Текст книги "Морфология сознания. Том 2"
Автор книги: Сергей Савельев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)
Эмпирическое понимание этих процессов было особенно заметно в первой половине XX века. Тогда в Германии, СССР и частично в Японии внедряли системы воспитания и образования, построенные на раннем отделении детей от родителей. Ясли, детские сады и школы быстро привели к формированию поколения с полностью контролируемыми социальными инстинктами. Этими несложными приёмами в кратчайшие сроки удалось создать целое поколение с совершенно новыми критериями ценности человеческой жизни и фундаментальными ценностями. В конечном счёте этот подход дал конфликтующим странам неоценимые преимущества во время Второй мировой войны.
Вполне понятно, что столетие назад для осуществления этих проектов нужны были огромные средства и политическая воля руководства страны. В настоящее время разработана более доступная и эффективная система вмешательства в формирование социальных инстинктов. Вокруг ребёнка довольно трудно создать полностью контролируемую социальную среду. Намного проще использовать познавательные интересы растущего мозга для создания ловушек самоизоляции. Достаточно заинтересовать простодушного ребёнка так, чтобы он добровольно отказался от множественности способов познания окружающего мира. Отличным приёмом страстной самоизоляции является раннее увлечение профессиональным спортом. Это довольно затратное занятие, требующее способностей от детей и средств от родителей. Наиболее доступным и дешёвым вариантом самоизоляции является интернет, который создаёт вокруг ребёнка социальную оболочку имитационной реальности. При этом подопытные интернета сами платят за эксперименты над собой. Таким простейшим способом можно легко создавать любые социальные инстинкты и неразрешимые конфликты будущего.
Кроме архаллаксиса, существует ещё несколько механизмов филэмбриогенеза, которые прекрасно объясняют как некоторые события из развития индивидуального мозга, так и становление сознания. Заметную роль в предыдущей человеческой истории становления головного мозга играли два других процесса индивидуализации накопления социальных инстинктов: анаболия и девиация. Эти два архаичных термина из теории филэмбриогенеза довольно точно отражают повторяющиеся из поколения в поколение морфофункциональные изменения в созревании человеческого мозга. Под анаболией в эволюционной морфологии подразумевают возникновение изменений на последних стадиях эмбрионального развития. Это означает, что развитие того или иного органа не останавливается на состоянии родительской формы, он продолжает изменяться дальше. По сути дела, такое увеличение продолжительности онтогенеза удлиняет время формирования органов и позволяет им приобрести новые функции. В приложении к созреванию мозга и накоплению социальных инстинктов события развиваются аналогичным образом. Рассмотрим это явление немного подробнее.
В относительно недавние времена социальное созревание наступало намного раньше, чем теперь. Достаточно вспомнить возраст участников Отечественной войны 1812 года, которые позднее стали заговорщиками и декабристами. В те времена юноши 14—16 лет считались зрелыми и ответственными личностями, а незамужние 18-летние девушки воспринимались как староватые невесты. К концу XIX века ситуация изменилась незначительно, но юношеская социализация наступала уже в 18—20 лет. Это было продиктовано усложнением социальных инстинктов и необходимостью более длительного обучения. Вполне понятно, что в слоях общества, не отягощённых избыточными знаниями и сложными социальными отношениями, старые порядки отлично сохранялись. Начало XX века сдвинуло социальное созревание ещё на 2—4 года, а к его концу цивилизационное созревание растянулось до 27—29 лет. Тридцатилетние «взрослые дети» являются не только простыми оболтусами, но и жертвами избыточной опеки родителей или социального государства. Очень многие молодые люди становятся заложниками сложности искусственного отбора, который глубоко маскирует реальные причины их личных проблем.
Им кажется, что они что-то не понимают, делают не совсем так и становятся умнее, но лишь тогда, когда исправить в прошедшей жизни уже ничего нельзя. Эти иллюзии возникают из-за многослойности социальных отношений любого сообщества, которые призваны скрыть простейшие базовые социальные инстинкты. В основе самых сложных гоминидных систем лежат всё те же охота за пищей, успешное размножение и социальная доминантность. Однако в любом сложном обществе эти милые цели скрываются за правилами, законами, духовными или общественными традициями.
