–бурятка умерла, когда я была совсем маленькой. Все это я узнала от других ссыльных, они были вполне западные люди – москвичи, петербуржцы. Просто они до революции читали другие книги, чем вы теперь, они их не забыли и рассказывали мне о том, что когда–то прочли. Вот и все, никакой восточной мистики.

– Хорошо, – кивает Валера, – я почитаю, что там мне принёс Лёня.

– Потом почитаете, – говорит Алла, – а теперь лучше идите ко мне: мне кажется, вы уже отдохнули.

Они лежат, обнявшись, Валера глядит за окно: восходящее солнце понемногу золотит осенние листья маленькой рощи.

– Светает, – говорит он, – как жаль.

– Я люблю рассвет, – говорит Алла, – моё бурятское имя Алтантуя, Золотая Заря.

– Мне жаль, что ты уезжаешь, – говорит Валера.

– Это хорошо, что я уезжаю, – отвечает Алла, – так я останусь для тебя загадкой, а у меня просто своя жизнь, и в ней свой смысл, о котором ты ничего не знаешь. Сегодня в моей жизни случился ты, но случился ненадолго. Я кажусь тебе таинственной и загадочной, и ты готов влюбиться в меня, но если бы ты узнал обо мне больше, то увидел бы, что я обычная, такая же, как все.

– Ты рассказываешь то, чего я ни от кого не слышал.

– Я читала хорошие книги, и у меня были хорошие учителя, – отвечает Алла и, помолчав, добавляет: – Поэтому я могу помочь тебе.

Он целует её в губы – и в этот момент на кухне звонит будильник.

После уроков Грановский заглянул в Валерину подсобку.

– Есть минутка, Валерий Владимирович?

– Конечно! – Валера снял с шеи свисток и повесил в шкафчик.

– Я по поводу вашего доклада на собрании… на той неделе.

Валера посмотрел на Грановского с изумлением:

– Я не собираюсь туда идти.

Тяжело вздохнув, Грановский опустился на скамейку.

– Послушайте, Валера, – начал он, – я вам скажу как человек старше и опытней вас. Вы неправильно себя ведёте. Нельзя противопоставлять себя всему коллективу, да ещё так вызывающе. В конце концов, мы все отчитываемся о посещаемости всех эти бессмысленных мероприятий…

– Пусть поставят за меня крестик, – ответил Валера.

– То есть вы лично не хотите врать, но предлагаете это делать другим людям? – спросил Грановский. – Так сказать, взять на себя ваш грех?

Не спавший этой ночью Валера вдруг услышал голос Аллы, повторявший вчерашнее «в любой битве страдает слишком много невинных», и звуки этого голоса выбросили из головы и Грановского, и будущее собрание.

– Так что, Валера, не валяйте дурака. Приготовьте доклад, расскажите нам про визит Каддафи к Бокассе или ещё про что–нибудь, а лучше – просто вступайте в партию, будьте как все.

– То же самое мне говорил мой тесть, – вспомнил Валера, – точнее, бывший тесть, хотя это и неважно.

– Похоже, ваш бывший тесть умный человек, – сказал Грановский, вставая. – Подумайте над его словами и сделайте правильный выбор… – На пороге подсобки он ещё раз обернулся и добавил с улыбкой: – Если вы понимаете, что я имею в виду.

Квартира непривычно пуста. Её чистота ещё хранит память об Алле, но Валера знает: день за днём эта память будет стираться. Раскладушка убрана в коридор, кровать застелена, на кухонном столе – связка ключей и раскрытая темно–синяя папка. Валера садится и переворачивает листки, почти не глядя на них. Похоже на сборник упражнений по гимнастике, думает он.

Звонит телефон.

Может, Алла? – думает Валера, хотя знает: её поезд ушёл три часа назад.

– Валера, привет! – Он даже не сразу узнает голос тестя. – Ирка тебе не звонила?

– На прошлой неделе, кажется, – отвечает Валера. – А что, опять сбежала куда–то?

