Текст книги "Лекарь Империи 15 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Глава 2

Мы стояли у койки Грача уже минут двадцать. Шаповалов как памятник самому себе, только без постамента и торжественной таблички. Я чуть в стороне, на случай если старый хирург вдруг решит грохнуться в обморок или выкинуть что-нибудь столь же театральное.

Мониторы попискивали.

Зелёная линия ЭКГ ползла по экрану ровными волнами – синусовый ритм, шестьдесят восемь в минуту.

Сатурация девяносто семь.

Давление сто десять на семьдесят.

Идеальные показатели для человека, который час назад бился в судорогах на моём новом мраморном полу.

– Двуногий, – Фырк материализовался у меня на плече и зевнул так широко, что я увидел все его крошечные зубки, включая те, о существовании которых даже не подозревал. – Мы тут ещё долго будем торчать? Не то чтобы я жаловался, хотя кого я обманываю – я именно что жалуюсь. Скучно! Грач дрыхнет, Шаповалов молчит, ты молчишь. Это не медицинская драма, это театр мимов! Причём плохой театр. Провинциальный. Из тех, куда ходят только родственники актёров, да и те – исключительно из жалости и под угрозой лишения наследства. Я, между прочим, существо тонкой душевной организации! Мне нужен экшен! Интрига! Драма! А тут что? Попискивание мониторов и созерцание унылой физиономии твоего наставника. Тоска смертная, двуногий. Тоска смертная!

Я мысленно отмахнулся от него. Сейчас было не до препирательств с пушистым нытиком.

Шаповалов пошевелился. Поднял руку, словно хотел коснуться лица сына, но в последний момент передумал. Его пальцы дрожали. Слегка, почти незаметно, но я видел.

– Он всегда был худым, – произнёс Шаповалов тихо, почти шёпотом. Голос у него был такой, будто он не спал неделю. Хотя, если подумать, не спал он от силы часов шесть. Но для человека, который только что узнал, что его сын всю жизнь медленно умирал от генетической болезни – это, наверное, ощущалось как вечность. – С детства. Мы думали – конституция такая. Астеник. Его мать была такой же – тонкокостная, изящная… Я думал, это от неё.

Пауза. Тяжёлая, вязкая.

– А это был голод, – продолжил он. – Хронический белковый голод. Всю жизнь. И я не видел. Не понимал.

– О-о-о, начинается! – Фырк закатил глаза с таким драматизмом, что ему позавидовал бы любой столичный актёр. – Самобичевание! Терпеть не могу, когда двуногие начинают себя жалеть! Это так… так непродуктивно! И бессмысленно! Хочется подойти, треснуть их по носу и сказать: «Эй, ты! Хватит ныть! Делай что-нибудь полезное!» Но нет, они будут сидеть и страдать, и рвать на себе волосы, и причитать «ах, я такой плохой, ах, я такой слепой», вместо того чтобы встать и начать исправлять ситуацию! Двуногие – удивительные создания. Столько энергии тратят на самокопание, что хватило бы на постройку пирамиды. Или двух. Или целого города пирамид!

На этот раз я был склонен с ним согласиться. Хотя бы частично.

Смартфон в моём кармане завибрировал. Я достал его, глянул на экран.

«Прибыл следователь Мышкин. Ожидает в холле. – Охрана».

Ну вот. Начинается веселье.

– Игорь Степанович, – я мягко коснулся его плеча. – Нам нужно идти.

Он вздрогнул, словно очнувшись от транса.

– Что?

– Есть ещё кое-что, – я выдержал его взгляд. – Касательно Дениса. И вам это не понравится.

Шаповалов посмотрел на меня. Потом на сына. Потом снова на меня. В его глазах мелькнуло смятение. Какое-то усталое принятие того факта, что этот день собирается бить его снова и снова, пока не добьёт окончательно.

– Что ещё может быть хуже? – спросил он. Голос у него был такой, будто он уже заранее знал ответ и просто хотел услышать его вслух. – Хуже, чем узнать, что твой сын всю жизнь медленно умирал, а ты этого не замечал?