Для практического освоения и использования этих маскировочных накидок обезьяньей сущности формирующемуся человеку требуются годы обучения. Именно в этом кроется биологический повод удлинить созревание нервной системы. По сути, мы наблюдаем анаболию, или надстройку конечных стадий формирования социальных инстинктов. При этом чем сложнее устроено сообщество, тем больше времени и межнейронных связей требуется для запечатления сложных форм имитационного поведения. Такие изменения накапливаются дольше всего в самых эволюционно новых, чисто «человеческих» областях неокортекса. Именно они сохраняют максимальный потенциал образования межнейронных связей на поздних стадиях созревания головного мозга (Савельев, 2018а, б).
Как же происходит накопление этих изменений? Каков биологический смысл события, и как действует механизм искусственного отбора, который наращивает анаболию? Попробуем ответить на эти вопросы. Этот эволюционный процесс особенно интересен из-за своей удивительной скорости. Всего за 300 лет произошло почти двукратное увеличение индивидуального времени созревания мозга человека. Вполне понятно, что образование межнейронных связей, происходящее всю жизнь, намного менее заметно, чем удлинение пушистого хвоста. Тем не менее в обоих случаях мы имеем дело с морфологическими изменениями конструкции органа.
Единственным несчастьем является то, что закрепление в морфологической структуре нейронов социальных инстинктов не видно окружающим. Если длинным и цветным хвостом кошка может просто публично повилять, то нам приходится поступать сложнее. Мы демонстрируем наш эволюционный прогресс при помощи золочёных лимузинов, крокодиловых сандалий и дворцов с медными крышами. Следовательно, биологический смысл длительного освоения и структурного закрепления сложных социальных инстинктов понятен. Используя полученные преимущества, обладатели передовых эволюционных приёмов внутривидовой конкуренции получают привилегии в пище, размножении и доминантности.
Не вызывает вопросов и механизм наследственного закрепления столь ценных биологических преимуществ. Репродуктивный успех отлично обеспечивается сложными формами половой ритуализации поведения. Он очень соблазнителен как для самок, так и для самцов, находящихся в гормональном экстазе. Существенным ограничением более быстрого широкого распространения анаболии является время. Длительность созревания мозга обычно повышает риски репродуктивной эффективности. Слишком долгое социальное созревание мозга снижает вероятность позднего репродуктивного успеха. По этой причине прогрессивное человечество массово переходит к двух– и трёхцикличным процессам размножения. Первый раз размножение происходит ещё до окончания созревания мозга, на стрессе полового созревания. В этот период обезьяньи страсти берут верх, а контроль за работой головного мозга перехватывает половая система. Стекание незрелого сознания ниже пояса даёт прекрасные биологические результаты. Его физическим следствием становится неконтролируемое увеличение объектов полиморфизма мозга, которое стимулирует внутривидовую конкуренцию. В конечном счёте формируются новейшие, но скрытые механизмы искусственного отбора, которые при перенаселении и ограниченности ресурсов становятся всё более жестокими. Когда изготовление собственных генокопий превращается в смысл существования и единственное развлечение – эволюция торжествует.
Размножение людей сразу после наступления полового созревания необычайно роднит нас с незатейливой жизнью наиболее примитивных млекопитающих, но гарантирует воспроизводство человечества. По сути, в своём индивидуальном развитии мы рекапитулируем наиболее фундаментальный эволюционный принцип воспроизводства себе подобных при первой физической возможности. Быстренько отдав репродуктивную дань биогенетическому закону Э. Геккеля, мы переходим к завершающим этапам формирования нервной системы. Допустим, что поведенческая реализация зловредного закона Э. Геккеля не превратила мозг юного родителя в инкубатор для потомков, а механическое потирание половых органов не стало смысловым венцом его жизни. Тогда наш герой или героиня сможет заметить поздний период созревания головного мозга.
