Текст книги "Морфология сознания. Том 2"

Автор книги: Сергей Савельев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

Многочисленные экспериментальные данные позволяют уверенно предположить, что пренатальное действие гормонов влияет на половую ориентацию человека. Процесс влияния может осуществляться как через половое обоняние, так и на системном уровне. Результатом такого влияния может быть развитие лимбических центров мозга при наличии афферентной стимуляции мужскими или женскими половыми гормонами. Существует высокая вероятность того, что такие условия созревания нейроинстинктивных центров мозга могут повлиять на дальнейшие половые предпочтения взрослого человека.

Эти события скорее относятся к эмбриональному и плодному периодам развития обоняния. В период полового созревания взаимовлияния двух обонятельных систем не отмечено. Обонятельные предпочтения мальчиков в возрасте 8—9, 14 и 16 лет на 10 тестируемых запахов значительно не изменялись. Авторы использовали гедоническую шкалу и оценивали запаховые предпочтения у 302 испытуемых. Оказалось, что с возрастом можно обнаружить изменение отношения к курятине и мясу, арахисовому маслу и кофе (Laing, Clark, 1983). Однако особых различий обнаружено не было, что говорит о слабой вовлечённости основного обоняния в половое созревание.

Созревшие центры головного мозга обладают заметным половым диморфизмом, который сказывается на удовольствиях, получаемых от этого занятия. Это интереснейший аспект формирования человеческого сознания, поскольку главная биологическая цель – размножение – сталкивается с рассудочной работой мозга. Иначе говоря, биологическая цель существования гоминид начинает взаимодействовать с умозрениями и фантазиями большого мозга. Вполне понятно, что разнообразные сексуальные идеи в основном сводятся к успешному спариванию или к его многократной творческой имитации. Отказаться от столь древнего удовольствия лимбическая система не может. Оплодотворение является реализацией главного инстинкта переноса генома в следующее поколение, а половая всеядность – отражением тривиальной доминантности.

Эти незатейливые обезьяньи упражнения вокруг и с помощью половых органов совершенно различно воспринимаются мужским и женским мозгом. Морфологические и дифференцировочные различия нервной системы, отмеченные выше, сказываются как на сознании, так и на самых интимных аспектах поведения. Показательным примером могут служить исследования мужских и женских различий в сексуальной активности докомпьютерной эпохи. Занимательное анонимное сравнение 1862 мужчин и 2905 женщин на предмет сексуальной активности, наслаждения и фантазирования показало интересные результаты (Wilson, 1987). Оказалось, что частота тех или иных форм реализованного сексуального поведения не коррелирует с испытываемым при этом наслаждением. При этом у женщин такая корреляция была намного ниже, чем у мужчин. Из этих данных автор делает весьма справедливое заключение о том, что фантазии и фактически испытываемое удовольствие являются более точными индикаторами половых инстинктов, чем установки и поведение.

Если встать на эволюционную точку зрения, то становится понятно, что мы видим постепенное эволюционное превалирование неокортикальных систем контроля поведения над инстинктивно-гормональными. Осмысленное отношение к этим приятным занятиям может сказаться на численности населения. Вполне понятно, что существует опасность постепенного прекращения биологического размножения, но полиморфизм мозга и инстинктивность массового поведения позволяют сомневаться в этом печальном прогнозе.

Необходимо отметить, что различия в конструкции мозга могут проявляться в мелочах повседневного поведения, которые мы невольно отмечаем у представителей другого пола. Среди таких небольших отличий показателен механизм зеванья. Эта активность челюстного аппарата и глотки встречается у амфибий, рептилий, птиц и млекопитающих. Зеванье является древнейшей рефлекторной реакцией, которая отражает физиологическое состояние животных, а у человека – ещё и плохо скрываемое отношение к событию или явлению. По этой причине занимательны исследования зеванья, проведенные на студентах в конце полового созревания (Provine, Hamernik, 1986).