Игорь вздыхает:

– Да, уже два дня ни слуху ни духу.

– Не волнуйтесь, Игорь Станиславович, – успокаивает Валера, – найдётся, как в прошлый раз, где–нибудь в Сочи…

– Да звонил я уже в Сочи!

– Ну, не в Сочи, так в Коктебеле. – Валера старается говорить спокойно. – Это же не первый раз она так… чудит.

– Как мы её с Дашей упустили, ума не приложу, – снова вздыхает Игорь Станиславович. – Такая была хорошая девочка, а выросла какая–то бл…ь, прости за грубое слово.

«Ничего страшного», хочет сказать Валера, но, спохватившись, говорит:

– Ну зачем вы так, Игорь Станиславович, – и вдруг неожиданно для самого себя выпаливает: – А я увольняюсь из школы.

– Вот те на! – В голосе тестя – искреннее изумление. – Тебе же так нравилась твоя работа!

– Хорошая работа, – соглашается Валера, – но вот помните, вы мне говорили, что за моё чистоплюйство отдуваются другие люди? Я этот разговор хорошо запомнил.

– Валер, ну я же ровно в другом смысле! – возмущается Игорь Станиславович. – Ты меня не понял, что ли?

– Конечно, я вас понял, Игорь Станиславович, – отвечает Валера, продолжая листать папку, – но я вот решил ровно в этом смысле.

Пожалуй, стоит в этом разобраться, думает он, рассматривая схематичные изображения человеческих тел, с трудом различимые на слабомксероксе.

– И чем же ты будешь заниматься? – спрашивает Игорь Станиславович.

– Что–нибудь придумаю, – отвечает Валера, – пока не знаю ещё.

Но на самом деле, он уже знает, только не может выразить своё знание словами.

6

Женя не слышала этот смех уже много лет, но теперь, переливчатый и журчащий, он то и дело вспыхивал резкими, высокими нотами, словно позаимствованными у тёти Маши. Но все равно это был Олин смех – тот самый, который Женя услышала, едва войдя в квартиру… в тот день, когда Володя впервые пришёл к ним, давным–давно, двадцать пять, нет, двадцать шесть лет назад.

Казалось, Оля навсегда утратила свой смех после рождения Валерки, но вот она рассмеялась один раз, потом другой, снова и снова. Что её так насмешило? – подумала Женя. Неужели анекдот, который рассказал Костя?

Костя Мищенко был белобрысый, невысокий, улыбчивый. Очки придавали ему сходство с Шуриком из «Кавказской пленницы», а розовые круглые уши, торчащие по бокам головы, делали трогательным, будто пластмассовая зверюшка из детского магазина. Он учился на четвёртом курсе и собирался писать диплом у Владимира Николаевича и потому часто заходил к нему в гости по вечерам – не то обсудить будущую тему, не то утолить студенческий голод нажористым профессорским ужином. Иногда Володя доставал круглый, мерцающий множеством граней графин со спиртовой настойкой. После первой же рюмки Костя краснел и смешные уши вспыхивали, словно кто–то оттаскал его за них, как в далёком послевоенном детстве. В такие минуты он не знал, о чем говорить, и потому принимался натужно, неумело шутить или рассказывал анекдоты, мучительно подбирая приличные, избегая политических тем и боясь затронуть даже Хрущёва, давно уже отчалившего со страниц газет и учебников. Чукчи оказались последним его пристанищем, хотя анекдоты про них были неумными и неумелыми, а Жене вдобавок казалось пошлым и неправильным рассказывать анекдоты про национальности, будь то чукчи, евреи или грузины. Она отлично помнила: несколько лет назад у Володи был аспирант с Чукотки, нормальный парень, даже и поумнее Кости, если присмотреться.

Ну а Оле анекдот показался смешным, и вот она рассмеялась, легко и переливисто, как когда–то. Володя только раздвинул уголки губ, и едва заметные морщинки разбежались по скулам.