Поначалу выясняется, что инстинктивно-гормональные механизмы регуляции поведения утрачивают свою власть. У редкого обладателя здравомыслия не наступает период понурого ужаса, когда становится понятна катастрофичность уже сделанного обезьяньего выбора. Вполне понятно, что в условиях системы социальных обязательств, обеспечивающих искусственный отбор, вырваться из цепких лапок биологической эволюции крайне сложно. Как правило, попытки быстрой смены стратегии поведения заканчиваются новым репродуктивным циклом с теми же последствиями. В конце концов осмысление происходящего традиционно приводит к разрыву репродуктивно-гормональных отношений и моментальному началу ещё более бессмысленного цикла самовоспроизводства. Самцам свойственна множественность таких циклов, а самки, как правило, ограничиваются одним или двумя. Это связано с естественными репродуктивными ограничениями быстрого старения и потерей привлекательности.
На фоне такого активного участия в гоминидной эволюции позднее созревание мозга проходит не очень заметно. Только единицы умудряются в атмосфере репродуктивно-социального и пищеварительного экстаза воспользоваться плодами поздней дифференцировки неокортекса. В противном случае самый драгоценный период созревания неокортикальных сетей проходит под музыку семейных проблем, скандалов, конфликтов поколений и сексуально-романтических аттракционов.
Таким образом, анаболия уже привела к значительной перестройке гоминидных сообществ. В одном случае это может быть регулярная замена репродуктивных партнёров, а в другом – многожёнство. Однако суть процесса не меняется. Длительное созревание мозга радикально сказалось на стратегии поведения людей. В молодые годы они отдают долг своим обезьяньим корням и спариваются в безумии соматических предпочтений и социальных традиций. Эти милые занятия происходят под никудышным контролем незрелого мозга, который с трудом влияет на гормональные страсти или, что случается значительно чаще, является изобретательным справочником для успешного размножения. Через несколько лет эта репродуктивная активность снизится, а становление мозга ещё не завершится. Его позднее созревание приводит к разочарованиям в юношеских увлечениях, а затем и к трагедиям распада гормонально-обезьяньих семей. Все эти поведенческие и семейные ужасы являются побочным следствием продолжительного созревания мозга и заметно влияют на структуру общественных отношений.
Настоящий кошмар состоит в том, что никакой социальной регуляции гормональное созревание лимбической системы не поддаётся. Что-либо сделать с этими процессами индивидуального созревания головного мозга просто невозможно, поэтому следует терпимо относиться к ним, как к неизбежным явлениям природы.
Следовательно, анаболия является активно действующим механизмом филэмбриогенеза сознания современного человека. Анаболия оказалась востребованным эволюционным процессом, в котором есть биологический смысл и существует действенный способ искусственного отбора. Драматичность двукратного отставания созревания головного мозга от становления репродуктивной системы гарантирует интенсификацию искусственной селекции и рассудочную эволюцию.
Кроме анаболии, в теории филэмбриогенеза большую роль играет ещё одна форма изменений в пути индивидуального развития – девиация. По сути дела, этот термин обозначает некое отклонение нормального формирования органа в середине индивидуального развития. В этом отношении девиация столь же эффективный механизм филэмбриогенеза, как и все остальные. Его суть состоит в том, что отличное от родителей структурное приспособление возникает у организма в середине эмбрионального периода. В конечном счёте это приводит к отклонению развития потомка от стандартного пути онтогенеза родительской формы. Отклонение развития может быть положительным, но чаще становится отрицательным и ведёт к гибели организма. Однако любое событие, увеличивающее внутривидовую изменчивость, следует рассматривать как рискованный и быстрый способ получения адаптационных преимуществ. Такова точка зрения на девиацию как составную часть теории филэмбриогенеза. Попытаемся перенести этот процесс на дифференцировку и индивидуальное созревание головного мозга.
