Текст книги "Лекарь Империи 15 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 7

Приёмное отделение. Несколько минут назад.

Семён Величко никогда не считал себя героем.

Герои – это такие ребята из книжек и фильмов. С квадратными челюстями, стальными нервами и умением красиво произносить пафосные речи в нужный момент. Семён был обычным парнем из Мурома, который неплохо учился в медицинском, любил шахматы и терпеть не мог, когда вокруг творится хаос.

А хаос сейчас творился знатный.

Приёмное отделение напоминало растревоженный улей. Или, точнее, растревоженный муравейник, в который кто-то плеснул кипятком. Люди метались, кричали, требовали объяснений. Медсёстры пытались успокоить родственников. Охранник у входа делал вид, что контролирует ситуацию, хотя по его лицу было видно – он сам готов рвануть к выходу.

– Величко! – голос Коровина прорезался сквозь гвалт. – Третий бокс! Там бабуля в обмороке!

– Понял! – Семён рванул в указанном направлении.

Бабуля оказалась крепкой старушкой лет семидесяти, которая, судя по всему, просто перенервничала. Пульс частил, давление подскочило, но ничего критичного. Семён уложил её поудобнее, измерил давление, дал таблетку каптоприла под язык.

– Лежите спокойно, – сказал он как можно увереннее. – Всё под контролем. Технический сбой, ничего страшного.

– Сынок, – бабуля схватила его за руку. – А что тряхнуло-то? Война, что ли?

– Нет, что вы. Просто… электричество шалит.

– А-а-а, – бабуля успокоилась. – Ну, электричество – это ничего. Это бывает…

Семён кивал, делая вид, что слушает, а сам думал о другом.

Илья. Куда он побежал? В подвал, к менталистам? Один? Без поддержки? Это же… это же безумие. Даже для Разумовского, который, казалось, вообще не знал слова «невозможно».

– … и вот тогда-то я и поняла, что главное – это…

– Простите, – Семён мягко высвободил руку. – Мне нужно идти. Вы отдыхайте, я скоро вернусь.

Он вышел из бокса и почти столкнулся с Зиновьевой. Та выглядела бледной, но собранной – куда девалась утренняя истерика.

– Семён, там ещё двое в коридоре. Головокружение, тошнота. Похоже на последствия того… удара.

– Займёшься?

– Уже иду.

Она скрылась за углом, а Семён направился обратно к посту. На полпути его перехватил Коровин.

– Вроде стабилизируется, – сказал старый фельдшер, вытирая лоб. – Паника утихает. Люди успокаиваются. Если не будет ещё одного…

Он не договорил.

Потому что в этот момент в приёмное ворвался Тарасов.

Ворвался – это мягко сказано. Он влетел, как снаряд, сбив с ног зазевавшегося санитара и едва не опрокинув стойку с капельницами. На его плече висела Ордынская – бледная, с закатывающимися глазами, еле перебирающая ногами.

– Величко! – заорал Тарасов так, что у Семёна заложило уши. – Где Разумовский⁈

– Он… он побежал к лестнице. В подвал. А что…

– Туда… – Ордынская вздрогнула, её глаза на секунду сфокусировались. – Туда… быстрее… Он там. Ему больно. Они не справляются…

Голос у неё был странный. Не её голос. Как будто она говорила откуда-то издалека, из-под воды, из другого измерения. Семёну стало не по себе.

– Что происходит? – он подскочил к Тарасову. – Что с ней?

– Потом объясню! – рыкнул тот. – Короткая версия: в подвале ад, Разумовский туда полез, а эта… – он кивнул на Ордынскую, – … говорит, что ему нужна помощь. И я ей почему-то верю.

Семён посмотрел на Ордынскую. На её бледное лицо, на трясущиеся руки, на глаза, в которых плескалось что-то… нечеловеческое. Она была связана с тем, что творилось в подвале. Каким-то образом чувствовала это. Видела.

И если она говорит, что Илье нужна помощь…

– Я с вами, – сказал Семён.

Это вырвалось само. Без раздумий. Просто – вырвалось. И, произнеся эти слова, он понял, что не возьмёт их назад. Даже если захочет.

– Семён! – окликнул его Коровин. – Ты куда⁈

– Захар Петрович, вы за старшего! – крикнул Семён, уже двигаясь к выходу. – Зиновьева поможет! Мы скоро!

