Текст книги "Лекарь Империи 15 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Глава 4

Мышкин шёл быстро, молча, не оборачиваясь. Каблуки его форменных ботинок стучали по полу чётко, ритмично, как метроном. Или как обратный отсчёт.

Я шёл за ним и пытался понять, что именно меня ждёт. «Не для лишних ушей» – фраза, которая в устах следователя Инквизиции не предвещала ничего хорошего. Примерно как «присядьте, пожалуйста» в кабинете онколога. Вроде вежливо, но ты уже знаешь, что дальше будет плохо.

– Двуногий, – Фырк ёрзал на моём плече, вертя головой по сторонам. – Мне не нравится его походка. Видишь, как он спину держит? Прямо, как палку проглотил. Это походка человека, который несёт плохие новости и не знает, как их подать. Я такое видел миллион раз. Обычно после такой походки кого-нибудь арестовывают. Или увольняют. Или и то, и другое одновременно. Ты не напортачил чего-нибудь, пока я спал? Не ограбил банк? Не убил кого-нибудь? Не написал донос на императора? Нет? Тогда зачем он тебя тащит в такую рань?

Мы свернули в боковой коридор, прошли мимо склада, мимо хозяйственных помещений. Мышкин остановился у двери одного из свободных кабинетов – формально просто пустой комнаты, но атмосфера внутри была… соответствующая.

Стол. Два стула. Лампа. И… Александра Зиновьева.

Она сидела за столом, сгорбившись, как будто пыталась стать меньше. Или совсем исчезнуть. Просто раствориться в воздухе и нет её.

Тушь размазана, плечи трясутся. Она выглядела не как столичная штучка с безупречным маникюром, а как напуганная девчонка, которую поймали за руку на чём-то ужасном.

– Что… – начал я.

Мышкин молча положил на стол пластиковый пакет. Внутри – флакон. Обычный медицинский флакон, какие десятками стоят в любой процедурной. Но именно его мы убирали как вещдок.

– Капельница Инги, – сказал он. – Та самая. Отравленная.

Я посмотрел на флакон. Потом на Зиновьеву. Потом на Мышкина.

– И?

– Мы сняли отпечатки, – Мышкин сел напротив Зиновьевой, но смотрел на меня. – На флаконе только её отпечатки. Ничьих больше. Ни смазанных следов перчаток, ни частичных, ни наложенных. Только Зиновьева.

– Я не знаю! – Зиновьева вскинула голову, и я увидел, что глаза у неё красные, опухшие. – Я брала его со склада, да! Это моя работа! Я готовила растворы для инфузомата! Но я ничего не добавляла! Клянусь!

– О-о-о, мамочки! – Фырк аж присел от неожиданности. – Зиновьеву подозревают⁈ Нашу Зиновьеву⁈ Столичную фифу с маникюром⁈ В отравлении⁈ Это… это… – он замолчал на секунду, подбирая слова, – … это самая нелепая вещь, которую я слышал за последние сто лет! И я слышал много нелепых вещей, поверь мне! Я слышал, как санитар Петрович объяснял начальству, что украл спирт для «дезинфекции горла»! Я слышал, как интерн Васечкин доказывал, что перепутал мочу и апельсиновый сок «потому что цвет похожий»! Но Зиновьева – отравительница? Да она крови боится! Она при виде открытого перелома зеленеет! Какое, к чертям собачьим, отравление⁈

– У тебя был мотив, Александра, – Мышкин говорил сухо, по-деловому, отрезая эмоции скальпелем профессионализма. – Ты отгадала диагноз. Единственная из всей команды распознала отравление, определила вещество, назначила антидот. Героиня. А теперь представь, как это выглядит со стороны: ты сама создала проблему – сама решила. Закрепилась в штате, выделилась перед шефом, доказала свою незаменимость.

Зиновьева смотрела на него расширенными глазами.

– Вы… вы серьёзно? – прошептала она. – Вы думаете, я отравила пациентку, чтобы потом её спасти?