– Смешно, – сказал он ровным голосом, – хотя, конечно, несправедливо. У меня вот лет пять назад был аспирант…

Теперь улыбнулась Женя; когда им с Володей приходили в голову одни и те же мысли, она всегда думала, что не зря всю жизнь прожила рядом с ним: никогда она не встречала человека ближе. Всего один раз они не сошлись во мнениях – из–за Валерки, семь лет назад, но, может быть, Володя и был прав, вроде Валера в Москве и пишет, что все у него хорошо: институт закончил, женился…

– Не занудствуй, – сказала Оля и надула губки позабытой гримаской, отрепетированной ещё четверть века назад, – в самом деле ведь смешно. – И она снова хихикнула.

Костя выскочил Жене навстречу, тяжёлая дверь подъезда хлопнула за его спиной, и малиново–розовая краска разлилась по щекам, словно звуковая волна от хлопка визуализировалась на его лице нелепым румянцем.

– Здрасьте, Евгения Александровна, – буркнул он и поспешил прочь, не дожидаясь ответного приветствия.

Стоя на ступеньках подъезда, Женя долго смотрела ему вслед: на побелённой снегом мостовой их следы переплетались, как две пунктирные линии, проведённые дрожащей – вероятно, от смущения – рукой. Костя удалялся поспешным, торопливым шагом, и по спине его было видно, что он изо всех сил старается не оглянуться, опасаясь увидеть её, Женю, глядящую ему вслед. Когда он исчез в арке двора, Женя вошла в подъезд и поднялась на третий этаж, стараясь не думать, что означает эта неожиданная встреча.

Сегодня утром Оля позвонила ей в поликлинику. Она получила телеграмму из Москвы, от одной из старых подруг тёти Маши, которая ещё помнила, что у той где–то есть дочь.

– Пишет, что мама больна, – сказала Оля, – сильно больна.

Голос её почти не дрожал, но что–то в нем было, что заставило Женю отпроситься после обеда с работы и поехать к сестре. Перед тем как уйти из поликлиники, она позвонила, но Оля не сняла трубку. Наверное, вышла в магазин, подумала Женя и усомнилась: может, и зря я так переполошилась? – но главврач уже отпустил, и было бы глупо возвращаться в свой кабинет: её больных все равно перенаправили к Ритке на третий этаж.

Женя открыла дверь своим ключом, крикнула: эй, это я! – и, не дождавшись ответа, повесила на вешалку тяжёлое, влажное пальто, сняла разбухшие сапоги и пошла в комнату.

Оля выскочила ей навстречу, точь–в–точь как Костя десять минут назад. От неё пахло детским мылом, распаренным женским телом и ещё каким–то трудно уловимым, почти незнакомым сладким запахом. Оля стояла на пороге ванной, окружённая облаком свежего тумана, вырывающегося в коридор, в блёкло–голубом, в крупных цветах халате, распахнутом, накинутом на голое тело.

– Ой! – сказала она, увидев Женю, и запахнулась медленным, томным жестом. – А потом рассмеялась тем самым, переливчатым смехом. – Ты меня напугала, – сказала она, улыбаясь. – Я вот в душ сходила, а тут – ты…

Женя стояла перед ней с растрёпанными, как всегда, волосами, в темно–синем кримпленовом платье, в чесучих шерстяных рейтузах, в сношенных гостевых тапках. Внезапно ей стало жарко, пот выступил под мышками, тонкой струйкой спустился по спине.

– Костя, – шёпотом сказала она. – Костя был у тебя.

Женя думала, что Оля начнёт запираться, как когда–то в детстве, передёрнет плечами, скажет: ты что? с чего ты взяла? – и поэтому Женя смотрела ей прямо в глаза, чтобы сразу распознать предательский блеск лжи в глубине зрачка, и Оля действительно передёрнула плечами, но потом снова улыбнулась и сказала:

– Ну да. А что?