– Но…

Но Семён уже не слышал. Они втроём – он, Тарасов и полубессознательная Ордынская – бежали по коридору. Точнее, Тарасов бежал и тащил Ордынскую, а Семён старался не отставать.

Лестница на минус первый этаж. Дверь.

Сломанная дверь.

Замок вырван с мясом, металл погнут, в щели между дверью и косяком виднелись клочья белой ткани. Халат. Чей-то халат.

– Это он, – Тарасов присвистнул. – Разумовский. Ломом, похоже, работал. Ну и здоров же мужик…

– Быстрее, – прошептала Ордынская. – Быстрее…

Они протиснулись в щель. Семён с его габаритами ободрал плечо, но не заметил. И побежали вниз по лестнице. Темнота. Мигающие аварийные лампы. Запах озона и чего-то горелого.

И тела.

Первое тело лежало у поворота. Молодой парень в чёрном комбинезоне, без сознания. Второе чуть дальше, у стены. Третье прямо перед массивной дверью, из-за которой лился фиолетовый свет.

– Что за… – начал Семён.

И замолчал.

Потому что они подбежали к открытой двери изолятора и увидели то, что было внутри.

Хаос. Разрушение. Фиолетовые вспышки.

– Твою мать, – выдохнул Тарасов.

Семён не нашёл слов. Просто стоял на пороге и смотрел. И понимал, что всё, во что он верил о мире, о медицине, о реальности – всё это только что треснуло по швам.

* * *

Серебряный умирал.

Это было очевидно любому, кто хоть раз видел умирающего человека. А я видел их достаточно – и в этой жизни, и в прошлой. Серый цвет лица, судорожное дыхание, кровь изо рта, из носа, из ушей. Тело, которое сотрясается в конвульсиях. Глаза, закатившиеся под веки.

Классическая картина. Только причина – не инфаркт, инсульт или травма. Причина – ментальная перегрузка. Человеческий мозг, который попытался выдержать давление, для которого не был создан.

И проиграл.

– Фырк! – заорал я, бросаясь к Серебряному. – Барьер! Закрой нас от этой твари!

– Понял! – голос Фырка звучал непривычно – без сарказма и иронии. Просто голос солдата, получившего приказ. – Режим «Черепаха» активирован! Выстраиваю защитный контур! Двуногий, у тебя есть минута, может две! Потом он продавит!

Я упал на колени рядом с Серебряным. Схватил его за плечи, перевернул на бок, чтобы не захлебнулся кровью. Проверил пульс – частый, нитевидный, аритмичный. Зрачки – расширены, не реагируют.

Сонар. Быстро, поверхностно – мне не нужна детальная картина, мне нужно понять, что убивает его прямо сейчас.

Мозг. Сосуды головного мозга. Острый церебральный вазоспазм – артерии сжались так сильно, что кровоток почти прекратился. Ментальная перегрузка вызвала массивный выброс катехоламинов, те спровоцировали спазм, спазм привёл к ишемии. Ещё несколько минут и начнётся некроз. Потом инсульт. А следом… смерть.

Карман халата. Аптечка. Та самая, которую я схватил в коридоре.

Магния сульфат. Ампула. Шприц.

– Магистр, не дёргайся! – я набрал препарат и воткнул иглу ему в бедро. Внутримышечно, быстро, грубо. Не до изящества.

Магнезия – старое как мир средство. Спазмолитик, антиконвульсант, нейропротектор. В этом мире её, наверное, используют редко – зачем нутрицевтики, когда есть магия? Но магия сейчас не работала. Магия сейчас была проблемой, а не решением.

Три секунды. Пять. Десять.

Серебряный резко вздохнул – глубоко, с хрипом, как человек, который вынырнул из-под воды после долгого погружения. Судороги прекратились. Тело обмякло. Глаза открылись – мутные, расфокусированные, но живые.

– Что… – он закашлялся, выплёвывая сгустки крови. – Что ты мне вколол?

– Магнезия. Старая добрая химия. Двадцать пять процентов, десять миллилитров.

– Я чувствую… – он моргнул, сфокусировал взгляд. – Ясность. Как будто… как будто туман рассеялся.

