Текст книги "Лекарь Империи 15 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 6

Я вылетел со склада, как пробка из бутылки шампанского. Только без праздничного хлопка и без всякого повода для празднования.

– Следи за Ордынской! – крикнул я Тарасову через плечо. – Если отключится – буди! Семён, Коровин, Зиновьева – в приёмное, там сейчас ад будет!

– Куда ты⁈ – голос Тарасова догнал меня уже в коридоре. – Разумовский! Стой!

Но я уже не слышал. Точнее, слышал, но не слушал. Разница принципиальная.

Коридор основного корпуса напоминал поле боя после артобстрела. Хорошего такого артобстрела – с фугасами, осколочными и парочкой термобарических для полноты картины.

Лампы мигали в эпилептическом припадке. Аварийный режим, красноватый полумрак, тени пляшут по стенам. Где-то надрывалась сигнализация – пронзительный, въедливый визг, который бил по ушам и по нервам одновременно. Воздух пах озоном и почему-то подгоревшей овсянкой из больничной столовой.

Люди. Везде люди. Выходили из кабинетов, держась за головы. Сидели на полу, привалившись к стенам. Стояли посреди коридора с потерянным видом, как будто забыли, куда шли и зачем живут.

Молоденькая санитарка с зелёным от тошноты лицом блевала в урну у поста охраны. Последствия ментального удара по вестибулярному аппарату. Морская болезнь на суше. Приятного мало.

– Двуногий! – Фырк несся рядом, еле поспевая за моим темпом. – Двуногий, объясни мне, пожалуйста, что именно ты собираешься делать⁈ Вот ты прибежишь в подвал – и что? Скажешь Серебряному: «Эй, магистр, полегче, вы тут людей калечите»? Думаешь, он послушает? Думаешь, остановится? Он там, между прочим, старается! Это как пытаться остановить поезда, крича ему «Тормози!». Не сработает, двуногий! Физика не позволит!

– Я не собираюсь останавливать Серебряного, – бросил я, огибая перевёрнутую каталку. – Я собираюсь спасти Орлова. Если его тело не выдержит нагрузки – он умрёт. А я лекарь. Моя работа – не давать людям умирать.

– Благородно! Героически! Самоубийственно! – Фырк всплеснул лапками. – Ты хоть понимаешь, что там сейчас творится⁈ Там ментальная буря! Ураган категории «все умрут»! Ты туда сунешься и тебя размажет по стенке, как комара по лобовому стеклу! И я вместе с тобой могу помереть, между прочим! А я ещё пожить хочу! У меня планы! Мечты! Я хотел увидеть, как ты женишься на Веронике и нарожаешь маленьких двуногих, которых я буду воспитывать и учить плохому!

– Фырк.

– Что⁈

– Заткнись и лети.

Впереди, у стены, я заметил знакомую фигуру. Пожилой мужчина в белом халате, седой, с аккуратной бородкой. Рентгенолог из диагностического отделения – кажется, Аркадий Михайлович. Хороший специалист, работает здесь лет тридцать. Сейчас он сидел на полу, привалившись спиной к стене, и хватал ртом воздух. Лицо серое, на лбу пот, рука прижата к груди.

Я затормозил.

Стенокардия. Классическая картина. Стресс от ментального удара спровоцировал спазм коронарных артерий. Если не купировать, может перейти в инфаркт.

– Нитроглицерин! – заорал я, не останавливаясь полностью, но резко замедляясь. – У кого есть нитро⁈

Мимо пробегала медсестра – средних лет, с аптечкой в руках. Я выхватил у неё баллончик с нитроспреем, не спрашивая разрешения.

– Эй! – возмутилась она.

– Потом! – бросил я через плечо.

Присел рядом с рентгенологом. Два пшика под язык. Проверил пульс частит, но ритмичный. Не фибрилляция. Уже хорошо.

– Дыши, Аркадий Михайлович. Глубоко и медленно. Скорая уже здесь.

– Какая… скорая? – прохрипел он.

– Ирония, – я похлопал его по плечу. – Вот видишь, уже понимаешь.

Из-за угла выскочил интерн – молодой парень с вытаращенными глазами.

– Что случилось⁈ Что происходит⁈

– Стенокардия, – я передал ему баллончик. – Нитро дал. Следи за ним. Если боль не пройдёт через пять минут, повтори. Если станет хуже – кардиореанимация во второй корпус. Справишься?