– Ох, двуногий! – Фырк аж подпрыгнул от предвкушения. – Он ещё спрашивает! Наивный! Прямо хочется его обнять, погладить по головушке и сказать: «Дедушка, ты даже не представляешь, какой сюрприз тебя ждёт!»

Я мысленно шикнул на него. Не время.

– Пойдёмте, – сказал я Шаповалову. – По дороге объясню.

Он бросил последний взгляд на Грача. Провёл рукой по воздуху над его головой – не касаясь, просто очерчивая контур. Жест, который я видел у него в операционной сотни раз – так он проверял границы опухоли перед тем, как сделать первый разрез. Только сейчас он проверял не опухоль. Он пытался нащупать границы собственного горя.

– Я вернусь, – прошептал он. – Слышишь, сын? Я вернусь.

Грач, разумеется, не ответил. Он был слишком глубоко под седативными, чтобы слышать что-либо, кроме собственных снов. Интересно, что ему снится? Яблоки? Горы яблочных огрызков? Или, может, отец, который заставляет его есть котлету?

Мы вышли из реанимации.

Корнелий Фомич Мышкин обнаружился в холле, где он с интересом разглядывал потолочную мозаику. Вид у него был такой, будто он прикидывал, сколько эта красота стоит и можно ли её как-нибудь конфисковать в пользу государства.

На нём была форма Инквизиции, но без того показного пафоса, который так любили некоторые его коллеги. Никаких развевающихся плащей, никаких мрачных взглядов исподлобья, никаких многозначительных пауз перед каждой фразой.

Просто немолодой мужчина с усталым лицом и внимательными глазами. Такой, тип «добрый дядюшка-следователь», который сначала угостит тебя чаем с баранками, а потом ненавязчиво выведает все твои секреты, включая те, о которых ты сам не подозревал.

– Разумовский! – он повернулся к нам и расплылся в улыбке. Улыбка была хорошая, располагающая. Из тех, которым хочется доверять, даже если знаешь, что не стоит. – А я уж думал, ты меня тут до утра мариновать будешь! Замёрз весь, пока стоял! Холодно у тебя тут, Илья. Красиво, но холодно. Как в склепе. Только мертвецов не хватает для полноты картины.

– Корнелий Фомич, – я пожал его протянутую руку. Рукопожатие было крепким, уверенным. Рука человека, который привык добиваться своего. – Рад видеть. Хотя предпочёл бы при других обстоятельствах.

– А когда у нас с тобой были «другие обстоятельства»? – хмыкнул он. – Каждый раз, как встречаемся – то труп, то покушение, то ещё какая-нибудь весёлая история. Начинаю думать, что ты магнит для неприятностей. Или неприятности магнит для тебя. Или вы оба – магниты, и притягиваетесь друг к другу с неодолимой силой. Физика, Илья! От неё не убежишь!

– Это не я магнит. Это неприятности сами меня находят.

– Ага, конечно. Так все говорят. А потом выясняется, что они эти неприятности сами себе на голову накликали. Ну да ладно, не будем о грустном.

Мышкин перевёл взгляд на Шаповалова и слегка склонил голову:

– Игорь Степанович. Давно не виделись.

– Да уж, – сухо ответил Шаповалов. Голос у него был такой, будто каждое слово давалось ему с трудом. – Лучше бы и не виделись дальше

– Точно! Ну да ладно, не будем о прошлом. Настоящее, как я понимаю, гораздо интереснее.

Мы двинулись по коридору к моему кабинету. Мышкин шёл рядом со мной, вертя головой по сторонам и время от времени издавая одобрительные звуки.

– Ну ты размахнулся, Илья! – он провёл рукой по стене. – Мрамор, артефакторика, освещение… Такого уровня даже во Владимире поискать. А в Муроме и подавно. Как тебе удалось раскрутить на все это Штальберга? Я не осуждаю, просто интересуюсь. Профессиональное любопытство, знаешь ли.

– Он сам раскрутился. И это не мрамор, – поправил я. – Искусственный камень на магической основе. Дешевле и практичнее. И никаких демонов. Просто хороший бизнес-план и умение торговаться с поставщиками.