Эта работа подтвердила бытующую в обыденном сознании гипотезу о зеванье как маркёре отсутствия интереса к окружающей обстановке. Действительно, разглядывание скучных картинок вызывало более активное зеванье, чем видеофильм о рок-музыке. Однако намного интереснее половые различия, которые документировали по частоте и продолжительности. Выяснилось, что мальчики и девочки зевают с одинаковой частотой, но зевки мужчин были более продолжительны, чем женщин. Из таких мелких различий простейших физиологических реакций становятся понятны структурные основы особенностей различий полового поведения. Мы их часто не осознаём, но инстинктивно понимаем как признаки противоположного пола.

Существуют и менее очевидные особенности половых различий, которые проявляются только в специальных исследованиях. Например, есть убеждение в том, что чёткость почерка является признаком более интеллектуального человека. На самом деле это не так. Специальные исследования показали, что с интеллектом коррелирует скорость письма, а не его чёткость (May, Brannin, 1984). Связь интеллекта со скоростью письма коррелирует как у мужчин, так и у женщин, хотя у первых она немного выше. Это вполне ожидаемые различия, поскольку осмысленное скоростное письмо требует очень больших церебральных ресурсов.

Следовательно, если оценить индивидуальное половое поведение с позиций баланса индивидуальной изменчивости неокортекса и лимбической системы, то мы ещё немного приблизимся к пониманию поставленной в начале главы задачи. Эта сторона различий созревания мужского и женского сознания будет рассмотрена в следующей главе.

VI. АНТАГОНИЗМЫ СОЗНАНИЯ

После пубертатного периода начинается постепенное формирование двойственности сознания. Напомню, что вслед за рождением уже произошло множество знаковых событий. Всё началось с созревания инстинктивно-гормональных центров управления поведением, затем постепенно подключилась кора больших полушарий. Социальные инстинкты, запечатлённые на структурной базе лимбической системы, стали интуитивными механизмами принятия решений. Они сформировали базовые представления об окружающем мире, которые подтверждены инстинктами и гормональными реакциями. В более поздний период, уже на корковом уровне, стали формироваться механизмы рассудочного поведения и запечатления сложного социального опыта.

Когда обе системы функционально созрели, наступил этап торжества обезьяньей зрелости. Половые гормоны и сексуально-романтические интересы подчинили себе мозг и тело молодой особи. Зачаточное здравомыслие выветрилось задачами переноса генома в следующее поколение. Эти события слабо контролируются корой, но зато приятны и желанны. Пройдя первичный биологический экстаз половых экспериментов, люди иногда начинают задумываться о небиологических проблемах. Этот период и знаменует появление основных признаков человека в полном смысле этого слова. Работа мозга начинает понемногу отличаться от деятельности головного ганглия сексуально озабоченной каракатицы. Первые сомнения в правильности скотской жизни иногда называют зрелостью, иногда – кризисом среднего возраста.

У некоторых гоминид становление рассудочного периода жизни так и не наступает. В этом случае точной надгробной эпитафией будет сделанная в СССР бесподобная оговорка об одном крупном деятеле коммунистической партии: «Жил и умер, не приходя в сознание». В тех случаях, когда эта благородная характеристика героя оказывается ошибочной, мы замечаем парадоксальную противоречивость нашего секретного «Я».

Двойственность человеческого сознания – это личное и пожизненное наказание, незнакомое только счастливым обладателям больного мозга. Природа этого персонального ужаса предельно проста и многократно мной описана (Савельев, 2016, 2019).

На уровне натурфилософских рассуждений о двойственности сознания догадывались с незапамятных времён. Так, ещё в XVII веке Блез Паскаль (Blaise Pascal, 1623—1662) выдвинул теорию существования двух типов разума. Он считал, что у людей существуют «геометрический» и «интуитивный» типы разума. «Геометрический» тип разума Б. Паскаль наделял высоким уровнем осознанности, речевым совершенством изложения мысли, аналитичностью и склонностью к оперированию абстрактными символами. «Интуитивный» тип разума предпочитает бессознательные решения, не затрудняется вменяемой вербализацией и предпочитает целостное восприятие мира. Простодушные поклонники этой умозрительной идеи спустя три столетия умудрились засунуть паскалевские типы разума в один мозг, но в разные полушария (Van den Hooff, 1985). Обсуждать это не имеет смысла, поскольку врождённое отсутствие значительных участков полушарий и последствия травм полностью опровергли эти наивные фантазии.

