Текст книги "Лекарь Империи 15 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 3

Веронику я нашёл в коридоре третьего этажа, в закутке у окна, где стояли два продавленных кресла и кофейный автомат, который работал через раз. Сейчас он, судя по мигающей красной лампочке, как раз находился в стадии «не работаю, отвалите».

Она сидела, подтянув колени к груди, и смотрела в темноту за окном. Волосы растрепались, тушь немного размазалась – видимо, плакала, пока никто не видел. Моя Вероника. Сильная, гордая, несгибаемая Вероника Орлова, которая никогда не показывает слабость на людях. А сейчас выглядела как потерянный ребёнок.

– Эй, – я подошёл и сел рядом. Кресло жалобно скрипнуло под моим весом. Надо бы сказать завхозу, чтобы заменил эту рухлядь. Хотя какой завхоз в одиннадцать вечера. – Ты как?

Глупый вопрос. Очевидно, что не «как», а «никак». Но иногда глупые вопросы – единственный способ начать разговор.

Вероника повернула голову. Глаза красные, но сухие. Уже выплакалась.

– Как папа? – спросила она вместо ответа. – Что с ним делают? Эти менталисты… они его не убьют?

– Двуногий, скажи ей правду! – Фырк материализовался на подлокотнике соседнего кресла и уставился на меня с укоризной. – Скажи, что её папаша – пустая кукла, которой управляет какой-то маньяк! Что внутри него сидит ментальная бомба, которая может рвануть в любой момент!

– Успокойся, Фырк, – мысленно сказал я. – Ты иногда вообще не чувствуешь момент.

Тот лишь фыркнул и отвернулся.

– Серебряный работает, – сказал я Веронике. – Он ищет след. Скоро найдет, где прячется тот, кто это сделал. Осталось немного и всё закончится.

– Скоро – это когда?

– Не знаю, – честно признался я. – Но я верю Серебряному. Он вытащит твоего отца. А пока Сергею Петровичу безопаснее там, в изоляторе, под защитой барьеров. Там его никто не достанет.

Вероника помолчала. Потом кивнула – медленно, устало.

– Я понимаю. Умом понимаю. Но всё равно… – она не договорила, отвернулась к окну.

– Ох, двуногие! – Фырк вздохнул с таким драматизмом, что ему позавидовал бы любой трагик. – Вечно вы всё усложняете! Эмоции, чувства, переживания… Почему нельзя просто принять факты и жить дальше? Папа – кукла? Ну и что? Зато живой! Не разлагается, не воняет, даже дышит самостоятельно! Это же прогресс! Это же оптимизм! А вы сидите тут, киснете, портите себе настроение… Непрактично!

Я проигнорировал его философствования.

– Поехали домой, – сказал я Веронике. – Тебе нужно поспать. В нормальной кровати, а не в этом кресле.

Она покачала головой.

– Не могу. Не хочу быть одна. В пустой квартире, где всё напоминает о папе… Я там с ума сойду, Илья.

– Тогда ко мне в кабинет.

Она посмотрела на меня – удивлённо, с тенью улыбки.

– В кабинет?

– У меня тут, в кабинете есть комната отдыха. Для ночных дежурств. Диван, душ, даже чайник работает. Не люкс, конечно, но лучше, чем это кресло.

– О-о-о! – Фырк аж подпрыгнул. – Двуногий приглашает самочку в своё логово! Это же классика! Древнейший ритуал! «Пойдём ко мне, я покажу тебе свою коллекцию бабочек»! Только у тебя вместо бабочек – медицинские справочники и грязные носки! Романтика!

– У меня нет грязных носков, – машинально возразил я вслух.

Вероника удивлённо моргнула.

– Что?

– Ничего. Пошли.

Комната отдыха в Диагностическом центре была маленькой, но уютной. Ну, относительно уютной. По сравнению с коридором – точно уютной.

В нее вела маленькая неприметная дверь прямо из кабинета. Все было продумано специально комфорта, чтобы уж если и вставала необходимость оставаться в Центре, я был максимально отдохнувшим.

Диван, который раскладывался в некое подобие кровати. Столик с электрочайником и набором растворимого кофе. Маленький холодильник, в котором обычно хранились энергетики и просроченные йогурты. Душевая кабинка за перегородкой. И окно с видом на больничный двор, где сейчас было темно и пусто.