– Я… да… наверное…

– Не «наверное». Справишься. Это приказ.

И я снова побежал.

– Двуногий, ты только что остановился помочь какому-то деду! – Фырк нёсся рядом, возмущённо размахивая лапками. – Ты же торопишься! Ты же бежишь спасать отца своей невесты! А сам останавливаешься ради каждого встречного!

– Он бы умер, Фырк.

– И что⁈ Люди умирают каждый день! Это не повод тормозить, когда у тебя миссия!

– Это именно повод, – ответил я. – Потому что если я перестану останавливаться ради «каждого встречного» – я перестану быть лекарем. Стану просто человеком, который бежит куда-то по своим делам. А таких и без меня хватает.

Фырк замолчал. На секунду. Может, на две.

– Ненавижу, когда ты прав, – пробормотал он наконец. – Это так… так раздражает!

* * *

Приёмное отделение.

Семён и Коровин влетели в приёмное отделение одновременно – плечом к плечу, как два танка, прорывающих оборону.

И замерли.

Паника. Настоящая и очень качественная паника. Из тех, что описывают в учебниках по психологии толпы, а потом показывают в документальных фильмах про катастрофы.

Родственники пациентов – человек двадцать, не меньше – толпились у стойки регистрации, размахивая руками и перебивая друг друга. Кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то требовал немедленно позвать главврача, директора, президента, императора и желательно самого Всевышнего.

– Нас тряхнуло! – орала полная женщина в цветастом платье. – Что взорвалось⁈ Где мой муж⁈ Почему никто ничего не говорит⁈

– Это теракт! – вторил ей тощий мужик в очках. – Я знал! Я всегда знал, что эти больницы – рассадник…

– Моя мама! Где моя мама⁈ Она в третьей палате! Я хочу к ней!

За стойкой регистрации немолодая, опытная медсестра пыталась что-то объяснить, но её голос тонул в общем гвалте. Рядом здоровый охранник с дубинкой охранник растерянно переминался с ноги на ногу, явно не зная, что делать.

Коровин остановился. Набрал воздуха в грудь. И рявкнул.

– ТИХО!!!

Обычно голос у него был негромкий. Спокойный, рассудительный, как у доброго дедушки. Но когда Захар Коровин хотел, чтобы его услышали – его слышали. Толпа замерла. Как по команде. Как будто кто-то нажал на паузу.

– Технический сбой, – Коровин говорил спокойно, размеренно, каждое слово – как гвоздь в доску. – Скачок напряжения. Всё под контролем. Пациенты в безопасности. Персонал работает. Через пять минут к вам выйдет дежурный лекарь и всё объяснит. А сейчас отойдите от стойки и дайте людям работать. Иначе вы мешаете нам помогать вашим родственникам.

Тишина. Несколько секунд.

Потом толпа начала расступаться. Медленно, неохотно, но расступаться. Кто-то ещё бормотал что-то недовольное, но общий накал спал. Паника отступила.

– Лекаря к третьему боксу! – добавил Коровин, уже обычным голосом. – И кто-нибудь принесите воды этим людям. Они напуганы.

Семён смотрел на него с нескрываемым восхищением.

– Захар Петрович, – прошептал он. – Как вы это делаете?

– Тридцать лет практики, сынок, – Коровин усмехнулся в усы. – И полное отсутствие страха перед истеричными родственниками. Они, в сущности, как дети – хотят, чтобы кто-то взрослый сказал им, что всё будет хорошо.

– А всё будет хорошо?

Коровин помолчал.

– Это уже не моя компетенция. Моя – чтобы здесь был порядок. Давай, работаем.

Семён кивнул и двинулся вдоль коридора, высматривая тех, кому нужна помощь. У стены сидела молодая медсестра и тряслась мелкой дрожью. Глаза пустые, руки сжаты в кулаки.

Истерика. Отложенная реакция на стресс.

Семён подошёл, присел рядом на корточки. Вспомнил, как Илья разговаривал с перепуганными пациентами. Как он брал их за руки, смотрел в глаза, говорил – не успокаивающе-сладко, а твёрдо, уверенно, как будто точно знал, что всё будет в порядке.