– Ещё и экономишь! – Мышкин рассмеялся. – Всё-таки ты удивительный человек, Разумовский. Другой бы на твоём месте золотом всё обложил – для статуса, чтобы все видели и завидовали. А ты – практичность, рациональность, «искусственный камень на магической основе»… Скучный ты человек, Илья. Но уважаю.

Мы подошли к двери моего кабинета.

Мышкин вошёл первым и остановился, оглядываясь.

Мой кабинет по-прежнему выглядел не слишком обжитым. Мягко говоря.

– Сразу видно, Разумовский, – тут же усмехнулся Мышкин, – что ты не кабинетная крыса. Тут у тебя как в музее. Красиво, но жизни нет. Даже пылинки ни одной! Подозрительно чисто. Так бывает, когда хозяин почти не появляется. Всё время в полях, со скальпелем?

– В полях надёжнее, Корнелий Фомич, – я кивнул на кресла для посетителей. – Там враг обычно перед тобой, а не за спиной.

– Философ! – Мышкин покачал головой и сел. – Ты, Илья, с каждым годом всё философичнее становишься. Скоро книги начнёшь писать. «Мудрые мысли лекаря Разумовского о жизни, смерти и врагах за спиной». Бестселлер, уверен!

Шаповалов опустился в кресло рядом – тяжело, словно на плечах у него лежал невидимый груз. Ну, учитывая обстоятельства, груз был вполне реальным. Просто не физическим.

– Ну-с, – Мышкин откинулся на спинку и сложил руки на груди. Вид у него стал серьёзным, деловым. Режим «добрый дядюшка» выключился, режим «следователь Инквизиции» включился. – Рассказывай, Илья. Что за срочность? Твоё сообщение было весьма лаконичным. Ни подробностей, ни намёков. Я всю дорогу гадал, что у тебя там стряслось. Убийство? Покушение? Заговор? Эпидемия? Нашествие демонов?

– Почти угадал, – сказал я. – Покушение.

* * *

Процедурная.

Глеб Тарасов ненавидел тишину.

На фронте тишина означала, что сейчас что-то случится. Что-то плохое. Взрыв, атака, засада – неважно что именно, но обязательно плохое. Тишина была врагом. Она была предвестником смерти.

Здесь, в процедурной Диагностического центра, тишина означала примерно то же самое. Ну, может, не смерть. Но точно ничего хорошего.

Он молча отмерял препараты для инфузомата, стараясь сосредоточиться на цифрах и не думать о том, для кого эти препараты предназначены. Бензоат натрия – пятьдесят миллилитров. Фенилацетат – тридцать. Аргинин – двадцать пять. Сложный коктейль для связывания аммиака, который прямо сейчас отравлял мозг человека, лежащего в реанимации.

Человека, который ещё вчера пытался уничтожить их всех.

Александра Зиновьева стояла рядом, проверяя расчёты. Её безупречный маникюр постукивал по планшету. Тук-тук-тук. Раздражающий звук в раздражающей тишине.

– Всё-таки поражаюсь я Разумовскому, – Тарасов не выдержал первым. Голос у него получился глухой, недовольный. Впрочем, у него всегда был такой голос. Профессиональная деформация. – Спасать того, кто хотел нас уничтожить. Это что, какой-то особый вид мазохизма? Или он просто святой? Хотя нет, на святого он не тянет.

Зиновьева подняла голову от планшета. Её идеально подведённые глаза – даже поздним вечером она умудрялась выглядеть так, будто только что вышла из салона красоты, и это бесило Тарасова неимоверно – встретились с его взглядом.

– Я тоже об этом думаю, – призналась она. – Постоянно. С того момента, как увидела Грача на полу. Знаешь, Глеб… иногда я забываю, что мы лекари.

– В смысле?

– В прямом. Хочется дать волю чувствам. Он ведь чуть не убил Ингу. Нашу пациентку. Чуть не подставил Семёна – парнишка и так нервный, а тут ещё этот аудитор со своими проверками. И теперь мы должны стоять тут и готовить ему лекарства? Как будто ничего не было?