– Синдром Мюнхгаузена по доверенности, – кивнул Мышкин. – Это не я придумал, это медицинский термин. Врачи, которые создают или усугубляют болезнь пациента, чтобы выступить спасителем. Редкость, но бывает.

Я стоял, прислонившись к стене, и думал.

Мышкин формально был прав. Мотив есть, я его отметил сразу же. Отпечатки есть. Логическая цепочка выстраивается. Синдром Мюнхгаузена по доверенности – реальная вещь, я сталкивался с такими случаями в прошлой жизни. Медсестра в Саратове, которая добавляла калий в капельницы пожилым пациентам, а потом героически их реанимировала. Врач в Екатеринбурге, который вводил детям аллерген, чтобы диагностировать анафилаксию.

Но Зиновьева?

Нет. Не складывается.

– Корнелий Фомич, – я оторвался от стены. – Включи голову.

Мышкин поднял на меня усталый взгляд.

– Она включена.

– Плохо включена, – я подошёл к столу и взял пакет с флаконом. – Смотри сюда. В огромном Диагностическом центре, где этот флакон прошёл через пять пар рук – склад, кладовщица, медсестра, процедурная, наконец, сама Зиновьева – на нём только её отпечатки? Только её, Корнелий. Ни одного чужого следа. Ни смазанного, ни частичного. Даже кладовщица, которая снимала его с полки, не оставила отпечатков. Тебе не кажется это странным?

Мышкин молчал.

– Это не улика, – продолжил я. – Это подстава. Кто-то тщательно протёр этот флакон, убрал все следы, а потом аккуратно нанёс её отпечатки. Или просто протёр всё, кроме того места, где она держала его, когда брала со склада. Элементарная манипуляция. Не нужно быть гением, чтобы это провернуть.

– Двуногий дело говорит! – Фырк энергично закивал. – Наконец-то кто-то тут включил мозги! Я уж думал, придётся самому вести расследование! А что, я бы справился! Фырк-детектив! Звучит солидно! Фырк-детектив и дело об отравленной скрипачке! Бестселлер! Экранизация! Номинация на «Золотого грифона»!

Мышкин потёр переносицу. Долго, с нажимом, как будто пытался выдавить из себя усталость.

– Блин, Разумовский, – сказал он наконец. – Кто из нас следователь Гильдии, а?

– Ты.

– Вот именно. И я сам должен был это увидеть. Чёрт… Я спал четыре часа за двое суток. Глаз замылился.

Он замолчал, глядя на флакон. Потом выпрямился, и я увидел, как в его глазах снова зажёгся профессиональный огонёк. Усталый, но упрямый.

– Но это странность, Илья. Не алиби. Странность не освобождает её от подозрений. Мотив есть, отпечатки есть. Я обязан её задержать. По процедуре.

Зиновьева тихо всхлипнула.

Я подошёл к Зиновьевой. Встал напротив, положил руки на стол, нависая над ней. Не для запугивания, а скорее для контакта. Мне нужно было видеть её глаза. Вблизи и без помех.

– Смотри на меня, – сказал я. – В глаза.

Она подняла заплаканное лицо. Тушь размазана, нос красный, губы дрожат. Но взгляд – взгляд она не отвела. Посмотрела прямо, не моргая. Как человек, которому нечего скрывать.

Или как человек, который очень хорошо умеет притворяться. Но это мы сейчас проверим.

– Ты это сделала?

Голос у неё дрогнул, но ответ прозвучал твёрдо:

– Нет. Илья Григорьевич, клянусь всем, что у меня есть… не я. Я не отравительница. Я лекарь.

Я активировал Сонар.

Не в полную мощность – мне не нужно было сканировать её органы или искать патологии. Мне нужно было другое. Тончайшая настройка: пульс, микрореакции зрачков, уровень кортизола, потоотделение, микромимика. Всё то, что в прошлой жизни называлось полиграфом, а в этой интуицией опытного целителя.

Пульс – сто двадцать. Высокий, но ровный. Страх, не ложь. При лжи пульс скачет характерными рваными импульсами, при страхе – просто частит.