Несколько лет назад они втроём ходили в парк аттракционов, где гигантские качели, усиливая свой размах, возносили к небесам отдыхающих, взвизгивающих то ли от счастья, то ли от головокружения. Когда горизонт встал дыбом, Женя зажмурилась, и точно так же она на мгновение прикрыла глаза сейчас, потому что коридор внезапно качнулся… Она сделала шаг назад, нащупала вспотевшей ладонью стену и прошептала:

– А как же Володя?

Оля шагнула ей навстречу и схватила за плечи. Женя снова ощутила непривычный сладкий запах и вдруг поняла: это был запах счастья, запах удовлетворённой, довольной женщины.

– Глупая, – сказала Оля, – при чем тут Володя? Володя сейчас на работе, он ничего не узнает.

Обхватив сестру за плечи, она повела её в комнату, и Женя шла, как сквозь сон, словно через туман, сотканный из пара ванной и испарений талого апрельского снега. Продолжая обнимать, Оля усадила Женю на диван. На маленьком столике все ещё стояли два бокала – сладкие и вязкие лужицы на дне и ярко–красные отпечатки на краю одного из них. Женя смотрела на следы помады, наслаивающиеся друг на друга, и это было единственное яркое пятно в окружавшем её тумане, из которого доносился голос Оли, говоривший, что каждая женщина имеет право на счастье, а она всё–таки женщина, хотя ей и вырезали один яичник, и кто–кто, а Женя прекрасно знает, как она тяжело болела и как тяжело переживает из–за своей операции, а ещё ей скоро сорок пять, и она могла бы быть актрисой, а вместо этого всю жизнь промоталась в какой–то провинции, и вообще, иметь молодого любовника – это нормально, вот, кстати, знаешь анекдот? Женщина идёт, подняв голову, потому что имеет любовника, женщина идёт, опустив голову, потому что имеет любовника, и вообще, если женщина имеет голову, то она имеет любовника. И Оля снова рассмеялась, и в этом смехе стали ещё слышнее резкие взвинченные нотки её матери. Женя вспомнила, как тётя Маша говорила Володе когда–то: «Мне скоро сорок, и мы с вами почти сверстники, но вы – молодой мужчина, а я – женщина на излёте». А теперь Володе пятьдесят пять, Оле нет и сорока пяти, а тётя Маша – Женя вдруг ясно поняла это, – а тётя Маша умирает там, в Москве, в той самой квартире, где они когда–то встретились втроём.

– А как же Володя? – повторила она. – Ты разве совсем его не любишь?

– Дурашка, – сказала Оля, – почему не люблю? Люблю, конечно… ну, как любят мужа. А Костя… Костя – это другое.

Оленька полуприкрыла глаза. Блуждающая, мечтательная улыбка скользнула по её лицу как слабый проблеск счастья.

– Но так же нельзя… – проговорила Женя.

– Почему нельзя? – ответила Оля. – Можно. Все можно – если любишь.

Женя отпихнула сестру и сказала с неожиданной злостью:

– Нельзя, потому что это предательство.

– Ах вот как? – с досадой спросила Оля. – Предательство? Да ты просто ничего не понимаешь в любви. У тебя ведь и мужчины никогда не было, правда? Старой девой жила – старой девой умрёшь. Ты, наверное, и не любила никого – только себя.

Внезапно туман рассеялся, будто кто–то навёл Женин взгляд на резкость. Безжалостно и чётко она увидела комнату во всех деталях: обои в мелкий цветочек, отходящие от стен по краям швов, тусклая лакированная поверхность шкафа, исчерченная царапинами, скрипучий паркет, истоптанный поколениями студентов, приходивших к Володе, серо–зеленоватый, уже начинающий терять свою форму диван… немолодая женщина с покрасневшим носом, редеющими волосами, морщинами, разбегающимися от уголков рта и глаз, словно паутина, норовящая захлестнуть все лицо.

Женя улыбнулась – дикой, торжествующей улыбкой.

– Это я никого не любила? – воскликнула она. – Да я всю жизнь люблю одного мужчину! Всю жизнь живу с ним! Это же всем понятно, только ты, как всегда, не в курсе.