– Эй, – он взял её за плечи. Жёстко, но не грубо. – Смотри на меня.

Она подняла глаза. В них плескался страх.

– Ты нужна пациентам, – сказал Семён. – Соберись. Сейчас не время для паники. Потом поплачешь, потом побоишься. А сейчас – работаем. Ясно?

Она моргнула. Раз, другой. Сглотнула.

– Я… да. Да. Работаем.

– Вот и молодец.

Семён помог ей встать и отправил к стойке регистрации помогать Коровину. А сам пошёл дальше, выискивая следующего, кому нужна помощь.

Зиновьева была где-то рядом. Он видел мелькнувший белый халат в конце коридора. Тоже работала. Несмотря на всё, что пережила за это утро – работала.

Команда. Они были командой. И команда не бросала друг друга.

* * *

В это же время. Склад медикаментов.

Ордынская дёрнулась, пытаясь встать.

– Я должна идти! – её голос был высоким, срывающимся. – Я чувствую! Там… там больно! Очень больно! Илья Григорьевич… ему нужна помощь!

Тарасов схватил её за плечи и усадил обратно на ящик.

– Сядь! – рявкнул он. – Ты сейчас сама свалишься! Разумовский приказал сидеть!

– Вы не понимаете! – она рвалась из его хватки с силой, которой он от неё не ожидал. Маленькая, тихая Ордынская, которая боялась собственной тени. Сейчас она была как дикий зверёк, попавший в ловушку. – Там что-то страшное! Я чувствую! Это как… как…

– Как что⁈

– Как смерть! – выпалила она. – Там кто-то умирает!

Дверь склада распахнулась. На пороге стоял Шаповалов.

Старый хирург выглядел… неважно. Впрочем, он почти не спал. Максимум пару часов в кресле у койки сына. Лицо серое, глаза красные, но в них горел тот самый стальной блеск, который Тарасов видел у командиров на фронте. Блеск человека, который привык принимать решения в аду.

– Что происходит? – голос Шаповалова был хриплым, но твёрдым.

– Вот, рвётся эта полоумная к Разумовскому, – Тарасов кивнул на Ордынскую. – А он приказал её держать. Она нестабильна, её только что из ступора вытащили, она…

– Там армагеддон! – перебила Ордынская. – Я чувствую! Илья Григорьевич побежал один, а там…

– Тихо! – Шаповалов поднял руку, и оба замолчали. Он посмотрел на Ордынскую – долго, пристально, оценивающе. – Ты биокинетик?

– Да.

– С ментальной чувствительностью?

– Да. Небольшой, но…

– И ты чувствуешь, что там, внизу, происходит что-то плохое?

Ордынская кивнула. Глаза у неё были огромные, влажные.

Шаповалов повернулся к Тарасову.

– Пусти её.

– Что⁈ – Тарасов опешил. – Игорь Степанович, она же еле на ногах стоит! Разумовский приказал…

– Разумовский оперировал, пока я ему ассистировал, – перебил Шаповалов. – Я! Ассистировал! А он был адептом. Потому что он видел то, чего не видел я. Если он сейчас полез в этот подвал – значит, знает, что делает. И если эта девочка чувствует, что ему нужна помощь – значит, ему нужна помощь. Пусти её.

– Она одна не справится! – Тарасов упрямо мотнул головой. – Её нужно вести. Она шатается!

– Тогда веди.

– Но здесь пациенты! Грач в реанимации, медбрат этот под охраной, Залесская…

– Веди! – Шаповалов рявкнул так, что Тарасов инстинктивно вытянулся по стойке смирно. – За пациентами я присмотрю. Грач – мой сын, я его не брошу. С остальными справлюсь. Давно не дежурил, но руки помнят. А ты веди девчонку к Разумовскому. Это приказ.

Тарасов смотрел на него несколько секунд. Потом кивнул.

– Есть.

Он повернулся к Ордынской.

– Чёрт с тобой. Держись за меня. Пошли. Быстрее!

Ордынская вцепилась в его руку, как утопающий в спасательный круг. И они побежали – насколько позволяли её подкашивающиеся ноги.

Шаповалов смотрел им вслед. Потом повернулся к каталке, на которой лежал медбрат-«спящий», и тяжело вздохнул.