На первый взгляд кажется, что небольшие изменения дифференцировки нейронов намного менее значимы для эволюции, чем девиации в росте конечностей, зубов или хвостов. На самом деле всё, как всегда, наоборот. Любая девиация в развитии центральной нервной системы меняет поведение животного намного больше, чем незначительные соматические изменения. В этом случае мы обращаемся к контролю за системными адаптациями организма. Рассмотрим эволюционный потенциал девиаций в развитии нервной системы. Допустим, что положительная девиация затронула миндалину мозга самца мартышки. Положительной девиацией будем считать увеличение числа нейронов в ядре или поле мозга, а отрицательной – уменьшение. Итак, в рамках индивидуальной изменчивости миндалина мартышки увеличилась до верхней границы своих размеров. В стайно-семейной системе отношений мартышек такое приобретение может стать очень ценным. Дело в том, что с миндалевидным комплексом ядер, входящих в состав лимбической системы, связано агрессивное поведение. Если разрушить этот центр мозга, то агрессия животного резко снижается, а покладистость возрастает. Этим пользуются некоторые дрессировщики, работающие с опасными и массивными хищниками.
Допустим, что наш самец мартышки получил крупный миндалевидный комплекс и стал обладателем необычайно высокой агрессивности. Если он глуп и агрессивен, то рано погибнет в конкуренции с более сильными и старыми самцами. Однако если вместе с центрами агрессии он приобрёл увеличенные центры коры больших полушарий, то его шансы на перенос генома в следующее поколение резко возрастают. Умный и очень агрессивный самец почти всегда становится доминантом в стае мартышек, что гарантирует сохранение особенностей его мозга в дальнейшей эволюции.
Мы рассмотрели очевидную ситуацию, связанную с увеличением числа нейронов в одной из частей мозга с последующим изменением поведения. В этом случае всё понятно: чем больше нейронов, тем сложнее и ярче функция центра головного мозга. Это крайний случай структурной девиации, описанной А.Н. Северцовым на других соматических примерах (Северцов, 1939). В нормальном развитии головного мозга девиации могут носить и непрямой характер, обусловленный увеличением числа клеток. Девиация может быть и структурно-педагогической. Это означает, что животное или человека можно поставить в необычные условия созревания мозга, которые повлияют на формирование межнейронных связей. В конечном счёте это приведёт к появлению дополнительных возможностей анализа, переработки и хранения информации в нескольких областях мозга.
Примером может служить художественное образование. Например, если с детства целенаправленно обучать ребёнка различать тонкие вариации цвета, то к моменту полового созревания он получит заметные преимущества перед сверстниками. Его принудительно обогащённая и специализированная зрительная память будет хранить намного больше знаний и образцов для цветового анализа и сравнения. Такие дополнительные j способности цветового анализа связаны с тем, что в процессе развития зрительных полей их дополнительно нагружали. Требования к различению и запоминанию цветов в полях затылочной области способствовали как увеличению кровообращения, так и активному морфогенезу дендритных синаптических комплексов нейронов. Без этих процессов никакое долговременное запоминание сложной информации о цвете было бы невозможно. Вполне понятно, что во взрослом состоянии обладатель таких способностей к различению цветов будет иметь огромные преимущества.
Описанная принудительная специализация связей головного мозга и есть структурно-педагогическая девиация. Она возникает в результате обучения, а закрепляется в системе морфологических связей между нейронами. Собственно говоря, это необычная специализация мозга во время образования. Мы все так или иначе продукты такой девиации. Она не очень заметна из-за огромной индивидуальной изменчивости головного мозга, но неизбежно возникает у каждого человека.
Не вызывает сомнения, что персональные особенности мозга могут в десятки раз превышать любые педагогические усилия воспитания и образования. Тем не менее девиационный синаптогенез при ранней детской образовательной специализации сказывается на дальнейшем поведении. Это прекрасный вариант увеличения внутривидовой конкуренции гоминид в реализации эволюционного процесса.
III. ПЕРВИЧНЫЕ ЛИМБИЧЕСКИЕ ЗАПЕЧАТЛЕНИЯ
Запечатления являются фундаментальным свойством любого растущего мозга. Под ними следует понимать независящие от желания ребёнка процессы запоминания. С их помощью формируются базовые формы поведения, которые быстро становятся социальными инстинктами. Замены или полного исчезновения запечатлений почти никогда не происходит. Запечатления возникают непроизвольно и независимо от желания растущего мозга. Возникнув один раз, они закрепляются на долгие годы или даже на всю жизнь. Ранние осознанные впечатления вместе с бессознательным запоминанием (имплицитная память) создают базовый каркас социальных инстинктов, которые становятся основой первичного детского сознания. Именно им дети пользуются вплоть до начала созревания, когда влияние половых гормонов радикально меняет все стратегии поведения.