– Это магний. Снимает спазм сосудов, улучшает кровоток. Плюс лёгкий седативный эффект – успокаивает нервную систему. Ты был на грани инсульта, магистр. Ещё пара минут и я бы тебя не вытащил.

Серебряный попытался сесть. Я помог ему, подперев спину.

– Шпак, – он повернул голову к углу, где лежало неподвижное тело. – Он…

– Не знаю. Сейчас не до него. Ты можешь стоять?

– Попробую.

Он встал, шатаясь, хватаясь за мою руку, но встал. Ноги держали. Уже хорошо.

– Орлов, – Серебряный посмотрел на койку. На тело, выгнутое дугой, окружённое фиолетовым маревом. – Он ещё жив. Но ненадолго. Архивариус… он тянет. Использует его как якорь. Как точку входа. Если я разорву связь Орлов умрёт. Если не разорву, тогда умрём все.

– Есть третий вариант?

– Нет. – Серебряный покачал головой. – Я пробовал. Пытался ударить по Архивариусу через канал, но он слишком силён. Слишком опытен. Он закрылся иллюзиями, я бью вслепую. Каждый мой удар он парирует, каждую атаку отражает. А каждое отражение – это откат, который идёт через Орлова. И через меня. Все пошло не по плану, Разумовский.

Это я и без него понял.

Я посмотрел на Орлова. На его тело, которое билось в конвульсиях и лицо, искажённое болью.

Отец Вероники. Человек, которого я обещал спасти.

– Должен быть способ, – сказал я. – Должен.

– Нет способа, лекарь, – голос Серебряного был усталым, пустым. – Я тридцать лет охочусь на таких, как Архивариус. Я знаю их методы, слабости и уловки. И я говорю тебе – способа нет. Я уже все испробовал, чтобы спасти твоего будущего тестя. Нужно рвать канал. Орлов умрёт, но больница будет спасена. Твоя невеста…

– Моя невеста потеряет отца.

– Лучше отца, чем жениха.

Я посмотрел ему в усталые, честные глаза. Он не врал. Действительно не видел выхода и считал, что это единственным путем.

Но я видел иначе.

– Ты бьёшь вслепую, – сказал я медленно. – Потому что он закрылся иллюзиями. Ты не видишь, куда бить.

– Да.

– А если бы видел?

Серебряный нахмурился.

– Если бы видел, тогда ударил бы точно. Одним ударом в узел связи. Там есть точка, где его сознание цепляется за Орлова. Разорвал бы связь чисто. Орлов бы выжил. Но я не вижу. Иллюзии слишком плотные.

– Я вижу.

Он уставился на меня.

– Что?

– У меня есть Сонар. Диагностический дар. Я вижу… – я запнулся, подбирая слова, – … не так, как ты. Не ментальные поля или энергетические потоки. Я вижу тело. Физиологию. Но если настроюсь могу увидеть и магию. Как она влияет на ткани, органы, нервную систему. Я могу найти точку входа.

– Ты уверен?

– Нет, – честно признался я. – Но это лучше, чем ничего.

Серебряный смотрел на меня несколько секунд. Потом кивнул.

– Ищи. Узел связи. Точку, где его сознание закреплено в Орлове. Она будет выглядеть как… как нарыв. Или опухоль. Как что-то чужеродное, что не должно там быть.

– Понял.

Я закрыл глаза и нырнул глубоко в Сонар. Не так, как обычно делаю для диагностики – поверхностно, быстро, по верхам. Сейчас мне нужно было увидеть всё.

Тело Орлова развернулось передо мной во всех деталях. Знакомая анатомия, понятная физиология. И посреди этой знакомой картины находилось нечто чужеродное. Тёмный узел в глубине мозга, от которого тянулись отростки к разным отделам. Узел, пустивший корни в чужом сознании.

– Вижу, – прошептал я.

– Двуногий! – голос Фырка был напряжённым. – Я поставил щит, он нас пока не замечает. Но долго не продержусь, эта тварь давит со всех сторон. Минута у тебя, может чуть больше.

Минута. Негусто.

– Нашёл! – громче сказал я.

Серебряный стоял рядом, привалившись к стене. Выглядел он откровенно хреново, но взгляд оставался цепким.

– Где именно?