Еще по дороге к Веронике я заказал доставку. Так и знал, что она не захочет никуда идти и придется ночевать здесь. К нашему появлению, она приехала. Две порции лапши и что-то, что называлось «роллы с лососем», но подозрительно напоминало нарезанную колбасу с рисом. Впрочем, в одиннадцать вечера выбирать не приходилось. Ели бы и колбасу с рисом, и не жаловались.

Вероника сидела на диване, поджав под себя ноги, и ковыряла лапшу палочками. Ела мало, больше перекладывала с места на место. Но хотя бы пыталась.

– Знаешь, – сказала она вдруг, – я всё думаю. Если бы я раньше заметила… Если бы обратила внимание на то, как папа себя ведёт… Может, можно было бы что-то сделать?

– Нельзя, – ответил я. – Ментальное воздействие такого уровня невозможно обнаружить без специального оборудования. Или без менталиста рядом. Ты не виновата.

– Но я его дочь! Я должна была почувствовать!

– Вероника, – я отложил свою коробку с лапшой и посмотрел ей в глаза. – Ты не экстрасенс. Ты не менталист. Ты – лекарь скорой помощи. Очень хороший лекарь, между прочим. Но даже хорошие лекари не могут видеть то, что скрыто за барьерами и иллюзиями. Перестань себя винить.

Она молча смотрела на меня несколько секунд. Потом вздохнула и отставила коробку с лапшой.

– Я устала, Илья. Так устала…

– Тогда ложись спать.

– А ты?

– А я рядом.

– Ути-пути! – Фырк закатил глаза. – Какая нежность! Какая забота! «Я рядом»! Прямо как в тех дурацких романах, которые читают старые девы и скучающие домохозяйки! Сейчас ещё скажи «Я никуда не уйду» и «Ты в безопасности»! И добавь что-нибудь про звёзды в её глазах! Давай, двуногий, не стесняйся! Дави на сентиментальность!

Я мысленно пообещал ему неделю без сладкого. Хотя он и так не ел сладкое. Но это детали.

Мы легли на разложенный диван – Вероника у стены, я с краю. Не раздеваясь, просто сняв обувь. Было не до романтики. Было до усталости. До того момента, когда тело отказывается функционировать, а мозг требует перезагрузки.

Вероника прижалась ко мне, положила голову на плечо. Её волосы пахли чем-то цветочным – шампунь или духи, я не разобрался. Просто приятный запах живого человека рядом.

– Спасибо, – прошептала она. – За всё.

– Спи, – ответил я. – Завтра разберёмся.

Она закрыла глаза. Через несколько минут её дыхание стало ровным и глубоким. Уснула. Наконец-то.

Фырк бесшумно спрыгнул на диван и свернулся клубком у наших ног. Маленький, пушистый, невидимый для всех, кроме меня. Но почему-то от его присутствия стало теплее.

– Спокойной ночи, двуногий, – пробормотал он сонно. – Не храпи слишком громко. А то разбудишь свою самочку.

Я хотел ответить что-то едкое, но не успел. Усталость накрыла меня, как волна, и я провалился в сон.

Проснулся я от того, что солнечный луч упал прямо на лицо. Наглый такой луч, бесцеремонный. Пробрался сквозь щель в жалюзи и принялся выжигать мне сетчатку через веко.

Вероника ещё спала, свернувшись калачиком и обняв подушку. Выглядела мирно, почти счастливо. Впервые за последние дни.

Я осторожно встал, стараясь не разбудить её. Поправил одеяло, которым она успела обмотаться, как коконом. Наклонился, поцеловал в висок – легко, почти невесомо.

– М-м-м, – она что-то пробормотала во сне, но не проснулась.

– Ну вот, начинается! – Фырк уже сидел на подоконнике и наблюдал за мной с выражением глубокого скептицизма. – Поцелуйчики! Нежности! Скоро начнёшь приносить ей кофе в постель и завтрак на подносе! С розочкой! Обязательно с розочкой! Потому что без розочки – это не романтика, а так, бытовуха! А потом женишься, заведёшь детей, растолстеешь, облысеешь, будешь ходить в одних и тех же трениках и жаловаться на поясницу! Классический сценарий! Я уже это видел миллион раз!

– Где ты видел? – усмехнувшись, я посмотрел на него устало. – Ты столько не живешь!

– По телеку, – не моргнув глазом ответил Фырк.