Исследование запечатлений началось с наблюдений за молодыми животными и анализа их приёмов узнавания родителей ещё в XIX веке. Наибольший вклад в разработку этой проблемы внёс К.З. Лоренц (Konrad Zacharias Lorenz, 1903—1989). Он назвал это явление, если перевести с немецкого, «впечатыванием», а в англоязычном мире феномен стал известен как «импринтинг». Суть этой особенности поведения довольно проста. Для молодых выводковых птиц известно следование за родителями. При этом распознавание или «узнавание» родителей крайне примитивно и ограничено непродолжительным критическим периодом. В это время в качестве родителей может быть запечатлён любой подходящий биологический объект. Распознанным и запечатлённым родителем может стать как подушка, так и сам исследователь. Произойдя один раз, импринтинг в дальнейшем необратим, хотя может исчезать или модифицироваться. В значительной степени это зависит от вида животного и стратегии размножения. После полового созревания многие животные считают таких искусственных родителей образцами для поиска полового партнёра и размножения (Савельев, 1998). Этот феномен тщательно исследован в животном мире, что позволило узнать о множестве вариантов и видоспецифических особенностей запечатлений как у птиц, так и у млекопитающих.
В настоящее время распространённость феномена импринтинга в гоминидных сообществах разного уровня не вызывает сомнений. Этим вопросам посвящена обширная литература социально-неврологической направленности (Burton, Beckman, 2007; Marquis, Tilcsik, 2013). Их суть состоит в том, что запечатлениям как форме бессознательного запоминания или имплицитной памяти подвержены дети и взрослые. С возрастом изменяются масштабы влияния запечатлений на поведение конкретного человека, но сам феномен сохраняется навсегда. Эта способность у большинства животных отсутствует или плохо выражена, что обусловлено ограниченными ресурсами мозга.
В работах, посвящённых этой проблеме, обычно пытаются рассматривать различные общественные и социальные процессы в качестве следствий непроизвольных запечатлений человека в зрелом возрасте. Эти предположения отчасти оправданны, поскольку запечатления формируются бесконтрольно и надёжно закрепляются в долговременной памяти. Такая форма запоминания превалирует у стариков даже при снижении уровня интеллекта. Специальные исследования показали, что бессознательное запоминание (имплицитная память) в старческом возрасте сохраняется намного лучше, чем запоминание с осознанием происходящего (эксплицитная память) (Howard, 1986). Эксперименты не говорят о полном отсутствии осознанного запоминания в старческом возрасте. Старики и старушки обладают способностью осознанного запоминания, как и молодые люди. Однако древний и надёжный механизм непроизвольного запоминания у пожилых людей сохраняется намного лучше. Это говорит о том, что способности к запечатлению хорошо работают у людей на протяжении всей жизни.
Следовательно, в отличие от животных, способность к запечатлениям существует у человека постоянно. Её масштабы в зрелом возрасте намного меньше, но полностью это свойство мозга у здоровых людей никогда не исчезает. Разница между стариком и ребёнком только в том, что быстро растущий мозг ничем не заполнен, и переизбыток свободных межнейронных связей гарантирует прекрасное запоминание любых умностей и нелепостей. У стариков этот процесс более затруднителен, поскольку межнейронные связи формируются медленно, а память заполнена всякими драгоценными глупостями.
Механизмы имплицитной памяти настолько надёжны и биологичны, что она сохраняется у детей даже при наличии яркой неспособности к обучению (Coles, 1985). В этих экспериментальных исследованиях были обследованы дети с такими особенностями развития, которые не позволяли им осознанно воспринимать даже школьную программу обучения. Тем не менее они не утрачивали возможности к непроизвольному, но надёжному запоминанию. Этот процесс усиливался эмоциональной нагрузкой вследствие важных явлений и событий. На основании многочисленных данных можно утверждать, что запечатление является древнейшим поведенческим механизмом, который возник на заре эволюции головного мозга. Этот архаичный принцип непроизвольного запоминания позволяет адаптироваться к социальной среде даже микроцефалам с массой мозга меньше 600 г (Савельев, 2010).