Тем не менее Б. Паскаль был отчасти прав. У нас действительно существует двойственность сознания, но это универсальное свойство мозга человека. Просто мы используем как лимбическую, так и рассудочную систему принятия решений. В первом случае доминирует интуиция, построенная на инстинктивно-гормональных формах поведения, спрятанных в лимбической системе. Во втором – используются рассудочные свойства коры больших полушарий. Суть этого феномена можно сформулировать предельно кратко. У человека в головном мозге существует два комплекса структур, которые предопределяют наш выбор поступков. Один комплекс достался нам от животных и носит название лимбической системы. Он занимает менее 10% мозга, но является нейрогормональным наследием инстинктивных форм обезьяньих методов принятия решений. Полностью подчинившись его влиянию, человек становится опасным, но хорошо социально замаскированным животным. Иначе говоря, если древние инстинктивно-гормональные центры регуляции поведения начинают доминировать, то происходит атавизация сознания. Обезьянье сознание в данном случае рассматривается как эволюционный след нашего животного прошлого, которое сохранилось даже у лучших представителей человека разумного.

Проблема состоит в том, что большинство известных из эволюционной биологии атавизмов человека носят вполне материальный характер. Самым известным атавизмом является человеческий хвост, который в эмбриональном периоде достигает четверти длины тела. Покрытие всего тела сплошным волосяным покровом, остренькие ушки, регулярно возникающая многососко-вость и другие следы нашего животного прошлого очевидны и не вызывают сомнений. Совершенно по-другому обстоят дела со структурами головного мозга, регулирующими наше поведение. Их не видно, а реальные размеры тех или иных центров мозга можно установить только после смерти. Ситуация усложняется тем, что все структуры головного мозга обезьян присутствуют в голове каждого человека. Это нормальное состояние нашей нервной системы, которая произошла от архаичных приматов.

Мы отличаемся от обезьянок не столько новыми подполями неокортекса, сколько его общими размерами. Иначе говоря, дело в отношении между размерами лимбической системы и кортикальными структурами. У человека число нейронов коры больших полушарий намного больше, чем в лимбической системе, что позволяет уравновешивать её инстинктивно-гормональную активность. Во время индивидуального развития первой созревает и долгое время остаётся основным мотиватором поведения именно лимбическая система. Этому посвящены предыдущие главы книги. Однако размеры неокортекса и лимбической системы индивидуально очень изменчивы (Савельев, 2018а). Это может приводить к доминированию архаичных механизмов принятия решений и атавизации сознания. В таком случае основным инструментом регуляции поведения становится лимбическая система, приспособленная решать проблемы добывания пищи, размножения и доминантности. Вполне понятно, что большие полушария будут эффективно использоваться только для решения биологических задач, перечисленных выше. Никаких сомнений, сочувствия, «мук совести», порядочности и других социальных ценностей от обладателя такой церебральной конструкции ожидать не приходится. Главным целе-полаганием жизни гоминид с превалированием лимбических центров головного мозга является достижение биологического успеха. Все социальные ценности обычно умело и цинично используются такими особями для достижения репродуктивно-пищеварительных целей, а уязвимость сообщества – для увеличения личной доминантности.

К сожалению, до начала прижизненного церебрального сортинга отличить этих существ от людей с превалированием кортикального рассудочного поведения не представляется возможным. Такие существа будут продолжать доминировать в сообществах, поскольку не обременены социальными ценностями и рассудочными ограничениями. Больший доступ к пище и ресурсам даёт им репродуктивные преимущества, которые только замедляют мало-мальски разумный искусственный отбор.