Стоя под горячими струями воды, смывая с себя запах любовника, Оля сохраняла то мурлыкающее, сонное, счастливое тепло, пригревшееся в глубине её тела. Даже выйдя из ванной и нос к носу столкнувшись с незваной гостьей, она до последнего надеялась не расплескать это непривычное, полузабытое чувство, и, даже обнимая сестру и говоря те милые глупости, которые слабые люди всегда говорят в своё оправдание, она то и дело примурлыкивала, словно хотела поделиться с Женей своей сытой кошачьей радостью. Она была распаренная, расслабленная, разнеженная, и потому неосторожные Женины слова вошли в неё так же легко, как нож, соскользнувший при резке овощей, отхватывает кусок пальца нерадивой зазевавшейся хозяйке. Женины слова полоснули Олю, хотя она и не могла понять, где тот надрез, откуда сочится внезапная острая боль понимания, от которой двадцать пять лет жизни скользят куда–то во тьму, будто посуда с накренившегося подноса в руках у споткнувшегося официанта. Тарелки, бокалы, стаканы ещё не оторвались от мельхиоровой поверхности, но уже нет никакой надежды их спасти, через мгновение они превратятся в груду осколков и черепков, можно уже бежать за веником, чтобы смести их в кучу, вынести на помойку.

Вся моя жизнь, думала Оля, вся моя жизнь была ложью. С того самого момента, как эта сука пришла в мой дом, пришла отобрать у меня мать, отобрать у меня мужа… ненавижу её, всегда её ненавидела… ноги её больше здесь не будет.

Сквозь ярость и боль Оля все же заставила себя улыбаться, как прежде, а потом протянула руку и похлопала по плечу сестру, окаменевшую от собственных слов.

– Ну, если так, Женечка, – сказала она, – нам надо что–то придумать. Ты же понимаешь, оно так больше продолжаться не будет.

Что было дальше, хорошо известно. Через три дня Женя уедет в Москву, ухаживать за умирающей Олиной матерью. Она ведь спасла меня во время войны, ты помнишь? – скажет она Володе, но не будет упоминать, что они с Олей договорились, что Женя постарается прописаться в тёткиной квартире, унаследует её и останется в Москве навсегда.

Про Олину измену Женя тоже не скажет ни слова.

Так Женя переехала в Москву.

В поезде, который увозил её из Энска, она, сжав сухие губы, поклялась себе ни о чем не жалеть. Много лет назад она решила быть рядом с Володей, и рядом с ним была счастлива все эти годы и никогда не жалела о том, как сложилась её судьба. И вот теперь, когда она, возможно навсегда, была разлучена с ним, Женя сказала себе, что двадцать шесть лет счастья – это гораздо больше, чем выпадает на долю обычного человека. Жизнь её была озарена тёплым, мягким светом любви. Его слабого отблеска, который сохранит память, хватит на то, чтобы осветить сумерки Жениной жизни. Этого достаточно, большего не надо.

Но Женя знала: в конце концов она предала свою любовь, и потому она запрещала себе даже думать о возвращении в Энск. И в Москве, увидев маленького Андрея, Женя поняла: это знак, это благословение. Взамен мужчины, которого она потеряла, судьба посылает ребёнка, о котором она должна заботиться. Женя никогда не задумывалась, что её уверенность могла послужить одной из причин того, что Ира так и не смогла смириться с превращением из легкомысленной девушки в пусть юную, но мать, – напротив, когда она ушла от Валеры, Женя окончательно поверила, что именно ей суждено заботиться об Андрейке.

И потому, когда Женя трижды в год – на День Победы, Октябрьские праздники и Новый год – посылала Володе и Оле поздравительные открытки со стандартными, словно чужими пожеланиями здоровья и счастья, лишь в тех двух–трёх строчках, в которых она писала про маленького Андрейку, звучал её голос – немного уставший, счастливый, полный любви.