– Продолговатый мозг. Самый центр управления – дыхание, сердцебиение, всё базовое. Тварь устроилась с комфортом. Если дёрнуть её силой, Орлов просто перестанет дышать.

– Не перестанет. Если я ударю точно, – Серебряный оттолкнулся от стены. – Направь меня туда.

– Как?

– Возьми за руку. Я подключусь к твоему восприятию и увижу то же, что видишь ты.

Звучало безумно. Впрочем, всё происходящее звучало безумно с самого начала.

Я протянул руку. Его холодные, жёсткие пальцы сомкнулись на моём запястье.

И мир изменился.

Странное ощущение – быть одновременно собой и кем-то ещё. Видеть двумя парами глаз, думать двумя головами. Неуютно и тесно. Будто пытаешься разделить собственную кожу с посторонним человеком.

– Вижу его, – выдохнул Серебряный. – Мерзость какая…

– Подожди. Не бей в лоб, он этого ждёт.

– Тогда как?

Я разглядывал паразита через Сонар. Центральный узел и отростки, которыми он держался за мозг Орлова. Три штуки. Три якоря. Если их срезать одновременно…

– Видишь эти нити? Они его фиксируют. Убери их – и центральный узел останется без опоры. Тогда сможешь выдернуть его чисто.

– Три цели одновременно, – Серебряный помолчал. – Сложно.

– Справишься?

Вместо ответа он ударил.

Через нашу связь я ощутил это как собственное действие – резкий выброс силы, разделившийся на три потока. Они прошли точно по моим меткам и рассекли отростки паразита.

Орлов страшно, нечеловечески закричал. Его тело дёрнулось, фиолетовое свечение вокруг койки вспыхнуло и тут же погасло.

Серебряный рухнул на колени, давясь кровью. Я сам едва устоял. В голове звенело, ноги стали ватными.

Рука Серебряного выскользнула из моей. Колени подогнулись, и я едва успел схватиться за край койки, чтобы не рухнуть на пол. В голове гудело так, словно кто-то запустил туда рой разъярённых пчёл.

– Двуногий, – Фырк материализовался у меня на плече, взъерошенный и явно потрёпанный. – Двуногий, ты как? Живой? Целый? Все конечности на месте? Мозг не вытек через уши?

– Вроде нет, – я потряс головой, пытаясь прогнать звон.

Серебряный полз к стене, оставляя за собой кровавый след. Добрался, привалился спиной, закрыл глаза. Дышал тяжело, с присвистом.

– Ушёл? – спросил он, не открывая глаз.

Я снова активировал Сонар. Орлов лежал на койке, грудь мерно поднималась. Живой. Но в глубине мозга, там, где раньше сидел паук со своими щупальцами, осталось тёмное пятно.

– Не совсем. Ядро на месте. Мы отрезали его от питания, но сам узел не вытащили.

Серебряный открыл глаза и посмотрел на меня так, будто я сообщил ему о смерти любимой собаки.

– Значит он все еще здесь и ничего не закончено. Нужно добивать сейчас. Пока ядро спит и защита ослаблена.

– Ты еле дышишь.

– Неважно. Другого шанса не будет.

Он попытался встать и тут же сполз обратно. Ноги не держали. Я видел по его лицу – он понимал это не хуже меня. Понимал, что один не справится. Что сил осталось на один, может два удара. А защита вокруг ядра, пусть и ослабленная, всё ещё была плотной.

– Шпак бы помог, – сказал Серебряный. – Вдвоём мы бы… Где он, кстати?

– Там, – я кивнул в угол, где лежало неподвижное тело. – Дышит, но в отключке. После такого отката раньше чем через сутки не очнётся.

Мы замолчали. В тишине было слышно только гудение повреждённой аппаратуры и тяжёлое дыхание Серебряного.

И шаги. Торопливые шаги в коридоре.

– Тогда мы поможем!

Голос Семёна. Я обернулся к двери и увидел их – Тарасова, который тащил на себе полубессознательную Ордынскую, и Семёна с медицинской сумкой через плечо.

– Какого хрена вы тут делаете⁈

– Шаповалов велел, – Тарасов аккуратно прислонил Ордынскую к дверному косяку. – Сказал – веди её к Разумовскому, она чувствует, что там плохо. Ну я и повёл. А этот, – он кивнул на Семёна, – увязался.