Тарасов хмыкнул. Ему нравилось, когда Зиновьева говорила то, что он сам думал. Это случалось редко – обычно она несла какую-то столичную чушь про «протоколы» и «стандарты качества» – но иногда, вот как сейчас, в ней просыпался нормальный человек.

– Мы тут меньше недели, – сказал он, закручивая крышку на флаконе. – Меньше недели, Зиновьева. Оба прошли такой жёсткий отбор, что до сих пор вспоминаю с содроганием. Думал – вот она, элита медицины. Лучшие из лучших. Светочи диагностики. Будем разгадывать сложнейшие случаи, публиковать статьи в «Вестнике Гильдии», ездить на конференции, пить дорогой коньяк и обсуждать редкие синдромы…

– И?

– И что я получил? – он невесело усмехнулся. – Сплошной криминал, интриги, отравления. Менталисты-Кукловоды какие-то. Аудитор-психопат, который травит пациентов. Я, честно говоря, начинаю жалеть, что ввязался. На фронте было проще.

Зиновьева отложила планшет и посмотрела на него. Не с высокомерием, как обычно, а с каким-то… пониманием, что ли.

– Не совпадает с ожиданиями, да? – спросила она тихо. – Я тоже… Я думала, будем сложные диагнозы щёлкать, как орешки. В белых халатах, в красивых кабинетах. Умные разговоры за чашкой кофе. «А вы слышали про случай Мюнхгаузена в Петербурге?» – «О да, коллега, это было феноменально!» А тут…

– А тут война, – закончил за неё Тарасов.

– Война, – согласилась она. – Настоящая война. Только без окопов и автоматов. Хотя, может, с автоматами было бы проще.

Они помолчали. Тишина снова заполнила процедурную, но теперь она была другой. Не враждебной. Скорее, задумчивой.

– Знаешь, – Зиновьева первой нарушила молчание, – когда я увидела его там, в холле, в судорогах… Первая мысль была: «Так тебе и надо, мразь». Прямо так, этими словами. Ужасно, да?

Тарасов пожал плечами.

– Человечно.

– Может быть. Но Разумовский прав в одном, – она взяла со стола готовый пакет с раствором. – Если начнём выбирать, кого лечить, а кого нет – станем как Грач. Будем решать, кто достоин жить, а кто нет. Это не наша работа. Не наше право. Мы не боги. Мы даже не судьи. Мы просто лекари. Наше дело – лечить. А судить пусть другие.

– Философия, – буркнул Тарасов. Но в его голосе не было насмешки.

– Нужно дать этому месту время, – продолжила Зиновьева. – И себе тоже. Мы только начинаем. Всё ещё может измениться. Может, через месяц будем вспоминать эту неделю и смеяться. Ну, или плакать. Но это уже детали.

Тарасов долго смотрел на неё. Потом медленно кивнул и взял вторую капельницу.

– Ладно, – сказал он. – Пойдём лечить врага. Надеюсь, этот сукин сын того стоит.

– Надеюсь, всё это того стоит, – эхом отозвалась Зиновьева.

* * *

Изолятор. Подвальный уровень.

Подвал больницы был местом, куда нормальные люди старались не заходить.

Не потому, что там было страшно. Ну, то есть, страшно тоже было – полумрак, гудение магических барьеров на грани слышимости, синеватые блики защитных контуров на стенах – но не в этом дело. Просто там находились вещи, о которых лучше не знать. Вещи, от которых нормальному человеку хочется убежать подальше и забыть, что он их видел.

Например, тело Сергея Петровича Орлова.

Оно лежало на койке в центре изолятора. Неподвижное. Застывшее. Грудь едва заметно поднималась и опускалась – единственный признак того, что это всё ещё живой человек, а не очень реалистичный манекен.

Хотя «живой человек» – это было громко сказано. То, что лежало на койке, было скорее оболочкой. К которой сейчас подбирался кое-то очень умелый, чтобы подёргать за ниточки откуда-то издалека.

Игнатий Серебряный стоял над Орловым уже третий час.