– Ох, мой маленький и дорогой друг, – сказал я. – Иногда мне хочется тебя придушить.

– Ого! «Придушить»! Какая грубость! Какая бестактность! И это благодарность за мою службу? За мои бесценные советы? За мою неоценимую помощь в диагностике? Я оскорблён, двуногий! Глубоко оскорблён! Буду дуться на тебя как минимум… – он задумался, – … как минимум пять минут! Или пока не увижу что-нибудь интересное! Зависит от того, что наступит раньше!

Я вышел из комнаты, тихо прикрыв дверь.

Коридоры Диагностического центра в семь утра были пусты и гулки. Мои шаги отдавались эхом от стен. Где-то вдалеке гудел лифт, слышались приглушённые голоса – утренняя смена заступала на дежурство.

Реанимация встретила меня привычным попискиванием мониторов. Здесь ничего не изменилось за те несколько часов, что я спал. Грач по-прежнему лежал на койке, опутанный проводами и трубками. Мониторы по-прежнему отсчитывали его пульс и давление. Капельница по-прежнему капала.

Но кое-что всё-таки было иначе.

Шаповалов сидел в кресле у кровати. Видимо, так и просидел всю ночь. Голова откинута назад, рот приоткрыт, из горла вырывается тихий храп. Старый хирург спал сном праведника. Или сном человека, который слишком устал, чтобы бодрствовать.

А Грач…

Грач не спал.

Он лежал, глядя в потолок широко открытыми глазами. Взгляд осмысленный, ясный, спокойный. Никакой мути или злобы, никакой привычной желчности. Просто человек, который смотрит в потолок и о чём-то думает.

– О, смотри-ка! – Фырк запрыгнул мне на плечо и вытянул шею, разглядывая пациента. – Спящая красавица проснулась! И даже не превратилась в чудовище! Хотя, стоп, он и был чудовищем. Значит, превратился в человека? Это вообще возможно? Может, его подменили ночью? Может, это не настоящий Грач, а какой-нибудь доппельгангер? Или клон? Или… или…

– Или просто аммиак упал до нормы, и мозг начал работать как положено, – закончил я мысленно.

– Скучный ты, двуногий. Совсем без фантазии.

Я подошёл к койке. Грач медленно повернул голову и посмотрел на меня. Без ненависти и презрения. Просто посмотрел.

– Разумовский, – голос у него был слабый, хриплый, как будто он не говорил несколько дней. – Ты.

– Я, – подтвердил я очевидное. – Как самочувствие?

Он помолчал, словно прислушиваясь к собственному телу. Потом медленно произнёс:

– Голова… пустая. Странное чувство. Будто из неё вынули гвоздь. Который торчал там годами. Ржавый, кривой, постоянно царапал изнутри. А теперь – нет его. И там, где он был теперь пусто. Непривычно.

– Поэтично! – оценил Фырк. – «Гвоздь в моей голове – как заноза в сердце простолюдина»! Хотя нет, это уже перебор. Но всё равно красиво! Кто бы мог подумать, что этот желчный ублюдок умеет в метафоры!

Я встал у края койки и начал стандартный неврологический осмотр. Зрачки – реагируют на свет, симметричные. Рефлексы в норме. Координация насколько можно проверить в лежачем положении тоже в норме.

– Посмотри на отца, – сказал я, кивнув в сторону храпящего Шаповалова. – Потом на меня. Что чувствуешь?

Грач послушно перевёл взгляд на отца. Долго смотрел – секунд десять, может, пятнадцать. Потом на меня. Так же долго, внимательно, словно пытаясь что-то найти в моём лице.

– Ничего, – сказал он наконец. – Пустота. Спокойствие. Раньше, когда я смотрел на него – внутри всё закипало. Хотелось кричать, бить, ломать. А сейчас… сейчас просто старик в кресле. Мой отец. Уставший, постаревший. И мне его… как будто жаль?

Он произнёс последнее слово с удивлением, словно сам не верил, что способен на такое чувство.

– Это нормально, – сказал я. – Аммиак больше не давит на лимбическую систему. Эмоциональные реакции приходят в норму.

– Нормально, – повторил Грач с кривой усмешкой. – Забавное слово. Я не помню, когда в последний раз чувствовал себя нормально.

Я молча ждал. Иногда лучший способ получить информацию просто молчать и слушать.