Рассматривая этот вопрос в зеркале индивидуального развития, следует отметить, что медленное созревание неокортекса часто затрудняет объективную оценку рассудочных способностей конкретного ребёнка. Необходимо помнить о крайне позднем возникновении окончательного баланса между рассудочными и инстинктивно-гормональными мотивациями. Это означает, что в идеальном случае требуется чрезвычайно внимательное отношение к становлению неокортекса, который может сделать из ребёнка разумного человека или стать вспомогательно-имитационной системой в мозге самого дикого шимпанзе. В этом случае происходит уже упомянутая атавизация сознания, хотя нам кажется, что мы имеем дело с человеком разумным.

У детей и подростков на базе приматной дифференцировки лимбической системы легко возникают детские естественные объединения. Обычно группы возникают из-за близости мест обитания или знакомства родителей. Более того, архаичные территориально-этнические объединения сохраняются во многих популяциях современных людей постоянно, как базовая социальная система. Примерами могут быть дворовые, уличные или районные банды, перерастающие в криминальные структуры. У детей групповые уличные объединения отражают уровень синхронизации созревания мозга, а не реальный биологический возраст. По этой причине почти в любой шайке подростков обычно встречаются довольно разновозрастные особи. Великовозрастные балбесы с отставанием в развитии вполне естественно объединяются с активными малолетками, обладающими слишком быстрым развитием мозга. Сходные результаты различных скоростей созревания мозга являются основой интеграции. При этом главарём может стать любой персонаж, независимо от возраста.

В детских шайках формируется наиболее архаичная система биологических критериев справедливости и доминантности. В немного изменённом виде она перетекает в криминальную среду, где древнейшие принципы гоминидной социализации становятся «кодексами чести», уголовными правилами и своеобразными «законами». По сути дела, социальные отношения в криминальной среде являются наиболее эффективными, но раннегоми-нидными формами поддержания разумных отношений в сообществах. Они являются относительно безопасными и справедливыми для членов сообщества и почти смертельными для особей, находящихся вне криминальных групп. Вполне понятно, что суть отношений в такой среде определяется лимбической системой, где кортикальная активность носит вспомогательный характер. С известными оговорками эти формы отношений можно назвать рекапитуляцией ранних этапов возникновения социализации гоминид.

Необходимо пояснить ещё одну особенность регуляции поведения или работы сознания на лимбических принципах. Дело в том, что существует специфичность как процессов торможения, так и формирования запечатлений в лимбической и корковой системе. По этой причине внешнему наблюдателю, использующему кортикальное мышление, абсолютно непонятна логика принятия решений на основе лимбической системы. В этом разница рассуждений созревающего детского мозга и мозга взрослого человека. В лимбической системе относительно немного нейронов, что ограничивает количество и разнообразие детских и юношеских запечатлений. В центрах этой архаичной структуры консервируется очень небольшой набор форм поведения, подсмотренных у взрослых или случившихся с самими обладателями мозга. Зато рано возникшие и простенькие алгоритмы принятия решений запечатлеваются навсегда и скрыто детерминируют намного более сложные формы социального поведения. По этой причине критические периоды формирования социальных инстинктов на основе лимбической системы радикально влияют на всю дальнейшую жизнь и не могут быть серьёзно изменены. Катастрофичность влияния запечатлений лимбической системы основана на том, что они регулируют поведение через инстинктивно-гормональные механизмы биологического целеполагания. Именно эти запечатления делают из неплохих детей душегубцев, садистов и преступников.

Альтернативой лимбической системе является кора полушарий большого мозга, где хранятся социально приобретённые инстинкты, личный опыт, правила поведения, привязанности и рассудочные возможности. Кора, если она заполнена социальным опытом, делает нас людьми, а лимбическая система, без всякого опыта, – животными. Возникает естественный вопрос о причинах таких различий. Казалось бы, для столь глубоких противоречий во влиянии на поведение у двух комплексов мозговых структур слишком мало оснований. В обоих случаях работают очень похожие нейроны, а ключевые механизмы клеточного торможения идентичны. Действительно, в обоих комплексах структур существует первичное и вторичное торможение, которое базируется на различных видах постсинаптического и пресинаптического торможения. Более того, в рамках физиологических парадигм можно обнаружить очень похожие проявления как условного, так и безусловного торможения. Тем не менее с лимбической системой мы связываем наши животные желания и наклонности, а с неокортикальными центрами – общественно полезное поведение и рассудочные решения.