– Я не увязался! Я сам решил идти!

– Ага, конечно. Сам решил. После того, как я сказал, что иду.

Серебряный смотрел на них с выражением человека, которому вместо кавалерии прислали детский сад на прогулке.

– Хирурги? Серьёзно? Мне нужен менталист, а не…

– Ордынская – биокинетик, – перебил я. – Она работает с живой тканью напрямую. Регенерация, поддержание функций, контроль клеточных процессов.

Серебряный замолчал. Прищурился, разглядывая Ордынскую так, будто видел её впервые.

– Биокинетик? Сильный?

– Достаточно сильный.

Ордынская оторвалась от косяка. Стояла она нетвёрдо, но глаза были ясные. Странно ясные для человека, которого минуту назад тащили на себе.

– Я могу удержать его тело, – сказала она тихо, но уверенно. – Сердце, мозг, базовые функции. Могу не дать им отказать, пока вы будете работать внутри. Я чувствую как надо!

Серебряный смотрел на неё ещё несколько секунд. Потом кивнул.

– Это может сработать. Если она удержит оболочку, я смогу сосредоточиться на ядре. А ты, – он повернулся ко мне, – будешь моими глазами. Как раньше.

– А мы? – подал голос Семён.

– А вы вытаскивайте раненых наверх. Шпак, те трое в коридоре. Тащите их к медикам и не возвращайтесь. Здесь сейчас будет… – он помедлил, подбирая слово, – … шумно.

Ордынская встала у изголовья койки и положила ладони на виски Орлова. Её руки засветились – мягко, зеленовато, совсем не похоже на агрессивный фиолет, который здесь бушевал несколько минут назад.

– Чувствую его, – прошептала она. – Слабый, но стабильный. Держу.

Серебряный занял позицию напротив. Выглядел он паршиво – бледный, с запёкшейся кровью под носом, с трясущимися руками. Но глаза горели. Та самая одержимость охотника, который загнал добычу и не собирается отступать.

– Разумовский. Давай.

Я закрыл глаза и нырнул в Сонар.

Мозг Орлова раскрылся передо мной как карта. Извилины, сосуды, нейронные сети – всё знакомое, понятное. И посреди этого – тёмное пятно. Ядро Архивариуса. Оно пульсировало медленно, сонно, как сердце впавшего в спячку зверя.

Вокруг ядра – защита. Не такая мощная, как раньше, но всё ещё опасная. Я видел её структуру: переплетённые нити энергии, узлы-ловушки, ложные ходы.

– Вижу, – сказал я вслух. – Защита многослойная. Если идти напрямую – нарвёмся на ловушки. Но есть обходной путь. Слева, через височную долю. Там тоньше.

– Показывай.

Я взял его за руку, как в прошлый раз. Снова это странное ощущение раздвоенности – я и он, моё восприятие и его сила. Мы были как хирург и навигатор, как снайпер и корректировщик.

– Сюда. Видишь? Вот эта нить. Если её перерезать…

Серебряный ударил. Не кулаком силы, а скальпелем – тонким, точным. Нить лопнула. Защита дрогнула.

– Сердце! – крикнула Ордынская. – Аритмия! Держу!

Откат. Каждое наше действие отражалось на теле Орлова. Мы разрушали защиту, а его организм платил за это.

– Дальше, – процедил Серебряный сквозь зубы.

Я повёл его глубже. Мимо узла-ловушки, который сработал бы на любое грубое вмешательство. Через участок ложных образов, которые пытались увести в сторону. К следующему слою защиты уже ближе к ядру.

– Здесь плотнее. Одним ударом не пробить.

– Вижу. Подержи его… – Серебряный сделал что-то, чего я не понял, какое-то сложное плетение энергии, – … сейчас!

Он ударил. Защита затрещала, как лёд под ногами, и раскололась.

Ядро было совсем близко. Я видел его отчётливо – тёмный комок, вросший в ткань мозга, оплетённый последними нитями защиты. Спящий, но не мёртвый. Ждущий.

– Давление падает! – голос Ордынской звенел от напряжения. – Он слабеет!

– Ещё немного! – рявкнул Серебряный. – Я почти достал эту тварь!