– Ну что, парень, – пробормотал он. – Давай знакомиться. Ты – марионетка психопата. Я – отец другого психопата. У нас много общего.

* * *

Лестничная клетка, ведущая на минус первый этаж, встретила меня так, как встречают незваных гостей – наглухо запертой дверью.

Массивная, металлическая, с электронным замком, который горел злобным красным глазом. Над замком табличка: «Служебное помещение. Вход только для авторизованного персонала». Рядом сканер для пропусков и панель для ввода кода.

Я дёрнул ручку. Заперто. Дёрнул сильнее – никакого эффекта. Дверь даже не шелохнулась. Монолит.

– Ну конечно, – пробормотал я. – Конечно же. Система безопасности. Автоматическая блокировка при скачке энергии.

– Двуногий, – Фырк подлетел к двери и принялся её обнюхивать, как собака – подозрительный пакет. – Тут защита. И я не про замок. Тут магическая защита. Серьёзная. Силовой контур, ментальный барьер… Кто-то очень постарался, чтобы сюда не лезли всякие любопытные. Ну, или чтобы оттуда не вылезло что-нибудь нехорошее. Как в банке! Нет, хуже. Как в банке, который находится внутри тюрьмы, которая находится внутри бункера, который находится на дне океана. Под охраной акул. Бешеных акул с лазерами на головах.

– Ты можешь открыть?

– Я? – он посмотрел на меня с выражением глубокого оскорбления. – Ты спрашиваешь меня – духа больницы, существо тонких материй и высших сфер – могу ли я открыть какую-то жалкую дверь? Конечно могу! Для меня это – как для тебя открыть форточку! Я просочусь туда, как туман сквозь щели, как дым через замочную скважину, как…

– Отлично. Открывай.

– … как мечта через закрытые веки! Но! – он поднял лапку. – Но есть один маленький нюанс. Крошечный такой нюансик. Я могу просочиться. Я – бестелесный дух, эфирное создание, сгусток чистой энергии. А ты – нет. Ты, двуногий, к моему глубочайшему сожалению, состоишь из мяса, костей и упрямства. И протащить тебя сквозь эту дверь я не смогу. Никак. Даже если очень захочу. Даже если буду тянуть изо всех сил. Ты просто размажешься по металлу, как… как… – он задумался, подбирая сравнение, – … как тот бутерброд…

– Фырк.

– Что?

– Мне нужно попасть внутрь. Сейчас.

– Ну так я же говорю – не могу тебя протащить! Физика не позволяет! Магия не позволяет! Законы мироздания не позволяют! Ты слишком… – он обвёл меня лапкой, – … материальный. Осязаемый. Мясной, в конце концов!

Я огляделся.

Коридор был пуст – все разбежались после ментального удара. Слева окно, за которым серело утреннее небо. Справа пожарный щит. Красный, с надписью «ПК-17». За стеклом огнетушитель, топор и лом.

Лом.

Старый добрый лом. Универсальный ключ ко всем дверям. Аргумент, против которого бессильны замки, засовы и системы безопасности.

Я подошёл к щиту и разбил стекло локтем. Осколки посыпались на пол, зазвенели. Выдернул лом. Грамм восемьсот, не меньше. Идеальный инструмент для деликатной работы.

– Ты серьёзно? – Фырк смотрел на меня с ужасом. – Ты серьёзно собираешься ломать дверь?

– Это единственный способ попасть внутрь.

– Но… но… – он замахал лапками. – Но можно же подождать! Найти того, у кого есть код! Позвонить охране! Связаться с Кобрук! Написать заявление в трёх экземплярах!

– Фырк. Там люди умирают. Прямо сейчас. Пока мы тут разговариваем.

Он замолчал. Посмотрел на меня. Потом на дверь. Потом снова на меня.

– Ладно, – вздохнул он. – Ладно. Круши. Варварствуй. Вандальничай. Но потом не говори, что я тебя не предупреждал. Когда тебе выставят счёт за ремонт – я буду стоять в сторонке и делать вид, что мы незнакомы.

Я подошёл к двери. Примерился. Размахнулся.

Первый удар по замку.

Металлический звон разнёсся по коридору, отдаваясь эхом от стен. Искры брызнули веером. Лом ударил точно в механизм – я целился в самое слабое место, туда, где электроника соединялась с металлом. Руку пронзила вибрация, отдалась в плечо.