Основная разница состоит в том, что лимбическая система не обладает выраженным и специализированным центром торможения. Эти функции распределены внутри системы и приходятся на межклеточные взаимодействия. В неокортексе такой центр есть, и он находится в лобной области больших полушарий. Именно благодаря ему мы можем долго выращивать детей, делиться пищей с неродственными особями и поддерживать правила социальной жизни. Я подробно писал об эволюции и смысле возникновения лобных областей мозга человека в других работах (Савельев, 2010, 2016, 2019). Именно лобные области заставляют нас совершать осмысленные поступки и делают нас настоящими людьми.

Всю жизнь эти два комплекса противостоят друг другу, а их взаимодействие внутри человека порождает все кошмары непоследовательности и глупости поведения. На основе этих внутренних противоречий построены идеологии всех религий, понятия добра и зла и фундаментальные принципы государственно-принудительной системы организации гоминид. Значение мук внутренних противоречий для каждого человека столь велико, что придётся кратко пояснить динамику индивидуального становления двойственности сознания.

На первом этапе формирования сознания происходит простейшее накопление запечатлений об устройстве окружающего мира. Эти события произвольные, построенные на простом росте отростков и связей нейронов как в лимбической, так и в кортикальной системе. Однако кора созревает медленно, и первые 7—9 лет жизни основные социальные запечатления закрепляются в обезьяньей конструкции лимбической системы.

К концу первого этапа становления сознания опережающее формирование центров лимбической системы дополняется созреванием неокортекса. В это время закладываются многие социальные инстинкты и формируются алгоритмы общественного поведения. Очевидная «человечизация» подростка радует родителей все более осмысленным поведением и здравостью рассуждений. Но счастье интеллектуального развития ребёнка длится не очень долго. На смену кортикальной дифференцировке приходит всепоглощающее половое созревание. Начинается второй этап становления полового сознания, а недавно приобретённые рассудочные навыки быстро вытесняются гормональными формами поведения. Они надолго становятся скрытым смыслом жизни, заметно сказывающимся на всём поведении.

Спустя довольно много лет наступает третий период созревания сознания, который характеризуется развитием конфликта лимбическо-гормональных мотиваций с рассудочной кортикальной системой. Именно в это время человеческий мозг достигает своей зрелости, на что ему требуется от 25 до 30 лет. К сожалению, возраст не означает окончательного очеловечивания свеженькой особи. Многие просто не доживают до этого возраста, а для части популяции третий этап созревания сознания так и не наступает. Это зависит в первую очередь от индивидуальной конструкции мозга, которую изменить невозможно. В этом случае тормозные функции лобных областей переходят к обществу, где кортикальный контроль за поведением выполняют развитая тюремная система, законы или религиозные традиции.

Продолжая эти рассуждения, мы неизбежно подойдём к тому, что творческие и интеллектуальные особи могут возникнуть только случайно. Третий этап созревания человеческого сознания заканчивается появлением творческой личности, что вновь определяется конструкцией индивидуального мозга (Савельев, 2018а). При этом сам интеллект человека является жалким артефактом эволюции адаптивных возможностей мозга. Гоминидам пришлось начать думать только для надёжной профилактики самоистребления. Имеется в виду как опасная и хищная природа, так и ещё более агрессивная социальная среда. Создав систему коллективной адаптации к сложным условиям выживания, гоминиды запустили механизм искусственного отбора. Этот инструмент эволюции стал намного эффективнее для прогресса мозга, чем естественный отбор. Вполне правомерно предположение о том, что вместе с нарастанием успешности искусственного отбора развивались и социальные механизмы дружеского самоистребления. Иначе говоря, нужны были надёжные механизмы идентификации свойств стайного примата, которые могли быть критерием оценки права на жизнь и размножение.