– Я догадывался, – продолжил он, глядя в потолок. – Не то чтобы знал точно, но… Иногда, в редкие моменты просветления – а они случались, когда я несколько дней почти ничего не ел – я думал: «Чёрт, это же симптомы энцефалопатии. Это же классика. Раздражительность, агрессия, когнитивные нарушения…» Читал статьи. Сравнивал. Всё сходилось.

– И что мешало обратиться к лекарю? Или заняться собой… самому?

Грач усмехнулся грустно и без злости.

– А ты как думаешь? Стоило мне об этом подумать, как тут же накатывала такая злость. Такая муть в голове. Как будто кто-то переключал тумблер. Щёлк, и всё. Мысль исчезала, оставалась только ярость. На весь мир. На себя. На идиотов, которые лезут не в своё дело. Я запихивал проблему в дальний угол и убеждал себя, что всё в порядке. Что я просто устал. Что все вокруг идиоты, а я один нормальный.

– Классическое вытеснение, – кивнул я. – Плюс токсическое влияние на лобные доли. Они отвечают за критическое мышление и самоанализ. Когда они повреждены человек теряет способность объективно оценивать себя.

– Научно, – Грач снова усмехнулся. – Ты всегда был хорош в науке, Разумовский. Точно лучше меня.

– Ну, это спорный вопрос. Ты тоже неплох. Когда твой мозг не отравлен.

Он посмотрел на меня долго, внимательно.

– Ты меня спас, – сказал он. – Зачем?

– О, вот это интересный вопрос! – Фырк аж подпрыгнул от возбуждения. – Давай, двуногий, расскажи ему! Расскажи, как ты героически бросился спасать своего злейшего врага! Как ты рвал на себе рубашку и кричал «Не умирай, сволочь!». Как ты лично делал ему массаж сердца и дышал рот в рот! Хотя нет, рот в рот ты ему не делал. Слава богам. А то я бы не пережил такого зрелища.

– Потому что я лекарь, – ответил я вслух. – Это моя работа.

Грач молча смотрел на меня ещё несколько секунд. Потом кивнул.

– Справедливо.

Шаповалов проснулся от звука наших голосов.

Вернее, не проснулся, а вынырнул из сна, как утопающий из воды. Резко, судорожно, с хриплым вздохом. Несколько секунд сидел, моргая и пытаясь понять, где находится. Потом его взгляд упал на койку.

На Грача.

На Грача, который спокойно и осмысленно смотрел на него в ответ без привычной злобы.

– Де… Игорь? – голос Шаповалова сорвался. – Ты… ты очнулся?

– Очнулся, – подтвердил Грач. – Давно уже. Смотрел, как ты храпишь. Впечатляющее зрелище, кстати. Как будто концерт.

Шаповалов вскочил с кресла так резко, что чуть не опрокинул капельницу. Подбежал к койке, замер, не зная, что делать – то ли обнять, то ли проверить пульс, то ли просто стоять и смотреть.

– Сынок, – выдавил он. – Господи, сынок…

И тут его прорвало.

Слова полились потоком. Сбивчивые, путаные, перемешанные со всхлипами. Извинения, объяснения, оправдания. Всё, что копилось годами, всё, что он не мог или не хотел сказать раньше.

– Прости меня. Я был слеп. Я был таким идиотом. Требовал от тебя невозможного. Заставлял есть эту чёртову еду, думал, что ты капризничаешь, что назло делаешь. А ты страдал. Всё это время страдал, а я не видел. Не хотел видеть. Был занят своей карьерой, своими операциями. Я тебя травил, сынок. Своими руками травил. Каждой котлетой, каждым бифштексом. Господи, как ты вообще выжил? Как ты меня не убил?

Грач слушал молча. Его лицо было растерянным. Как будто он не знал, как реагировать на этот поток эмоций.

– Пап, – сказал он наконец, прервав очередную тираду Шаповалова. – Пап, остановись.

Шаповалов замолк на полуслове.

– Я… – Грач сглотнул. – Я не знаю, что происходит. Раньше, при одном взгляде на тебя, мне хотелось кричать. Швырять вещи. Говорить гадости. А сейчас… сейчас мне просто жаль. Тебя. Себя. Нас обоих. Столько лет потеряно. Столько времени… впустую.