Зрачки расширены, но реагируют на свет симметрично. Нет тех микроколебаний, которые появляются, когда человек конструирует ложь на ходу.

Кортизол зашкаливает. Но опять же от страха, не от чувства вины. Разные гормональные профили, разные паттерны выброса.

– Фырк, – мысленно обратился я к своему пушистому детектору. – Аура?

Фырк уже сидел на столе, уткнувшись носом чуть ли не в лицо Зиновьевой. Та, разумеется, его не видела.

– Чисто, двуногий, – ответил он. – Ну, то есть, она вся перепугана до ботинок и, кажется, намочила штаны, но аура трясётся, как желе в землетрясение. И гнили нет. Той мерзкой гнильцы, которая появляется, когда двуногий врёт, зная, что врёт. Нету его. Ни капельки. Она чиста, как слеза младенца. Ну, или как младенец слезы. В общем, не она это, двуногий. Голову даю на отсечение. Хотя нет, голову не дам, она мне самому нужна. Хвост дам.

Этого было достаточно.

Я выпрямился, повернулся к Мышкину. Говорил громко, чтобы Зиновьева слышала каждое слово.

– Я верю своим людям. Она в моей команде, а это значит, я должен ей доверять. Это не она.

Мышкин смотрел на меня, прищурившись.

– Илья, «верю» – это не юридический аргумент.

– А «отпечатки на протёртом флаконе» – не доказательство. Мы оба это знаем.

– Мне нужны факты, а не вера.

– Факт первый – флакон протёрт. Факт второй – она опознала яд и спасла пациентку. Если бы она хотела убить Ингу зачем ставить диагноз? Факт третий я проверил её, и она не лжёт.

– «Проверил» – это как? На глазок?

– Именно, – ответил я. – Который, между прочим, ещё ни разу не ошибался. И ты это знаешь, Корнелий. Ты видел мои заключения. Ты знаешь цену моей диагностике.

Мышкин молчал. Потёр подбородок. Посмотрел на Зиновьеву – та сидела, замерев, боясь дышать. Потом снова на меня.

– Корнелий, – я понизил голос. – Я прошу тебя. Доверься мне. Копай дальше, ищи настоящего отравителя, но не ломай ей жизнь. Если я ошибусь – я возьму ответственность на себя. Всю. Полностью.

Пауза. Долгая, тягучая. Битва взглядов. Два упрямых мужика, каждый из которых привык, что последнее слово остаётся за ним.

Мышкин моргнул первым.

– Чёрт с тобой, Разумовский, – он выдохнул. – Твоего слова мне достаточно. Но если она сбежит…

– Не сбежит.

– … или если всплывёт что-то новое…

– Тогда разберёмся. Но сейчас – отпусти её. Ей нужен отдых, а не камера.

Мышкин потёр переносицу. Кажется, это был его любимый жест. И в итоге кивнул.

– Ладно. Свободны, Александра Викторовна. Но из города не уезжать. И быть на связи.

Зиновьева подняла на меня глаза. В них стояли слёзы, но уже другие – не от страха, а от облегчения и благодарности. От чего-то ещё, чему я не мог подобрать названия.

– Спасибо, – прошептала она.

Я кивнул.

– Иди отдыхай. Завтра – рабочий день.

– Надо же, какой ты у нас авторитетный! – Фырк наблюдал за происходящим с явным удовольствием. – Одно слово и цепной пёс Инквизиции поджал хвост! Отпустил подозреваемую! Без залога, без подписки о невыезде! Ну, почти без подписки. Ты опасный тип, двуногий. Очень опасный. Я бы даже сказал – харизматичный. Если бы не боялся, что ты зазнаешься и станешь совсем невыносимым.

Зиновьева вылетела из кабинета, зажимая рот рукой, чтобы не зарыдать в голос. Быстро, неровно простучали каблуки по коридору и стихли за поворотом.

Мы с Мышкиным вышли следом. Он прислонился к стене и закрыл глаза. Вид у него был – краше в гроб кладут. Щетина, мешки под глазами, воротник мундира расстёгнут. Не следователь Инквизиции, а усталый мужик после двух суток без сна.