Руки вытянуты над головой «пациента». Глаза закрыты. Лицо мокрое от пота. Футболка – он давно снял пиджак – прилипла к спине. Кожа приобрела нездоровый сероватый оттенок, губы побелели, на висках вздулись вены.

Он шёл по следу.

Представьте себе лабиринт. Бесконечный, запутанный, где каждый поворот ведёт в тупик или в ловушку. Это была паутина, сотканная из лжи и иллюзий, где одно неверное движение – и ты увяз навсегда.

Вот примерно так выглядел ментальный след Архивариуса.

Шпак нервно ходил рядом, не отрывая взгляда от напарника. Он был ненамного моложе Серебряного, но сейчас выглядел как перепуганный студент на экзамене. Руки дрожали. Лоб блестел от пота.

– Игнатий, – позвал он в третий раз за последние полчаса. – Игнатий, ты меня слышишь? Пульс у тебя частит. Это нехорошо. Это очень нехорошо.

Молчание.

Серебряный не мог ответить. Он был слишком глубоко. Слишком далеко. Где-то там, в ментальном пространстве, где обычные законы физики не работают, а время течёт по своим собственным правилам.

Противник был силён. Очень силён. Он петлял, путал следы, ставил ловушки – одна хитрее другой. Ложные образы, эмоциональные якоря, петли памяти, зеркальные отражения… Классический набор опытного менталиста, который не хочет, чтобы его нашли.

Но Серебряный был упрям.

Двадцать лет работы на Империю научили его многому. В том числе – не сдаваться. Даже когда больно и страшно. Даже когда каждая клеточка тела кричит: «Остановись! Хватит! Ты себя убьёшь!»

– Может, тебя сменить? – Шпак подошёл ближе, протягивая руки к плечам напарника. – Третий час, Игнатий! Ты же ядро себе сожжёшь! Это не стоит того! Мы найдём другой способ!

Молчание.

Мышцы на шее Серебряного напряглись так, что казалось вот-вот порвутся. По щеке скатилась капля пота, упала на пол. За ней ещё одна. И ещё.

А потом из носа пошла кровь.

Тонкая красная струйка скользнула по губам, по подбородку, закапала на белую футболку. Кап. Кап. Кап. Как метроном. Как обратный отсчёт.

– Игнатий! – Шпак уже не просил, а требовал. – Ответь мне! Разорви контакт! Вернись! Слышишь меня⁈ Это приказ!

Ничего.

Шпак выругался. Длинно, грязно, с упоминанием всех известных ему демонов и парочки неизвестных. И шагнул вперёд, чтобы физически разорвать контакт. Схватить Серебряного за плечи, оттащить от Орлова, прервать эту самоубийственную погоню…

И в этот момент…

Удар.

Невидимый, но ощутимый. Как будто кто-то взял воздух в комнате и швырнул его во все стороны одновременно. Шпака отбросило назад. Он влетел спиной в стену с глухим стуком и сполз на пол, хватаясь за голову. В ушах звенело. Перед глазами плыли круги. Зубы лязгнули так, что он прикусил язык.

Серебряный рухнул как подкошенный.

Барьеры вокруг Орлова мигнули, зашипели, выплюнули сноп искр – но устояли. Тело на койке даже не шелохнулось. Лежало себе, дышало ровно, как ни в чём не бывало.

Тишина.

Шпак потряс головой, пытаясь прийти в себя. Попробовал встать. Ноги не слушались. Попробовал ещё раз. Получилось, но мир вокруг качался, как палуба корабля в шторм.

– Что случ…? – начал он.

И замер.

Серебряный лежал на полу, раскинув руки. Лицо залито кровью – из носа, изо рта, даже из уголков глаз. Выглядел он так, будто его переехал поезд, потом сдал назад и переехал ещё раз для верности. Жуткое зрелище. Такое, от которого хочется отвернуться и забыть.

Но глаза.

Глаза Серебряного были открыты. И в них не было даже усталости.

В них была улыбка.

Дикая, торжествующая, почти безумная улыбка человека, который только что совершил невозможное.

– Я нашёл его, – прохрипел он. Голос был как наждачка по стеклу. – Шпак… я знаю, где сидит кукловод.