Он собрал остатки сил для последнего удара. Я видел, как энергия концентрируется в его руках – яркая, почти ослепительная. Ещё секунда, и он…

Ядро открыло глаза.

Не буквально, конечно. Но именно так это выглядело – словно спящий зверь внезапно проснулся и уставился прямо на нас. И в этом взгляде не было страха. Была лишь насмешка.

Архивариус не защищался.

Он ждал. Всё это время – ждал. Позволил нам пробиться через защиту, подпустил к самому ядру. Дал поверить, что мы побеждаем.

А потом ударил.

Канал связи распахнулся. Широкий, как ворота. И через него хлынула сила, которой в спящем ядре просто не могло быть. Как будто он копил её. Прятал. Готовил для этого момента.

Волна фиолетовой энергии вырвалась из тела Орлова и ударила во все стороны разом.

Я услышал крик Ордынской – короткий, оборвавшийся. Услышал, как Серебряный врезался в стену. Услышал собственный голос, хотя не помнил, что кричал.

А потом меня подхватило и швырнуло.

Я летел. Долго, как будто целую вечность. А потом врезался во что-то твёрдое. В стену. Или в пол. Или в потолок – я уже не понимал, где верх, где низ. Мир превратился в калейдоскоп…

Глава 8

Потолок надо мной плыл и двоился, расплываясь в серое пятно с редкими вкраплениями мигающих ламп, и я никак не мог сообразить, почему он вообще оказался у меня перед глазами, пока не понял, что лежу на спине посреди разгромленного изолятора.

Голова раскалывалась так, будто кто-то решил проверить прочность моего черепа кувалдой, причём проверял долго и с энтузиазмом, а во рту стоял отвратительный привкус железа – то ли прикусил язык при падении, то ли это кровь из разбитого носа стекала по задней стенке глотки.

Я попытался активировать Сонар, чтобы понять, насколько всё плохо с моим собственным организмом, но вместо привычной чёткой картинки получил какое-то мельтешение, словно телевизор с плохой антенной – помехи, рябь, обрывки образов. Контузия, подумал я отстранённо, ментальная контузия после такого выброса энергии, неудивительно, что всё сбоит.

И тут я услышал голос.

Не ушами – это было что-то совсем другое, как будто слова возникали прямо внутри черепной коробки, минуя барабанные перепонки и слуховой нерв, формируясь непосредственно в сознании. Холодный голос, спокойный, с той особенной властностью, которая бывает у людей, привыкших, что им подчиняются без вопросов и промедлений.

«Вы играли. Пытались. Проявили определённую изобретательность, должен признать – не каждый день встречаешь таких упрямцев. Но вы слабы, как и все смертные. И через вас я доберусь до своей цели. Это было неизбежно с самого начала».

Архивариус. Он никуда не делся. Это было ясно. Он просто затаился, дал нам почувствовать вкус победы, а потом ударил в тот момент, когда мы расслабились и опустили защиту.

– Двуногий!

Голос Фырка ворвался в мою голову, перекрывая холодный шёпот Архивариуса…

– Двуногий, ты чего разлёгся посреди комнаты, как какой-нибудь половик⁈ Вставай немедленно! Поднимай своё бренное тело! Шевели конечностями! Он лезет в мозги, понимаешь ты это своей контуженной башкой⁈ Всем сразу лезет – и тебе, и менталисту этому полудохлому, и девчонке! Вставай, кому говорю!

Он дёргал меня за ухо своими маленькими лапками, и это было неожиданно больно – оказывается, у духов больницы на удивление крепкая хватка, – но боль почему-то помогала. Она была якорем, точкой опоры в реальности, которая расплывалась и грозила утечь сквозь пальцы, как вода.

Как он вообще так надолго материализовал руки?

Я повернул голову. Медленно, осторожно, потому что любое резкое движение отзывалось новой волной тошноты и звона в ушах. И увидел то, чего лучше бы не видел никогда в жизни.

Над койкой, где лежал Орлов, закручивалась окружность из фиолетового света, медленно расширяясь с каждой секундой и захватывая всё больше пространства, словно водоворот, который вот-вот затянет в себя всю комнату.

Голос вернулся, и на этот раз он был адресован лично мне – я чувствовал это так же отчётливо, как чувствуешь чужой взгляд на затылке, когда идёшь по тёмной улице.