Таким образом, гоминиды даже при нарушениях развития головного мозга обладают столь же развитой способностью к запечатлениям, как птицы и млекопитающие. Однако существуют и заметные отличия. У детей о нормальным развитием непроизвольные запечатления всегда сопровождаются созреванием когнитивных центров мышления, что затрудняет выделение этого феномена. В самом общем виде этот вопрос рассмотрен в VII главе первого тома этой работы (Савельев, 2018б). Попробуем выделить основные гоминидные особенности запечатлений и их влияние на формирование сознания.
В отличие от животных, у человека период запечатления не ограничен несколькими часами или днями. Он может происходить до тех пор, пока морфогенетическая активность нейронов не будет полностью исчерпана. Поскольку синаптогенез продолжается всю жизнь, можно говорить о пожизненной способности к запечатлениям. Этот формальный подход не стоит возводить в глобальную закономерность, льстящую любому старику. Намного правильнее будет считать, что активная способность мозга к полноценным запечатлениям ограничена 27—30-летним возрастом. После этого периода запечатления возможны, но они будут нестабильны и плохо отличимы от обыкновенной памяти. Для их выявления необходимы специальные экспериментальные условия (Howard, 1986). Тем не менее даже в преклонном возрасте многие события оказывают столь сильное воздействие на человека, что новые запечатления полностью меняют его жизнь. Для этого надо соблюсти два правила. С одной стороны, воздействие должно быть ярким и необычным. С другой стороны, оно должно продолжаться довольно долго, чтобы надёжно закрепиться в системе межнейронных связей. Если это произойдёт, то через пару лет мы можем получить неузнаваемо обновлённых бабульку и дедульку.
По этой причине нам придётся остановиться на истинных, морфогенетически детерминированных запечатлениях, которые необратимо изменяют мозг и поведение человека. Совершенно ясно, что максимальное количество таких запечатлений приходится на детство и юность. Именно они незаметно и бесконтрольно просачиваются в детский пустой мозг и становятся основой первичного сознания. Собственно говоря, сознание взрослого человека искать у детей бесполезно. Однако любой родитель искренне поклянётся, что его сокровище проявляет незаурядную сообразительность и глубокое понимание совершенно неведомых ему предметов и процессов. Среди первородно диких бытовых теологов, философов и психологов бытует устойчивое представление о том, что «устами младенца глаголет истина». К нашему счастью, истина никому не нужна, а о малолетних провидцах и вещунах обычно вспоминают лишь задним числом.
Тем не менее некоторые детские рассуждения пожинают слушателей в удивление как здравостью мыслей, так и глубиной смыслов. Возникает вполне естественный вопрос об их происхождении. При отсутствии у сопливого мыслителя жизненного опыта и навыка чтения умных книжек приходится признавать трансцендентное происхождение детского лепета. Правда, немного странно, что по мере взросления философская начинка головы подростка быстро и без следа испаряется. Этот забавный переход к очевидному поглупению тяжело воспринимается уже заметно раздувшимися от гордости родителями. На самом деле ничего страшного не произошло, наоборот, ребёнок начал думать самостоятельно и реально умнеет. Просто фактическое поумнение детей происходит медленно и болезненно, и имитация наличия интеллекта достигается даже обладателями птичьего мозга.
Для ответа на вопрос о природе столь яркого метаморфоза детского сознания нам необходимо обратиться к неврологической локализации ранних запечатлений. Вполне понятно, что после рождения ни о каком осознанном поведении речь идти не может. Новорождённые представляют собой физиологические конструкции, которые растут за счёт работы врождённых инстинктов и простейших физиологических регуляций. В их основе лежат древнейшие принципы работы нервной системы и внутренних органов. Чем дольше в эволюции позвоночных существует тот или иной рефлекторный механизм, тем надёжнее он будет работать после рождения ребёнка. Любые свежие эволюционные приобретения делают развитие менее устойчивым. Достаточно вспомнить о незаросшей сердечной перегородке у новорождённых. Это состояние естественно для крокодилов, четырёхкамерное сердце которых имеет такое же отверстие, но никогда не зарастающее. У млекопитающих его нет, но эволюционные и морфогентические рецидивы портят нам жизнь и требуют раннего хирургического вмешательства. По этой причине эволюционная древность неврологических рефлексов является гарантией надёжности. Наиболее консервативные инстинктивно-гормональные механизмы регуляции поведения формируются первыми в самых зрелых областях мозга.