Шпак застыл.

– Что?

– Архивариус, – Серебряный попытался сесть, не смог, снова упал. – Я видел его… чувствовал… Он в Нижнем. В старом городе. Есть там такой… такой особняк… заброшенный… с красной крышей… Я запомнил координаты. Всё запомнил.

Он закашлялся, выплёвывая кровь. Шпак бросился к нему, подхватил под плечи, помог сесть.

– Ты идиот, – сказал он. – Ты чёртов идиот, Игнатий. Ты чуть не сдох.

– Но не сдох же, – Серебряный снова улыбнулся. Кровь на зубах делала эту улыбку жуткой. – Значит, было не зря.

– Тебе в больницу надо. Наверх. К Разумовскому.

– Потом. Сначала – доложить. Мы нашли его, Леонид. Мы нашли эту сволочь. Теперь ему не спрятаться.

Шпак хотел возразить. Хотел сказать, что здоровье важнее, что доклад подождёт, что нельзя так рисковать жизнью ради какого-то следа. Но посмотрел в глаза напарника – и промолчал.

Потому что понял: Серебряный прав.

Они нашли Архивариуса. Впервые за много месяцев охоты – нашли.

И это меняло всё.

* * *

Когда я закончил рассказывать, в кабинете повисла тишина.

Не та уютная тишина, которая бывает между старыми друзьями. И не та рабочая тишина, которая бывает, когда люди обдумывают услышанное. Нет, это была тишина совсем другого рода.

Тяжёлая. Давящая. Как грозовая туча, которая вот-вот разразится молнией.

Мышкин сидел неподвижно, сцепив руки на коленях. Лицо – маска. Профессиональная маска следователя, который выслушал показания и теперь просчитывает варианты. Я знал этот взгляд. Видел его много раз. Обычно после такого взгляда кому-то становилось очень плохо. И этот кто-то, как правило, сидел в наручниках.

Шаповалов…

Шаповалов выглядел так, будто я только что ударил его. Снова. В третий раз за эту ночь. Сначала диагноз сына. Потом новость о том, что сын травил себя всю жизнь. Теперь – это.

– Нет! – он вскочил с кресла так резко, что чуть не опрокинул его. Начал метаться по кабинету – из угла в угол, как зверь в клетке. – Нет, Илья! Этого не может быть! Игорь… Денис… да, он озлоблен. Да, он полон желчи. Да, он ненавидит весь мир, включая меня. Но убийство⁈ Хладнокровное отравление пациентки⁈ Я не верю! Просто не верю!

– Ой, как интересно! – Фырк, который до этого молча наблюдал за происходящим с моего плеча, оживился. – Папаша в отрицании! Классическая первая стадия! Сейчас будет торг, потом гнев, потом депрессия, потом принятие. Или нет, подожди, я путаю. Сначала гнев? Или торг? А, неважно! Главное, что представление продолжается! Двуногий, у тебя попкорна нет случайно? Нет? Жаль. Такое шоу – и без попкорна. Варварство!

Я мысленно шикнул на него. Опять не время.

– Игорь Степанович, – голос Мышкина был сухим, профессиональным, без тени сочувствия. Он включил режим следователя, и в этом режиме эмоции были лишней переменной. – За десять лет его путешествий и жизни с такой болезнью психика могла измениться. Необратимо. Вы сами слышали диагноз – хроническое отравление мозга аммиаком. Органическое поражение. Это не характер, это физиология. Плюс накопленная обида, ненависть, чувство несправедливости… Мотив у него был. И возможность тоже.

– Но это мой сын!

– Именно поэтому вам так трудно это принять, – Мышкин говорил спокойно, размеренно. – Я понимаю, Игорь Степанович. Правда понимаю. Но моя работа – искать истину, а не утешать родственников. Истина бывает жестокой. Часто – жестокой. Почти всегда, если честно.

Шаповалов остановился у окна, спиной к нам. Его плечи поникли. Он вдруг показался мне очень старым. Не тем железным хирургом, которого я знал много лет, а просто уставшим пожилым человеком, которому выпало слишком много испытаний за одну ночь.