Замок дрогнул. Но устоял.

– Давай, двуногий! – Фырк, забыв про свои возражения, теперь болел за меня, как за любимую команду. – Врежь ему! Покажи этой железяке, кто тут главный!

Второй удар. Сильнее. Точнее. Я вложил в него всё – и злость, и страх, и упрямство. Лом врезался в замок с хрустом, от которого завибрировала вся дверь.

Красный глазок мигнул. Погас. Снова мигнул уже слабее. И погас окончательно.

Третий удар и замок вылетел. Буквально оторвался от двери и улетел куда-то в темноту лестничной клетки, звеня и подпрыгивая по ступенькам.

– Есть! – завопил Фырк. – Торжество грубой силы над высокими технологиями! Я всегда говорил, что хороший лом лучше любого пароля!

Я толкнул дверь.

Она не открылась.

– Что за…

Толкнул сильнее. Навалился плечом. Дверь скрипнула, сдвинулась на сантиметр и застряла. Заклинило. То ли от деформации после ударов, то ли от защитных чар, которые всё ещё цеплялись за косяк, как умирающий за соломинку.

– Да чтоб тебя! – я упёрся в дверь обеими руками и надавил изо всех сил. Мышцы на руках вздулись, жилы на шее напряглись. Металл заскрежетал – противно, пронзительно, как ногтями по стеклу. Дверь поддалась ещё на несколько сантиметров.

Щель. Узкая, сантиметров двадцать. Может, двадцать пять. Для нормального человека – слишком мало.

Но я не собирался быть нормальным.

– Двуногий, – Фырк смотрел на щель, потом на меня, потом снова на щель. – Ты же не собираешься… Нет. Нет-нет-нет. Ты не пролезешь. Ты же не кошка! У тебя кости! Рёбра! Плечи! Эго, в конце концов! Твоё эго точно не пролезет в такую щель!

– Посмотрим.

Я выдохнул. Втянул живот. Повернулся боком и начал протискиваться.

Больно. Сразу стало больно. Край двери впился в грудь, потом в бок, потом в бедро. Металл был холодным и безжалостным. Он не собирался уступать ни миллиметра. Я продвигался сантиметр за сантиметром, чувствуя, как что-то рвётся – сначала халат, потом, кажется, кожа под ним.

– Осторожнее! – Фырк метался вокруг. – Левее! Нет, правее! Втяни плечо! Другое плечо! Дыши! Не дыши! Чёрт, я не знаю, что советовать! Я никогда не пролезал в щели – я сквозь них просачиваюсь! Это совсем другое!

Что-то хрустнуло. Не кости – ткань. Халат окончательно сдался и остался висеть на двери белым рваным флагом. Я протолкнул себя ещё на несколько сантиметров – и вывалился с другой стороны, едва не упав на ступеньки.

– Ты сделал это! – Фырк просочился следом, как дым. – Ты реально сделал это! Пролез! В эту щель! Как… как… я!

Я посмотрел на себя. Рубашка под халатом была порвана. На боку – длинная ссадина, из которой сочилась кровь. Плечо ныло так, будто по нему проехал грузовик.

Плевать.

Я побежал вниз по лестнице.

Внизу было темно.

Не просто темно – густо. Аварийное освещение не работало. Только редкие синеватые блики защитных контуров мерцали на стенах, создавая жуткие, пляшущие тени.

Воздух пах озоном. И…

Кровью.

– Двуногий, – Фырк прижался ко мне так, как никогда раньше не прижимался. Маленький, дрожащий комочек шерсти. – Мне тут не нравится. Мне тут очень не нравится. Тут… тут что-то неправильное. Что-то сломанное. Как будто реальность треснула, и из трещины лезет что-то… нехорошее.

– Я знаю.

– Может, вернёмся? Позовём подкрепление? Армию? Авиацию? Императорскую гвардию?

– Нет времени.

Я двинулся вперёд, ориентируясь на тусклое свечение впереди. Шаги гулко отдавались от бетонных стен. Здесь, в подвале, всё было по-другому – никакого мрамора и артефакторики, только серый бетон, трубы под потолком и запах сырости.

И тела.

Первое я увидел у поворота коридора. Молодой маг. В тактическом комбинезоне без знаков различия. Похоже спецгруппа из Москвы.