– Это моя вина, – Шаповалов снова начал извиняться. – Если бы я раньше понял…

– Нет, – Грач покачал головой. – Не только твоя. Моя тоже. Я мог обратиться к лекарям. Мог провериться. Хотя бы сам попытаться разобраться, что со мной не так. Но я предпочитал злиться. Это было проще. Удобнее. Не нужно было думать и анализировать. Просто злись на весь мир и всё. Универсальное решение.

Он помолчал. Потом медленно, с видимым усилием, поднял руку. Слабую, дрожащую, с торчащим из вены катетером.

– Прости меня, пап. Я столько дров наломал. Столько гадостей наговорил. Столько боли причинил. Тебе, себе, всем вокруг.

Шаповалов смотрел на эту протянутую руку, как на чудо. А это и было что-то невозможное, почти нереальное.

А потом схватил её. Обеими руками. Крепко, словно боялся, что она исчезнет.

– Это ты меня прости, сынок. За всё. За всё.

Я стоял в стороне, чувствуя ком в горле. Странное ощущение. Я думал, что давно разучился так реагировать на чужие эмоции. Профессиональная деформация и всё такое.

Фырк сидел на моём плече и молчал. Просто молчал. Без комментариев и своих обычных ехидных замечаний. Для него это была высшая степень уважения к моменту.

– Знаешь, – сказал Грач тихо, не выпуская руку отца. – Я ведь скучал по тебе. Все эти годы. Даже когда ненавидел – скучал. Это было… больно. Очень больно.

– Я тоже, сынок. Господи, я тоже.

Они сидели так – отец и сын, разделённые десятилетием ненависти и непонимания, соединённые тонкой ниточкой прощения. Два сломанных человека, которые наконец-то нашли друг друга.

Красивая картина. Почти идиллическая.

Жаль, что я знал: скоро её придётся разрушить.

* * *

Ординаторская. Диагностический центр.

Пересменка – священное время для любого медика. Момент, когда ночная смена с облегчением сдаёт дела дневной, а дневная с ужасом понимает, что ей предстоит пережить следующие двенадцать часов.

Тарасов и Зиновьева выглядели так, будто их переехал трамвай. Потом сдал назад и переехал ещё раз. Мешки под глазами, помятая одежда, пустые стаканчики из-под кофе на столе – штук пять или шесть.

Семён и Коровин, заступающие на утреннюю смену, смотрели на них с сочувствием.

– Ну, как дежурство? – спросил Коровин, усаживаясь за стол и доставая из сумки термос с чаем. – Тихо было?

Тарасов и Зиновьева переглянулись. В их взглядах мелькнуло какое-то странное предвкушение.

– О, вы удивитесь, – Тарасов хмыкнул. – Пациенту во втором боксе. Будет вам сюрприз.

– Большим сюрпризом, – добавила Зиновьева с ехидной улыбкой. – Готовьтесь проявлять чудеса милосердия.

Семён нахмурился.

– Что за пациент? Кто-то сложный?

– Можно и так сказать, – Тарасов потянулся, хрустнув позвоночником. – Сложный. Очень сложный. Во всех смыслах.

– Да хватит вам интриговать! – не выдержал Коровин. – Говорите уже, кто там!

– А вот и не скажем, – Зиновьева встала и начала собирать свои вещи. – Сами увидите. Мы не хотим портить вам удовольствие.

– Какое удовольствие?

– От осознания, – она сделала театральную паузу, – что жизнь – штука непредсказуемая. И враги иногда становятся пациентами.

Семён побледнел. До него начало доходить.

– Погодите… Вы же не хотите сказать, что…

Договорить он не успел.

Дверь ординаторской распахнулась, и на пороге возник человек, при виде которого все разговоры мгновенно стихли.

Корнелий Фомич Мышкин.

В форме Инквизиции. Со значком на груди и выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего.

– Доброе утро, господа лекари, – произнёс он. Голос был ровным, официальным. Никакой вчерашней теплоты и добродушия. – Надеюсь, не помешал?

Тарасов вытянулся по-военному – рефлекс, который, видимо, остался с армейских времён.

– Здравия желаю. Что-то случилось?

Мышкин проигнорировал его вопрос. Его взгляд скользнул по комнате, задержался на каждом из присутствующих и остановился на Зиновьевой.

– Александра Викторовна? – он слегка наклонил голову. – Будьте добры, пройдёмте со мной. Есть пара вопросов по вчерашнему вечеру.

Зиновьева застыла. Её лицо побледнело так быстро, словно из неё разом выкачали всю кровь.