В головном мозге ребёнка раньше всего дифференцируется архаичная лимбическая система. Она содержит множество центров, определяющих инстинктивно-гормональные формы поведения. Именно в этом комплексе ядер и формируются первые запечатления различных форм поведения. Все они происходят в виде бессознательного запоминания (имплицитная память). Зачастую дети никогда не повторяют однажды сказанного и без напоминания взрослых не вспоминают о своём гениальном выступлении. Дело в том, что через несколько лет большая часть этих запечатлений будут полностью заменены или сильно модифицированы. Ненадёжность ранних запечатлений обусловлена быстрым образованием отростков и связей нейронов, которые глубоко модифицируют или заменяют несущественные запечатления. Однако на первом этапе развития примитивные случайные запечатления позволяют детям лучше социализироваться и быть похожими на взрослых. Довольно часто дети начинают очень уместно рассуждать о высоких материях, весьма туманно понимая произносимые слова. Как же происходит столь яркая и кажущаяся разумной реализация этих запечатлений?
В этом случае мы сталкиваемся с эффектом говорящего попугайчика. Всем хорошо известно, что многие птицы копируют речь человека. Большинству обывателей кажется, что некоторые птицы очень уместно, осмысленно и точно повторяют заученные слова и фразы. При этом есть подозрение, что понимание слов неполное, хотя попугайские комментарии часто очень своевременны. К сожалению, птицы запоминают и копируют различные слова, не понимая их «человеческого» смысла. Это действительно так, поскольку у птиц нет неокортекса, а звуковые сигналы обозначают не смысловое, а эмоциональное содержание любого контакта. Иначе говоря, птица запоминает сочетание звуков как сложный эмоциональный сигнал, обозначающий конкретную ситуацию. Попав в аналогичный по эмоциям комплекс взаимодействий с окружающим миром, птички начинают произносить символы ситуации – человеческие слова. Каждый раз птицы подбирают слова или фразы в соответствии с эмоциями. Чаще всего этого достаточно, поскольку слушатели отлично додумывают смысл речи и игнорируют ошибки. Возникает иллюзия осознанного понимания речи и произнесения слов.
Примерно на такой же эмоционально-контекстной базе и имплицитном запоминании основаны философские речи малолетних мыслителей. Гениальные вещуны от ночных горшков используют слова взрослых, которые засели у них в голове в результате имплицитного запечатления рассуждений взрослых. Это происходит примерно следующим образом. Допустим, что ребёнок играет в пупсика и совершенно не слушает разговоров дядей и тётей. Если в этот момент времени растущие отростки нейронов мозга будут активно и массово образовывать синаптические контакты, то любые подслушанные рассуждения взрослых перейдут в долговременную память. Даже в активно растущем мозге это впечатление будет довольно длительным, поскольку в него вовлечено очень много синаптических связей между нейронами. В подходящих условиях малолетний подслушиватель поменяет полученные сведения на обожание наивных родителей.
Дети более умело, чем попугаи, манипулируют неосознаваемыми речевыми конструкциями. Их мозг больше, чем у птиц, а это заметно расширяет возможности примитивной комбинаторики из непонятных слов. Дополнительным стимулом для развития детского словоблудия является щенячий восторг взрослых, трепетно внимающих истинам попугаев или малолетних балбесов. Их искреннее внимание поддерживает культ личности, гарантирует рост дурацких навыков имитации ума, самомнения и фальшивой доминантности ребёнка. В конечном счёте через несколько лет это приведёт к социальным проблемам подросткового периода развития. Фальшивая гениальность окажется свойством первичного сознания и мозговой пустоты, которая будет заполнена традиционными проблемами.