Критерии ценности человеческой жизни для сообщества вырабатывались через механизмы истребления асоциальных особей или их репродуктивную блокаду. В конечном счёте эти приёмы стали выглядеть как государственные законы, правила, религиозные ограничения или общественные традиции. Однако их применение невозможно без коммуникаций и обучения растущих особей видоспецифичным формам поведения. Только в этой среде можно выявить индивидуальные особенности конкретного человека. Уже после их проявления необходимо включать механизмы поощрения выявленных качеств или уничтожения неподходящей особи. К сожалению, в условиях крайне высокой изменчивости мозга сделать это далеко не просто. На огромную вариабельность нервной системы накладывается неповторимое индивидуальное развитие, которое очень сильно зависит от окружающей среды.

Индивидуальное развитие мозга всегда происходит в уникальных условиях. Исключение составляют специальные социальные учреждения, где взращивают детей за счёт казны. В домашних условиях выращивание генокопий имеет огромную вариабельность, но объединено социальными правилами, этническими традициями и государственными законами. В этом отношении семейное и социальное воспитание человека с начала эволюции гоминид происходит под влиянием искусственных условий. По сути дела, у каждого нового человека

формируется искусственный интеллект, который отражает среду происхождения, воспитания и образования. Если человек оказывается полностью вырван из этой среды, то становление гоминидного сознания становится невозможно. «Естественный гоминидный интеллект» вне сообщества людей возникнуть не может. Современные маугли, выжившие и выросшие в джунглях, остаются животными навсегда.

По этой причине весь интеллект современных людей можно называть искусственным. Попытки современных гоминид вынести эти способности из мозга и перепоручить их внешним устройствам пока неудачны. Необходимость называть алгоритмизированные базы данных «искусственным интеллектом» возникла из биологического желания подзаработать на рекламе и подмене понятий. Это простительно для вечно голодных приматов, которые жаждут только еды, размножения и доминантности. Однако процесс эволюции преодолеет эти временные трудности, и энергозатраты головного мозга человека будут успешно снижены, вплоть до полной редукции нервной системы. Такие примеры уже есть среди паразитических червей. Обитая в кишечнике млекопитающих, они живут и гадят среди деликатесов, а развлекаются интенсивным размножением. Это привело к исчезновению их нервной системы, что экономит расходы организма на её содержание.

Пока это не произошло с людьми, рассмотрим основные гоминидные этапы развития искусственного интеллекта социальной природы, которые стали важнейшими вехами в инструментарии изощрённой эволюции головного мозга. Следы этого процесса можно разглядеть ещё в первых фазах индивидуального становления нервной системы. Вполне понятно, что этапы развития сознания не возникли сами по себе, а являются отражением эволюционного процесса появления мозга человека. Суть процесса гоминидной эволюции состоит в выработке кортикальных механизмов контроля поведения. У большинства животных кора больших полушарий выполняет вспомогательную функцию. Она является инструментом индивидуальной биологической адаптации программ поведения, контролируемых лимбической системой. Животные вынуждены в сложных условиях использовать личный опыт, память и базовую рассудочную деятельность для решения проблем питания, размножения и социальных взаимодействий. Инстинктивно-гормональный контроль поведения первичен, а его персонифицированная адаптация к конкретным условиям при помощи коры больших полушарий – вторична.

При эволюции мозга человека произошло столь значимое увеличение размеров неокортекса, что он смог противодействовать животным началам лимбической системы. До сегодняшнего дня это противостояние остаётся не очень уверенным, зыбким, а часто и просто имитационным. Тем не менее оно достигнуто на планете только в мозге человека, что следует считать величайшим достижением эволюции. В первый раз за всю историю Земли живые существа стали интересоваться хоть чем-то, кроме еды и размножения. К этому блестящему результату мы приходили медленно, болезненно, а каждый из его эволюционных этапов стал значительной вехой в истории человечества. Вполне понятно, что в индивидуальном развитии мы неизбежно повторяем эпохальные метаморфозы гоминидной эволюции. По этой причине попробуем разобраться в биологических следах трагической истории нашего мозга, которая представляет собой войны и победы неокортекса над древней и могучей лимбической системой.