– Я… – она сглотнула. – Какие вопросы?

– Рутинные, – Мышкин улыбнулся, но улыбка не достигла глаз. – Просто уточнить кое-какие детали. Это не займёт много времени.

– Но…

– Александра Викторовна, – голос Мышкина стал чуть жёстче. – Я не арестовываю вас. Пока. Я просто прошу ответить на несколько вопросов. Вы же хотите помочь следствию?

Зиновьева молча кивнула. Собрала сумку дрожащими руками и направилась к двери.

Тарасов шагнул вперёд.

– Стойте! Она всю ночь работала, она устала! Нельзя ли перенести…

– Нельзя, – отрезал Мышкин. – Следствие не ждёт. И вам, господин Тарасов, я бы тоже посоветовал никуда не уходить. К вам у меня тоже будут вопросы. Позже.

Он развернулся и вышел. Зиновьева последовала за ним, бросив на коллег взгляд, в котором читались страх и непонимание.

Дверь закрылась.

В ординаторской повисла тишина.

– Что это было? – спросил Семён шёпотом, словно боялся, что Мышкин услышит его через стену.

– Понятия не имею, – Тарасов медленно опустился на стул. – Но мне это не нравится. Совсем не нравится.

Коровин молча налил себе чаю. Руки у него тоже дрожали.

* * *

Кабинет главного врача. Это же утро.

Анна Витальевна Кобрук открыла дверь своего кабинета и замерла на пороге.

В её собственном кресле, за её собственным столом сидел человек.

Игнатий Серебряный выглядел так, будто не спал неделю. Лицо серое, осунувшееся, под глазами залегли тёмные круги. Но в самих глазах горел какой-то лихорадочный огонёк человека, который наконец-то нашёл то, что искал.

– Доброе утро, Анна Витальевна, – он улыбнулся. Улыбка была усталой, но довольной. – Простите за вторжение. Дверь была открыта.

– Она была заперта, – возразила Кобрук, закрывая за собой дверь. – На три замка и магическую печать.

– Была, – согласился Серебряный. – Теперь открыта.

Кобрук несколько секунд молча смотрела на него. Потом вздохнула и прошла к окну, встав спиной к свету.

– Я думала, вы уехали. Стащили моего пациента, которого мы до сих пор ищем, кстати говоря

– Это был спектакль, – Серебряный откинулся на спинку кресла. – Для наблюдателей. Я никуда не уезжал. Всё это время был здесь, в вашей чудесной больнице. Работал. С вашим пациентом все в порядке. Он жив и почти здоров.

– Работали, – повторила Кобрук. В её голосе не было вопроса. – И чего добились?

– Многого, – Серебряный сцепил пальцы перед собой. – Например, я выяснил, что в вашей больнице полно «спящих».

– Спящих?

– Так мы их называем. Люди под ментальным влиянием. Они сами не понимают этого – живут обычной жизнью, ходят на работу, общаются с коллегами. Но при этом видят, слышат и передают ему всё, когда он захочет. А иногда и делают то, что он хочет. Маленькие услуги. Незаметные действия. Переложить документ. Открыть дверь.

Кобрук побледнела.

– Кто именно? Назовите имена.

– Многие, – Серебряный покачал головой. – Персонал, санитары, даже врачи. Он крайне силён, Анна Витальевна. Архивариус – это не обычный менталист-отступник. Это кое-что… другое. Что-то, с чем мы раньше не сталкивались.

– И что вы предлагаете? Уволить всех?

– Нет. Это бы его спугнуло. И потом, они не виноваты. Они жертвы, а не преступники. Нет, мне нужно провести операцию, которую мы называем «Перенастройка». Изменить магические потоки в здании, поставить ментальные фильтры, экранировать помещения. Это сложная работа, требующая много ресурсов. Я уже вызвал спецгруппу из Москвы. Они прибудут завтра.

Кобрук молчала, переваривая информацию. Потом спросила:

– А вы не боитесь доверять мне? Вдруг я тоже… за него?

Серебряный улыбнулся. Но глаза остались холодными.

– Я проверил это ещё в свой первый визит, Анна Витальевна. И поставил защиту на ключевые фигуры. Вы, ваша секретарша, заведующие, Шаповалов, Разумовский – чисты. Пока. Поэтому я и разговариваю с вами так откровенно.

– Пока, – повторила Кобрук. – Мне не нравится это слово.