– Я не хочу в это верить, – сказал он глухо. – Это слишком. Сначала болезнь. Теперь это. Что дальше? Что ещё вы мне скажете? Что он серийный убийца? Что он ел младенцев на завтрак?

– Ну, насчёт младенцев не уверен, – пробормотал Фырк. – Он же белок не переносит. Хотя, с другой стороны, если их хорошенько проварить…

– Фырк, блин! —я мысленно врезал ему подзатыльник. Есть вещи, о которых шутить нельзя даже ему. – Разошелся! Угомонись…

– Мы никого не обвиняем голословно, – сказал я вслух. – Презумпция невиновности работает, пока не доказано обратное. Корнелий Фомич здесь именно за этим. Я лечу тело, он ищет правду. Каждый делает свою работу.

Я достал из кармана флешку и положил на стол.

– Здесь видеозапись с камеры в палате Инги. Грач зашёл к ней на двенадцать минут. А потом у неё начался криз. Вышел, тщательно вытер руки, съел яблоко. Его фирменный жест после стресса – пектин связывает токсины. Совпадение? Может быть. Но слишком много совпадений для одного человека.

Шаповалов резко обернулся.

– Видеозапись – не доказательство! Он мог просто зайти проверить пациентку! Он же аудитор, это его работа!

– Мог, – согласился я. – Поэтому Корнелий Фомич и проведёт расследование. Осмотрит палату, опросит персонал, изучит улики. Если Денис невиновен – это выяснится. Если виновен – тоже выяснится. В любом случае, правда выйдет наружу.

Мышкин взял флешку со стола и убрал во внутренний карман мундира.

– Начну с осмотра палаты, – сказал он, вставая. – Потом допрошу дежурных медсестёр и охрану. И… – он помедлил, глядя на Шаповалова, – и допрошу подозреваемого, когда он придёт в сознание.

– Он мой сын, – голос Шаповалова сломался.

– Он подозреваемый в покушении на убийство, – мягко, но твёрдо ответил Мышкин. – Я понимаю, что вам тяжело, Игорь Степанович. Правда понимаю. У меня тоже есть… племянники. И если бы кто-то из них… – он не договорил, покачал головой. – Но закон одинаков для всех. Даже для детей заслуженных хирургов. Даже для больных детей заслуженных хирургов.

Он направился к двери, но остановился на пороге.

– Илья, если что-то изменится в его состоянии – сообщи немедленно. Мне нужен этот допрос.

– Сообщу.

Мышкин кивнул и вышел. Его шаги затихли в коридоре – размеренные, уверенные. Шаги человека, который знает свою работу и умеет её делать.

В кабинете остались только мы с Шаповаловым. Ну и Фырк, разумеется. Который теперь обиженно пыхтел на шкафу и что-то бурчал про себя. Но его по-прежнему никто не видел, кроме меня.

– Я не верю, Илья, – прошептал Шаповалов. Он всё ещё стоял у окна, глядя на тьму за окном. – Просто не верю. Не хочу верить.

Я подошёл и встал рядом. Помолчал, подбирая слова. Потом сказал – жёстко, но без злости:

– Ваше неверие и слепота уже довели нас до этой точки, Игорь Степанович. Вы не видели его болезнь – двадцать лет не видели. Не видели его ненависть и во что он превратился за эти годы. Отворачивались, закрывали глаза, убеждали себя, что всё в порядке. Вера хороша в храме. Здесь, в больнице, нужны факты. Сейчас вера не поможет. Нам остаётся только ждать.

Он вздрогнул. Не от слов – от правды в этих словах.

– Жестоко, Илья.

– Честно, – поправил я. – Это разные вещи. Хотя иногда выглядят одинаково.

Мы стояли молча, глядя за окно. Пошел снег крупными хлопьями. Красиво. Почти мирно. Если не знать, что творится внутри этого здания.

– Завтра утром он очнётся, – сказал я наконец. – И тогда всё решится. Либо он объяснит, что делал в палате Инги. Либо…

Я не договорил. Не было смысла.

– А если… – Шаповалов запнулся. – Если он виновен? Что тогда?