– Значит, не Грач, – сказал я. Не спросил – констатировал.

– Не Грач, – подтвердил Мышкин, не открывая глаз. – Улик нет. Я успел поговорить с Ингой, пока ты там драму с отцом и сыном разводил.

Я мысленно отметил: успел. Пока я возился с Шаповаловым и Грачом – Мышкин уже допросил пострадавшую. Профессионал. Несмотря на недосып и замыленный глаз – профессионал до мозга костей.

– И что она сказала?

– Что Грач зашёл, позадавал глупые вопросы, постоял у двери, побубнил что-то злобное себе под нос. Она не расслышала что именно, но интонация была, цитирую, «как у злого гнома из детской сказки» и вышел. К стойке с лекарствами не подходил. К капельнице не прикасался. К ней самой – тем более.

– Ага, – Фырк почесал за ухом. – То есть Грач приходил просто позлобствовать. Постоять, побубнить, насладиться собственной подлостью. А потом решил отложить злодеяние на завтра, потому что лень или потому что аммиак в мозгу подсказал: «Эй, дружище, ты и так еле на ногах стоишь, какие уж тут диверсии, иди лучше яблочко скушай».

– Если не Грач и не Зиновьева… – я посмотрел на Мышкина. – То кто? У нас призрак в больнице?

Мышкин открыл глаза. Жёстко, с нажимом потёр лицо ладонями, как будто пытался содрать с него усталость вместе с кожей.

– Не знаю, – сказал он. – Пока не знаю. Но я обязан расследовать это дело. И я переверну тут каждый камень, подниму каждую половицу и загляну под каждый плинтус. Кто-то отравил твою пациентку. У этого кого-то были доступ, знания и мотив. И я его найду.

– Или её, – заметил я.

– Или её. Или их. Не исключаю, что работала группа.

Я кивнул.

– Я и моя команда – к твоим услугам. Записи камер, журналы доступа, склад медикаментов – бери всё, что нужно.

– Возьму, – Мышкин оттолкнулся от стены и расправил плечи. Усталость никуда не делась, но в глазах снова появилась та цепкость, которая делала его одним из лучших следователей Гильдии. – И начну прямо сейчас. Пока следы не остыли окончательно.

Он двинулся по коридору, но остановился через несколько шагов.

– Илья.

– Что?

– Будь осторожен. Если это не Грач и не Зиновьева – значит, настоящий отравитель всё ещё на свободе. Он рядом. Возможно, очень рядом. И он знает, что мы его ищем.

Я хотел ответить что-нибудь остроумное, но не нашёл слов. Потому что он был прав. Где-то в моём новеньком, с иголочки, Диагностическом центре прятался человек, который хладнокровно отравил беззащитную пациентку.

И этот человек по-прежнему ходил по тем же коридорам, что и я.

– Весело, – пробормотал Фырк мне на ухо. – Просто чудесно весело. Отравитель-невидимка в нашем центре. Ходит среди нас, улыбается, здоровается, может, даже чай пьёт в ординаторской. И никто его не видит. Знаешь, двуногий, мне кажется, нам нужна не Инквизиция. Нам нужен экзорцист. Или санитарная служба по борьбе с крысами. Хотя крысы хотя бы честные – они воруют сыр и не прикидываются лекарями.

* * *

Ординаторская Диагностического центра.

Настроение в ординаторской было примерно как на похоронах, только без покойника. Пока без покойника.

Семён зашел туда и сразу сел за компьютер. Посмотрел в монитор пустыми глазами. Просто посмотрел, как бегут цифры на мониторе жизненных показателей Грача, даже не читал. Пульс, давление, сатурация. Всё в норме.

– Показатели стабилизируются, – сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Аммиак упал до восьмидесяти. Почти норма. Жить будет, гад.

Следом за ним зашел Коровин. Картина, которую он увидел, была мягко говоря… экстравагантной.

Тарасов ходил из угла в угол, засунув руки в карманы. Туда-сюда, туда-сюда. Как маятник. Или как зверь перед кормёжкой.