Наиболее древним этапом развития базовых ассоциативных принципов стала невербальная коммуникация. Она прекрасно выражена на инстинктивно-гормональном уровне среди беспозвоночных, рыб, амфибий и рептилий. У птиц и млекопитающих невербальная коммуникация стала одним из основных средств общения. Достаточно вспомнить ухаживания у райских птиц, постройки шалашников, бурные диспуты оленей или бегемотов. Эти действия дополняются системой запаховых коммуникаций, звуковыми взаимодействиями, разными фокусами с биолюминесценцией, ультрафиолетовым или инфракрасным зрением. Вполне понятно, что невербальная коммуникация у животных носит инстинктивно-гормональный наследственный характер. Эту форму генетически детерминированного поведения прекрасно демонстрируют насекомые, ракообразные, моллюски и низшие позвоночные. Отличить в этих группах наследуемое поведение от благоприобретённого весьма нетрудно. Если сложная форма поведения воспроизводится из поколения в поколение без контактов с особями своего же вида, то мы вправе считать её наследуемой. Если же даже простые поведенческие приёмы не возникают без подражания другим особям, то мы имеем основание считать её приобретённой в процессе жизни.

Социально зависимая передача навыков общения, способов добывания пищи и генерации конфликтов является принципиальным шагом в эволюции невербального общения. Выведение сложных форм поведения из-под контроля молекулярно-генетических механизмов позволило ускорить эволюцию головного мозга. Появился веский биологический повод для эволюционного отбора в пользу обученных и обучаемых, которые обладали большей памятью и сообразительностью. Преимущества внегеномного наследования благоприобретённых навыков стали основой для совершенствования мозга как инструмента создания коммуникативных видовых преимуществ. Тот, кто мог лучше организовать шайку для совместной охоты или защиты, оставлял плодовитое и более сообразительное потомство.

Следовательно, первой целью для отбора стала социально наследуемая невербальная коммуникация. Поэтому она появляется раньше всех способов общения в индивидуальном развитии как маленьких приматов, так и человеческих детёнышей. Этим вопросам посвящены часть предыдущих глав настоящей книги и специальные работы (Rendal et al., 2009).

Невербальные взаимодействия в животном мире довольно трудно разделить на инстинктивно-гормональные и благоприобретённые. Врождённая способность демонстрации хвостов, рогов, перьев, жабр и развесистых кожных складок, цветастых переливов тела или перьев так же хорошо выполняют коммуникативные функции, как и социальное подражание. Вместе с тем в сложных ситуациях большинство млекопитающих и птиц начинают отлично обучаться самым непривычным формам поведения. Так, подсмотренное мартышками за человеком мытьё фруктов перед едой стало социальной формой поведения. Эта благоприобретённая форма социального поведения продержалась полтора десятка лет, а затем бесследно исчезла. Для сложной и социально значимой невербальной коммуникации нужен слабо специализированный или универсальный орган. Такими манипуляторами стали клювы птиц, хобот и уши слонов, челюсти, лапы и тело млекопитающих. Осмысленное применение невербальных контактов упрощает и ускоряет взаимодействие как внутри видов, так и между ними. К примеру, мой бурохвостый жако после мытья в ванной предпочитает не подавать голосовые команды, а прибегает к невербальной коммуникации. Чтобы быстро попасть в сухое и тёплое полотенце, он просто поднимает левую лапу и фиксирует взгляд на хозяине.

Максимальной сложности невербальной коммуникации добились приматы. После долгой эволюции на деревьях они получили в пользование ловкие ручонки, которыми можно передавать намного более сложные сигналы (Scott-Phillips, 2008; Scott-Phillips et al., 2012). Эти невербальные сигналы стали первым глобальным успехом в создании системы внегеномного социального наследования поведения. Следует отметить, что и сегодня негуманный подзатыльник и ловкий родительский пинок являются одними из популярных приёмов доходчивого воспитания. Эта невербальная практика задушевного общения с детьми широко используется как высшими приматами, так и гоминидами.