«Талантливый лекарь Разумовский…»

Пауза, словно Архивариус смаковал моё имя, перекатывал его на языке, как гурман – редкое вино.

«Я наблюдал за тобой с того самого момента, как ты появился в поле моего зрения. Сначала – с любопытством. Потом – с интересом. А теперь – с уважением, если это слово вообще применимо к отношениям между нами. Твой диагностический дар уникален, твои знания обширны, твоя воля значительно сильнее, чем у большинства тех, кого я встречал за долгие годы. Ты будешь полезен. Очень, очень полезен».

Ещё одна пауза, и я почувствовал, как что-то меняется – как будто воздух вокруг меня сгустился, стал плотным и вязким.

«Ведь теперь ты будешь под моим контролем».

А потом чужая воля навалилась на моё сознание, как бетонная плита на грудь, и я понял, что такое настоящий страх. Не тот страх, который испытываешь перед экзаменом или сложной операцией, а первобытный, животный ужас существа, которое вот-вот перестанет быть собой. Это было похоже на то, как если бы кто-то пытался влезть в мою голову через слишком узкую дверь, раздвигая стены моего разума, ломая защитные механизмы, которые я даже не знал, что имею.

Я хотел закричать, но не мог пошевелить губами; хотел ударить, но руки не слушались; хотел хотя бы отвернуться, закрыть глаза, спрятаться – но даже веки отказывались подчиняться, словно всё моё тело уже принадлежало кому-то другому, а я остался только зрителем в собственной голове.

Фырк метнулся ко мне, завис перед лицом, и в его глазах – обычно таких насмешливых и ехидных – плескалась настоящая паника.

– Держись, двуногий! Слышишь меня⁈ Держись! Не пускай его! Думай о чём-нибудь своём, о чём угодно! О Веронике думай! О том, как вы познакомились! О её улыбке! О чём угодно, только не отпускай себя!

Потом он развернулся и вылетел в центр комнаты, прямо навстречу расширяющейся окружности, и его маленькая фигурка на фоне этого фиолетового кошмара выглядела до абсурда нелепо. Как если бы муравей решил остановить паровоз.

– Эй ты! – заорал Фырк, и голос его звенел от ярости. – Да, ты, псина блохастая! Кукловод хренов! А ну отвали от моего двуногого! Он мой! Понял⁈ Мой напарник, мой человек, моя ответственность! И я не позволю какой-то развалине лапать его своими грязными ментальными щупальцами!

Архивариус не ответил, потому что, конечно, он не слышал Фырка – духа больницы мог слышать только я. Окружность продолжала расширяться, её край подполз уже совсем близко, и я чувствовал, как давление на моё сознание усиливается с каждым мгновением, как трещины разбегаются по моей ментальной защите.

Серебряный лежал у стены, и я видел, что он тоже в сознании, но абсолютно беспомощен – его губы шевелились, словно он пытался произнести какое-то заклинание или выстроить защиту, но сил не осталось, все резервы были исчерпаны ещё до этого удара. Ордынская скрючилась рядом с койкой, без сознания, с бледным как мел лицом. Помощи ждать было неоткуда.

Я понял это с той кристальной ясностью, которая иногда приходит в самые паршивые моменты жизни: мы проиграли. Сделали всё, что могли, выложились по полной, почти победили – и всё равно проиграли, потому что противник оказался сильнее, хитрее, опытнее.

Столетия практики против нескольких месяцев моего пребывания в этом мире. Смешно было надеяться на другой исход.

Давление усилилось ещё, и я почувствовал, как что-то внутри меня начинает сдаваться, как последние бастионы моего «я» готовятся капитулировать перед превосходящими силами противника…

– Нет! – голос Фырка разорвал тишину, и в нём было что-то новое, что-то, чего я никогда раньше не слышал. Решимость Это была она. – Нет, нет, нет! Не позволю! Слышишь ты, тварь⁈ Не позволю! Он мой! Мой двуногий! И пока я существую, ты его не получишь!

Я хотел крикнуть ему, чтобы остановился, чтобы не делал того, что он явно собирался сделать, но проклятое тело по-прежнему не слушалось, и я мог только смотреть, как маленький синий комочек шерсти – мой друг, мой напарник, существо, которое раздражало меня каждый день и без которого я уже не представлял своей жизни – начинает светиться.