Сейчас он лежал у стены, привалившись к ней спиной. Ноги вытянуты, руки безвольно лежат на полу. Глаза открыты – мутные, расфокусированные, но живые. Он пытался двигаться. Руки скребли по бетону, пальцы царапали пол, но ноги не слушались. Как будто связь между мозгом и нижней половиной тела оборвалась.

Из ушей текла кровь. Тонкими красными струйками, которые уже начали подсыхать на шее. Из носа тоже. На губах розовая пена. Он пытался что-то сказать, но из горла вырывалось только сиплое шипение.

Я упал рядом на колени.

– Фырк, сканируй!

– Уже! – Фырк метнулся к магу, завис над ним, принюхиваясь и вглядываясь во что-то, невидимое обычным глазом. – Ментальная контузия. Тяжёлая, двуногий. Очень тяжёлая. Его накрыло волной отката, как удар кувалдой по голове. Только кувалда была ментальная, и била она не по черепу, а по разуму. Мозг в шоке. Нейронные связи частично порваны, поэтому ноги не работают. Но критических повреждений нет. Мозг цел, ядро цело. Жить будет. Если не полезет обратно…

Я проверил пульс – быстрый, нитевидный, но стабильный. Зрачки реагируют, хоть и вяло. Рефлексы частично сохранены. Дыхание поверхностное, частое, но ровное.

Маг наконец сфокусировал на мне взгляд. Узнал. Или просто понял, что перед ним человек, а не очередной кошмар.

– Стоять… – хрипел он, пытаясь поднять руку. – Нельзя… дальше нельзя…

– Что там происходит? – я наклонился ближе. – Где Серебряный?

– Контур… – он закашлялся, выплёвывая кровавую слюну. – Контур прорван… Защита не выдержала… Он слишком силён…

– Кто? Архивариус?

Маг кивнул. Слабо, едва заметно.

– Они… сцепились. Напрямую. Серебряный и… тот. Через проводника. Через этого… мужика. Серебряный хотел… хотел ударить по нему… а тот… тот ответил, – он схватил меня за руку. Пальцы были слабыми, но цепкими, как клещи утопающего. – Это мясорубка, лекарь. Понимаешь? Мясорубка. Они перемалывают друг друга. И всё, что между ними. Не входи. Сгоришь. Как мы все… сгорели.

– Сколько вас было?

– Пятеро. Вместе с магистром и Шпаком. Теперь… – он криво усмехнулся, и от этой усмешки мне стало не по себе. – Теперь не знаю. Может, никого. Может, все мертвы. Я не чувствую их. Связь оборвалась. Как будто… как будто свет выключили. Щёлк – и темнота.

– Двуногий, – Фырк потянул меня за рукав. – Тут ещё один. Вон там, у стены.

Я посмотрел туда, куда он указывал. Действительно ещё один маг из спецгруппы. Этот лежал ничком, лицом в пол. Не двигался. Но спина поднималась и опускалась дышит.

– И там, – продолжил Фырк. – За углом. Ещё двое. Один без сознания, второй… второй в коме, кажется. Глубокой. Я не уверен, что он выберется.

Четверо. Четверо профессионалов, элитных боевых магов лежали на полу, в крови и беспамятстве.

А Серебряный и Шпак – там, за дверью. В эпицентре.

– Ты должен… – маг снова вцепился в меня. – Должен вызвать… подкрепление. Связаться с Москвой. Сообщить… Код красный. Понимаешь? Код красный! Это не рядовая операция. Это… это война. Настоящая война.

– Я вызову, – сказал я. – Но сначала – туда.

– Нет! – он попытался удержать меня, но сил не хватило. Рука соскользнула. – Не ходи! Сгоришь!

– Не могу

Я огляделся. Рядом с магом валялась аптечка – стандартная полевая, с красным крестом на крышке. Видимо, кто-то из них принёс, но не успел использовать. Я открыл её, нашёл шприц-тюбик с анальгетиком. Промедол, судя по маркировке. Сильный, быстродействующий.

– Сейчас будет укол, – предупредил я. – Обезболивающее. Когда очнёшься голова будет болеть, но терпимо. Постарайся не двигаться. Помощь придёт.