После смерти тёти Маши Женя осталась жить на улице Усачева – она знала, что Оля никогда не вернётся в Москву. Вокруг ещё сохранились довоенные дома, напоминавшие Жене о её молодости. Ближайшая детская поликлиника охотно взяла на полставки опытного педиатра. Новая станция «Спортивная» была в пяти шагах от Жениного дома, так что до новостройки, где жил Валера, Женя доезжала меньше чем за полчаса. Одним словом, рядом была и работа, и Андрейка, а если у Жени оставалось свободное время, она шла гулять по берегу Новодевичьего пруда.

Женя глядела на чуть колышущуюся воду, на бело–красные стены монастыря, на золотые купола, увенчанные крестами. Покой окутывал её сердце, словно оно, как птенец, выпало из гнёзда, а теперь его подняли с земли и положили в тёплую, добрую ладонь, которая ласково убаюкивает, обнимает, покачивается в такт движениям облаков, плывущих по небу. Но даже в этой ладони, исполненной мира и покоя, птенец помнит, что он разлучён со своим гнездом, разлучён навсегда.

Где было Женино гнездо? Здесь, в Москве, в её одинокой квартире? Или за тысячи километров, в Энске, где остались те, кого она любила? Каждый раз, когда она вспоминала о Володе и Оле, ей становилось мучительно, непереносимо стыдно. Этот стыд был составлен из нескольких слоёв, словно отпечаток Олиной помады на краю бокала. Жене казалось, что, признавшись Оле в своей любви, она предала себя и предала Володю, – наверняка Оля все поняла неправильно и теперь уверена, что Володя изменял ей так же, как она – ему. И эта измена была вторым слоем стыда: Женя должна была сказать Володе про Костю, но промолчала. Всё–таки Оля была её сестрой, они прожили вместе всю жизнь, и предать её… предать её тоже было невозможно.

Оля изменила мужу, а Женя предала свою любовь и предала Володю, и эти три предательства сливались в её памяти в один липкий, постыдный ком, так что уже нельзя было разобрать, кому принадлежит та или другая вина, и потому все они достались Жене.

Лучше бы я уехала, когда Валерик пошёл в армию, думала Женя, не дала бы Оле напугать меня своим раком, при ближайшем рассмотрении оказавшимся запущенной фибромой. Тогда я бы не предала Володю и, вспоминая его, испытывала бы только радость, а не вину.

Неужели вина – это все, что я заслужила за двадцать шесть лет нашей общей жизни? – иногда спрашивала она во время одиноких прогулок вдоль берега Новодевичьего пруда. Только здесь Женя и могла задать себе этот вопрос, почему–то в этом месте боль и стыд воспоминаний отступали хотя бы ненамного.

Однажды светлым весенним днём, в ту пору, когда снег только сошёл, а на деревьях то тут, то там раскрываются светло–зелёные почки, Женя зашла во двор бывшего монастыря. Ей нравилось думать о монашках, когда–то живших здесь, их судьба чем–то была близка Жене. Возможно, эта близость возникала потому, что они, как и Женя, заранее отказались от своей семьи и своих детей, заживо заточив себя ради любви? Но, в отличие от неё, у монашек не было сомнений в ответной Божественной любви, а Женя так и не знала, любил ли её хоть когда–нибудь Володя.

Не спеша Женя вышла к вратам небольшого красно–белого Успенского храма и с изумлением поняла, что хочет войти внутрь. Женя не ходила в церковь ни в Куйбышеве, ни в Грекополе, ни в Энске; дома они никогда не отмечали ни Пасху, ни Рождество, ни Троицу… но почему–то сегодня, ясным весенним днём, Женя не могла противиться.

Она толкнула дверь и вступила в церковный полумрак. Было тихо и пусто, Женя прошла к алтарю и вспомнила, что когда–то считала: в церковь ходят только старые, ещё дореволюционные люди, а вот теперь она сама вполне старая, хоть и не дореволюционная, но всё–таки довоенная.