– Мне тоже, – согласился Серебряный. – Но других слов у меня нет. Архивариус – мастер своего дела. Он может взломать любую защиту, если очень захочет. Вопрос только во времени и усилиях. Поэтому нам нужно действовать быстро.

Он встал, и Кобрук впервые заметила, как он пошатнулся. Едва заметно, но заметно.

– Вы в порядке? – спросила она.

– Нет, – честно ответил Серебряный. – Но это неважно. Важно то, что мы его нашли. Впервые за много месяцев нашли. Теперь ему не спрятаться.

Он направился к двери, но остановился на пороге.

– Да, и ещё одно. Не вмешивайтесь если обнаружите что-то странное. Это часть плана.

– Какого плана?

Но Серебряный уже вышел, не ответив.

Кобрук осталась стоять у окна, глядя на утреннее солнце и пытаясь понять, во что превратилась её тихая провинциальная больница.

* * *

Эмоции улеглись. Шаповалов сидел рядом с сыном, держа его за руку, и они тихо разговаривали о чём-то – я не прислушивался, давая им личное пространство.

Пора было переходить к делу.

– Денис, – я подошёл к койке. – Нам нужно поговорить. Об Инге.

Грач посмотрел на меня. В его взгляде мелькнуло усталое принятие.

– Знал, что у тебя будут вопросы, – сказал он спокойно.

– Есть видеозапись как ты выходишь от нее, до ее отравления.

Шаповалов напрягся. Его рука сжала руку сына крепче. Грач вздохнул.

– Я был там. В её палате. Это факт, отрицать бессмысленно.

– Зачем?

– Зашёл оценить её состояние. И… – он замолчал, глядя в потолок. – И да, у меня родился план. Я хотел подменить её лекарства на пустышки. Или добавить слабительное. Что-нибудь мерзкое, чтобы сорвать вам работу. Чтобы посмотреть, как вы мечетесь, пытаясь понять, что происходит.

– Ого, – Фырк присвистнул. – Честность! Прямо-таки обезоруживающая честность! Не ожидал от него. Думал, будет врать, выкручиваться, придумывать отмазки. А он раз, и всё как на духу! Либо он и правда изменился, либо это какая-то хитрая тактика. Типа «признаюсь в малом, чтобы скрыть большое». Хотя что может быть больше, чем планирование диверсии?

– Ты её отравил? – спросил я прямо.

Грач медленно покачал головой.

– Нет. Не успел. Я стоял там, смотрел на капельницу и… наслаждался. Мне было приятно думать о том, как я буду пакостить. Я прокручивал это в голове, смаковал каждую деталь. А потом решил отложить на завтра. Чтобы растянуть удовольствие и подготовиться как следует. Я ушёл, даже не прикоснувшись к её лекарствам.

– Ты понимаешь, как это звучит?

– Понимаю, – он криво усмехнулся. – Звучит как слова человека, который пытается выгородить себя. «Я планировал преступление, но не совершил его» – очень удобная позиция. Можете проверить мои карманы, руки, что угодно. Я ничего не приносил в её палату и ничего оттуда не выносил.

Шаповалов смотрел на сына с болью в глазах.

– Игорь, – произнёс он тихо. – Ты же понимаешь, что планировать такое…

– Я был болен, пап, – перебил его Грач. – Не оправдываю себя, просто объясняю. Мой мозг был отравлен. Я не мог мыслить нормально, не мог контролировать свои порывы. Каждая мысль о мести доставляла мне физическое удовольствие. Как наркотик. Я был зависим от собственной ненависти.

Внезапно дверь реанимации открылась.

На пороге стоял Мышкин. Лицо непроницаемое, взгляд тяжёлый.

– О, пациент очнулся? – произнёс он, входя в палату. – Это хорошо. Значит, можно работать.

Он окинул оценивающим, цепким взглядом Грача. Потом перевёл взгляд на меня.

– Илья, выйди на минуту. Есть разговор. Не для лишних ушей.

Я переглянулся с Шаповаловым. Тот едва заметно кивнул – мол, иди, я присмотрю.

Мы вышли в коридор. Мышкин прикрыл за собой дверь и повернулся ко мне.

– Ну? – спросил я. – Что случилось?

Он молчал несколько секунд. Лицо было мрачным.

– Илья, – сказал он наконец. – У нас проблема.

– Какая? – напряженно спросил я.