Он хотел что-то сказать, но я уже вколол ему промедол в бедро. Через несколько секунд его лицо расслабилось, глаза закрылись. Не сон, а забытьё. Организм отключился, чтобы защитить себя.

Я встал и посмотрел на дверь в комнату. Она была приоткрыта.

Не полностью, лишь на несколько сантиметров. Её выгнуло, выперло изнутри, словно давлением. Словно что-то огромное и мощное ударило по ней с той стороны и почти прорвалось. Металл вспучился, руны потрескались, петли держались на честном слове.

Из щели бил свет.

Фиолетовый. Пульсирующий. И звук.

Не крик. Не стон. Гул.

Ву-у-у-у-у…

– Двуногий, – голос Фырка был еле слышен сквозь этот гул. – Ты уверен?

– Нет, – честно ответил я. – Но я иду.

Я подошёл к двери.

Фырк на моём плече сжался в комок. Маленький, дрожащий, совсем не похожий на того наглого бурундука, который обычно комментировал каждый мой шаг с сарказмом и иронией. Сейчас он был просто испуганным зверьком, который прячется от грозы.

– Двуногий, – прошептал он. – Не надо. Пожалуйста. Не надо.

– Надо.

– Там плохо…

Я все равно шагнул к двери. Положил ладонь на искорёженный металл – он был горячим, почти обжигающим. Толкнул.

Дверь открылась.

Тяжело. С протяжным металлическим скрежетом, от которого свело зубы. Петли завыли, как раненый зверь.

Свет хлынул мне в лицо.

Я зажмурился, закрыл глаза рукой и всё равно видел его сквозь веки. Он проникал везде. Он был везде.

А потом глаза привыкли.

И я увидел.

Комната была разрушена почти полностью. Стены трещали и дымились. Потолок просел в нескольких местах, оттуда сыпалась штукатурка и искрила проводка. Пол покрылся паутиной трещин, как будто по нему ударили гигантским молотом.

Шпак лежал в углу. Как тряпичная кукла, которую швырнули в стену и забыли. Руки-ноги раскинуты под неестественными углами, голова запрокинута, изо рта и носа кровь. Он не двигался. Не дышал.

Или дышал? Отсюда не разобрать.

Серебряный был в центре комнаты.

Он стоял на коленях. Его тело сотрясала крупная дрожь, как у человека с высокой температурой или в припадке. Руки упирались в пол, пальцы скребли бетон, оставляя на нём кровавые полосы.

Голова опущена, плечи ходят ходуном. И изо рта кровь. Она текла непрерывным потоком, капала на пол, собиралась в лужицу. Он захлёбывался, кашлял, сплёвывал, но кровь всё равно шла.

А его руки были направлены на койку.

На койку, где лежал Орлов.

Отец Вероники.

Его тело было выгнуто неестественной дугой. Опистотонус – так это называется в медицине. Тетанический спазм всех мышц-разгибателей, когда тело выгибается назад так сильно, что только затылок и пятки касаются поверхности. Обычно это бывает при столбняке, при отравлении стрихнином, при тяжёлых поражениях мозга.

Но это был не столбняк.

Орлова разрывало на части. Ментально.

Две силы тянули его в разные стороны. Серебряный с одной стороны. Архивариус – с другой. А между ними – человеческое тело, человеческий разум, который не был создан для такого.

Глаза Орлова были открыты. Закатились, так что виднелись только белки. На губах – пена. Из носа текла кровь. Всё тело билось в конвульсиях, выгибаясь всё сильнее и сильнее, как будто кто-то накручивал невидимую лебёдку.

А над всем этим висело что-то.

Я не видел его глазами. Не мог увидеть – оно было за пределами зрения, за пределами восприятия, за пределами того, что может воспринять обычный человек. Но я чувствовал его. Кожей, костями, чем-то более глубоким, более древним.

Присутствие.

Архивариус.

Он смотрел на меня.

Я знал это. Чувствовал его взгляд – как прикосновение ледяных пальцев к затылку. Он знал, что я здесь. Знал, кто я такой. Знал, зачем пришёл.

И ему было любопытно.

– Двуногий, – голос Фырка был еле слышен. Дрожащий, срывающийся. – Он нас видит.

– Я знаю.

– Что будем делать?

Я сделал шаг вперёд.

Потом ещё один.

И ещё.

– Работать, – сказал я.