– Ну как вам сюрприз? – спросил он. – Понравился?

– Не смешно, Глеб, – Коровин присел в углу, прихлёбывая остывший чай из термоса. Его спокойствие на фоне всеобщей нервозности выглядело почти неприлично. – Это тоже человек. Хоть и сволочь.

– Человек, который пытался нас уничтожить, – уточнил Тарасов.

– Больной человек, – мягко поправил Коровин. – Который пытался нас уничтожить. Это разные вещи.

– По мне – одно и то же.

– По тебе много чего одно и то же, Глеб. Но ты же не всегда прав.

Тарасов хмыкнул, но спорить не стал. Вместо этого продолжил наматывать круги.

– Задолбался я ждать этого следователя, – буркнул он после очередного круга. – Увёл Зиновьеву полчаса назад. Что он с ней делает? Допрашивает? Пытает? Что?

– Инквизиция не пытает, – заметил Семён.

– Ага, конечно. А ежи не летают. Официально не пытает. А неофициально…

– Тарасов, хватит нагнетать, – Коровин отхлебнул чаю. – Мышкин – нормальный мужик. Разумовский бы не стал вызывать маньяка.

Семён оторвался от монитора и посмотрел на график дежурств, висевший на стене.

– Кстати, – сказал он, нахмурившись. – А Лена где? Ордынская. Она должна была сменить меня полчаса назад.

– Да не было твоей ведьмы, – отмахнулся Тарасов. – И слава богу. Без неё спокойнее. Может, заболела.

– Да вроде здоровая была, – возразил Семён. – Мы работаем с ней три дня, и она ни разу не опоздала. Ни на минуту. Она пунктуальная до зубовного скрежета. Если Ордынская не пришла – значит, что-то случилось.

– Или она проспала, – пожал плечами Тарасов. – Бывает.

– Или случилось, – упрямо повторил Семён. – Надо бы позвонить.

– Потом позвонишь. Сначала…

Дверь ординаторской распахнулась.

Влетела Зиновьева.

Тушь течёт, нос красный, волосы растрёпаны. Она была похожа на мокрую кошку, которую сначала выкупали, потом высушили, а потом снова выкупали уже в слезах.

Тарасов подорвался с места, как будто под ним взорвалась граната. В нём мгновенно проснулся тот самый бывший военный – большой, громкий, готовый защищать.

– Саша⁈ – он шагнул к ней. – Что случилось? Он тебя обидел? Этот инквизитор – он тебя тронул⁈

Зиновьева замотала головой. Попыталась что-то сказать, но вместо слов вырвался всхлип. Она рухнула на ближайший стул и закрыла лицо руками.

– Инквизитор… – выдавила она сквозь пальцы. – Хотел закрыть… Доказательства у него… Отпечатки мои на флаконе… Думал, я отравила…

Все замерли.

– Что⁈ – Тарасов побагровел. – Тебя? Подозревают? В отравлении⁈ Да я этому Мышкину…

– Подожди! – Зиновьева вскинула голову, и на её заплаканном лице вдруг появилось что-то совершенно неожиданное. Что-то светлое. – А Илья… Илья Григорьевич…

Она замолчала, переводя дыхание. Все смотрели на неё, затаив дыхание. Сдал? Не сдал?

– Илья Григорьевич защитил меня, – сказала она, и её голос зазвенел. – Встал горой. Сказал следователю, что верит мне. Что я не виновата. Что он берёт ответственность на себя. Слышите? Разумовский своих не сдаёт!

Тишина.

Тарасов медленно выдохнул. Сел обратно на стул. Потёр лицо ладонями.

– Вот же… – пробормотал он. – Вот же мужик.

Семён улыбнулся впервые за это утро. Тихо, почти незаметно, но улыбнулся.

Коровин отхлебнул чаю и одобрительно, по-стариковски кивнул.

– Я же говорил, – сказал он спокойно. – Вы его еще плохо знаете. Он своих не бросает.