Фырк раздувался, увеличивался в размерах, и свечение становилось всё ярче, пока не стало почти невыносимым для глаз. Он собирал всю свою энергию – энергию духа больницы, накопленную за бог знает сколько лет существования – в один концентрированный заряд.

– Фы-ы-ырк… – мне всё-таки удалось выдавить из себя этот хрип, это жалкое подобие крика. – Нет… не надо…

– Прости, двуногий, – он повернул ко мне мордочку, и на ней была улыбка, настоящая улыбка, которую я никогда раньше у него не видел. – Но это единственный способ. Ты же знаешь, я всегда говорил, что ты безнадёжен без меня. Так вот – я соврал. Ты справишься. Ты сильный. Сильнее, чем думаешь.

И он рванулся вперёд – маленькая ослепительная комета, летящая прямо в сердце окружности, в центр того кошмара, откуда исходила власть Архивариуса.

Взрыв был беззвучным, но от этого не менее страшным – ослепительная вспышка белого света, которая на мгновение затопила всё вокруг, выжигая фиолетовое марево, разрывая окружность на части, обрушивая канал связи. Давление на моё сознание исчезло мгновенно, как будто кто-то перерезал невидимую нить, и я наконец смог вдохнуть полной грудью.

А потом свет погас, и наступила тишина.

* * *

Семён Величко бежал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и сердце у него колотилось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди и ускачет куда-нибудь в более безопасное место.

Он только что сдал раненого мага санитарам наверху – парень был плох, но жить будет, если вовремя доставят в реанимацию – и теперь мчался обратно вниз, потому что там оставался Илья, там оставались Тарасов и Ордынская, там происходило что-то, чего Семён не понимал, но чувствовал всем своим существом.

На полпути вниз здание содрогнулось.

Не как при тех ментальных ударах, которые вырубали людей, а по-другому – глубоко, основательно, словно сама земля под фундаментом на секунду потеряла плотность и тут же обрела её снова. Семён схватился за перила, чтобы не упасть, и замер, вслушиваясь в гулкое эхо, которое ещё несколько секунд гуляло по лестничной клетке.

А потом тишина.

Странная и неправильная. Не та тревожная тишина, которая бывает перед бурей, а другая – тишина после. Тишина, в которой уже ничего не происходит. Тишина пустого поля, где недавно отгремел бой.

Семён побежал быстрее.

Он влетел в помещение и остановился на пороге, потому что увиденное заставило его ноги приклеиться к полу.

Комната была разрушена – это он видел и раньше, ещё до того, как они с Тарасовым вытаскивали раненых. Но сейчас в ней что-то изменилось. Свечение, которое закручивалась над койкой, исчезла без следа. Фиолетовое свечение погасло. Лампы аварийного освещения мерцали ровно, без того зловещего подмигивания, которое было раньше.

И все лежали.

Серебряный лежал у дальней стены, без сознания, с запёкшейся кровью на лице. Ордынская рядом с койкой, свернувшись в позу эмбриона, бледная до синевы, но грудь поднималась и опускалась, значит, дышит.

Орлов – на койке, неподвижный, но тоже дышащий, и лицо у него было почти спокойным, без той гримасы боли, которую Семён видел раньше.

И только Илья Разумовский медленно, очень медленно поднимался на ноги посреди всего этого разгрома.

Он стоял неуверенно, покачиваясь, как человек, который только что пережил сильнейшее потрясение и ещё не до конца понимает, где находится. Видимо, потерял где-то по дороге – рубашка порвана, на виске кровь, волосы торчат во все стороны.

Но не это заставило Семёна похолодеть.

Лицо. Выражение лица Ильи. Он смотрел в одну точку. Туда, где над койкой Орлова ещё недавно крутилась воронка и в его глазах было что-то такое, от чего Семёну захотелось отвернуться.

Пустота.

– Илья? – Семён сделал осторожный шаг вперёд, не зная, что говорить и как себя вести. – Ты… ты в порядке?

Разумовский не ответил. Он продолжал смотреть в ту точку, где ничего не было, и губы его беззвучно шевелились, словно он разговаривал с кем-то невидимым.