Женя оглянулась: она по–прежнему была одна, и почему–то это радовало её. Хорошо, что меня никто не видит, подумала Женя и опустилась перед алтарём на колени. А дальше что? – спросила она себя, и тут же с губ сами сорвались слова: Богородице Дево, радуйся, Благодатная Марие, Господь с Тобою; благословенна Ты в жёнах и благословен Плод чрева Твоего, яко Спаса родила еси душ наших… Откуда же я все это знаю? – удивляется Женя. Неужели просто прочитала у Толстого или ещё в каком–нибудь классическом русском романе?

Нет, при чем тут Толстой? Наверно, всё–таки давным–давно, ещё задолго до войны, бабушка брала меня с собой в церковь, и я запомнила эту молитву. Бабушка Марина, папина мама, которую я совсем не помню, наверняка была верующей. А может, она даже крестила меня тайком от родителей? – думает Женя, и от этой мысли птенец в её груди благодарно затихает, словно наконец вернулся в родное гнездо.

* * *

Когда Валерка был маленький, Женя всегда помнила, что он не был её сыном. Но для Андрея – Андрейки, Андрюши – она стала бабушкой. Тем более что настоящей своей бабушки мальчик никогда не видел: Валера не собирался ехать в Энск. Он говорил: если уж ехать куда–то, то в Грекополь, там море, там хорошо… вот поднакопим денег и съездим с Андрюшей в отпуск! – но денег накопить никак не удавалось, и потому каждое лето они проводили в Москве. Женя гуляла с Андрейкой по большому парку у метро «Проспект Вернадского», гуляла и радовалась: так здорово, когда в десяти минутах от дома зелень и свежий воздух!

Спустя много лет, соблазняемый ностальгией, Андрей зайдёт в парк, сохранивший название «Парк 50-летия Октября», словно в память о советском детстве целого поколения мальчишек и девчонок. Боюсь, подумает Андрей, сегодняшним детям это название кажется бессмысленным: октябрь бывает каждый год, как может быть – «пятидесятилетие Октября»? А что с большой буквы, так никто и не заметит, подумают – написали в подражание Америке: в английском–то все месяцы с большой буквы.

Он увидит, что молодые люди, гуляющие в парке, прямо из горлышка пьют «Клинское» и «Балтику», и подумает, что в годы его детства их назвали бы алкашами. Потом он найдёт закрытый от посторонних глаз уголок, сядет на влажную, распаренную землю и будет заторможенно смотреть, как солнце пробивается сквозь изумрудную листву, как трава полыхает яркой краткосрочной зеленью, обречённой выгореть от загазованного московского воздуха.

Андрей так и не поймёт, словил ли он трепет узнавания, догнал ли, подобно герою не читанного им Пруста, утраченное время, но зато внезапно перед его глазами возникнет позабытая сцена из детства, яркая и отчётливая, хотя вовсе не связанная с этим парком.

Обычно папа будил его, чтобы отвести в детский сад, но в тот день Андрей проснулся сам. В папиной кровати было пусто, и он, вдев ноги в тапки, пошёл на кухню. Наверное, дело было поздней весной: утреннее солнце ярко освещало кухню, так что даже по оконной стене плясали зайчики, отразившиеся не то от кастрюль, не то от стенного зеркала. По меркам семидесятых кухня была огромной – между обеденным столом и плитой было метра два, так что Валере приходилось вставать, чтобы выключить закипавший чайник.

Сейчас на этих двух метрах был расстелен коврик, а на нем стоял на голове папа. Как обычно, по утрам на нем были только тренировочные штаны, и маленький Андрей хорошо видел напряжённые мышцы пресса. Папины ноги были вытянуты к потолку, руки сцеплены за головой, борода опрокинулась на лицо, почти дотягиваясь до носа. Длинные волосы разлетелись по коврику, словно тонкие лепестки огромного цветка, из которого папа вырастал гигантской перевёрнутой Дюймовочкой или огромной ракетой, готовой к запуску в космос.