В ординаторской что-то неуловимо изменилось. Как будто невидимая стена, которая до этого разделяла пятерых незнакомых людей, вдруг дала трещину. И через эту трещину потянуло теплом.

Они были командой. Может, ещё не семьёй, но уже точно не просто коллегами.

– Ладно, – Тарасов хлопнул себя по коленям и встал. – Хватит сопли разводить. У нас пациент в первом боксе, которого надо лечить. И нельзя позволить ему сдохнуть – иначе получится, что Разумовский зря старался. А мы такого не допустим. Верно?

– Верно, – сказала Зиновьева, вытирая слёзы. На её лице появилась бледная, но настоящая улыбка. – Верно.

* * *

Изолятор. Подвальный уровень.

Серебряный стоял над телом Орлова, и его руки дрожали.

Не от усталости. Больше от концентрации. Такой запредельной, что казалось ещё чуть-чуть, и воздух вокруг его пальцев начнёт потрескивать.

Он работал тонко. Ювелирно. Как нейрохирург, только вместо скальпеля – ментальные нити, а вместо операционного поля – чужой разум. Точнее, то, что от него осталось.

Шпак стоял у стены, скрестив руки на груди, и молча наблюдал. На его лице было написано всё, что он думал об этой затее. Ничего хорошего.

– Чего молчишь? – спросил он наконец. – Какие шансы?

Серебряный не ответил. Он был слишком глубоко в трансе, чтобы отвлекаться на разговоры.

– Игнатий.

Молчание.

– Да он труп, Игнатий, – Шпак шагнул от стены, его голос стал жёстче. – Признай это. Ты собираешься использовать его как проводник. Антенну для ловли сигнала. Ты хочешь бить через него, а его тело просто не выдержит отката. Оно и так еле держится. Сердце – на стимуляторах, мозг – на ручном управлении. Ещё один мощный импульс и всё. Конец. Скажешь его дочери, что её папа умер, потому что ты решил использовать его как радиоприёмник?

Серебряный сжал зубы. На виске забилась жилка.

– Другого выхода нет, – произнёс он, не открывая глаз. – Иначе мы не поймаем Архивариуса. Он слишком осторожен, слишком опытен, слишком хорошо прячется. Орлов – единственная ниточка, которая ведёт к нему. Единственный канал связи. Если я его потеряю – потеряю и след. И тогда Архивариус исчезнет. Снова. На месяцы. На годы. И продолжит делать то, что делает…

– А если ты убьёшь Орлова в процессе?

Серебряный открыл глаза и тяжело посмотрел на Шпака.

– Я буду аккуратненько. Насколько смогу.

Шпак хмыкнул.

– Аккуратненько он. Ну-ну. Скажи это его дочери потом. «Извините, Вероника Сергеевна, ваш папа немножко умер, но я был аккуратненько!»

Серебряный открыл рот, чтобы огрызнуться.

И в этот момент дверь изолятора открылась.

На пороге стоял молодой человек – лет двадцать пять, не больше. Коротко стриженный, подтянутый, с цепким взглядом профессионала. На нём был тактический комбинезон без знаков различия – ни нашивок, ни эмблем, ни опознавательных знаков. Как будто его выдернули из какого-то специального подразделения, о существовании которого знали не все.

Собственно, именно так оно и было.

– Магистр Серебряный? – голос ровный, без эмоций. – Периметр замкнут. Ловушки расставлены. Ментальные фильтры в рабочем режиме. Спецгруппа развёрнута на позициях. У нас всё готово.

Серебряный посмотрел на него. Потом на Шпака. Потом снова на оперативника.

Быстро работают. Два часа назад прибыли из Москвы и уже развернулись, замкнули периметр, расставили ловушки. Его команда – настоящие профессионалы. Он не переставал ей удивляться. Не чета местным «магам безопасности», которые только и умеют, что охранные печати на двери лепить.

– Тогда приступаем, – сказал он, и на его лице появилась улыбка. Нехорошая улыбка. Хищная. Как у охотника, который наконец-то загнал добычу в угол. – Будим спящих.