Текст книги "Лекарь Империи 15 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 5

Когда я зашел в ординаторскую, то сразу понял, что что-то не так. Нет, не по лицам – хотя лица тоже были красноречивы. По атмосфере.

Бывает такое ощущение, когда заходишь в комнату и чувствуешь, что здесь только что спорили, или плакали, или собирались кого-нибудь убить? Вот примерно такое ощущение.

Семён стоял у графика дежурств, нахмурившись так, что брови сошлись на переносице. Коровин, как обычно, сидел в углу с термосом. Похоже, этот человек мог пить чай в эпицентре ядерного взрыва и не расплескать ни капли.

Тарасов подпирал стену со скрещёнными руками и выражением лица «мне всё не нравится, и я даже не буду скрывать, что мне всё не нравится». Зиновьева сидела за столом, обхватив чашку кофе обеими руками, как спасательный круг. Глаза ещё красные после утренних приключений.

– Илья, – Семён повернулся ко мне, и в его голосе звучала та особенная тревога, которая бывает у людей, привыкших к порядку, когда порядок нарушается. – Лены нет. Ордынской. Телефон не отвечает. Уже шестой раз набираю – «абонент недоступен».

– Как это – нет? – я нахмурился. – Она же пунктуальная. Я бы даже сказал, пунктуальная до патологии. Опоздать на минуту для неё всё равно что пропустить собственные похороны.

– Вот именно, – Семён кивнул. – Поэтому и беспокоюсь. Я уже проверил раздевалку, её вещи на месте. Сумка, куртка, сменная обувь. Значит, она приходила. Но где сейчас никто не видел.

– Ой-ой-ой, – Фырк материализовался у меня на плече и вытянул шею, словно пытался увидеть Ордынскую через стены. – Пропала ведьмочка! Исчезла! Растворилась в воздухе, как утренний туман! Или как мой аппетит при виде больничной каши! Это же интересно! Это же загадочно! Это же…

– Может, заболела? – предположила Зиновьева. Голос у неё был тусклый, усталый. Понятно, что после того, что она пережила за утро, ей было не до чужих проблем. – Пришла, почувствовала себя плохо, ушла домой. Бывает.

– Нет, – Семён покачал головой. – Она бы позвонила. Она всегда звонит. Даже когда в прошлый раз опоздала на три минуты из-за автобуса – позвонила и извинилась. Три минуты, Александра Викторовна. Три.

– Может, она в подвале, – предположил Коровин невозмутимо, отхлёбывая чай.

– Ордынская? – Тарасов фыркнул. – В подвал? Добровольно? Она же боится собственной тени. Нет, туда она бы не полезла.

– Я переживаю, что ей стало плохо, – поежился Семен.

– А по камерам смотрели? – приподнял бровь я.

Все уставились на меня, как на новые ворота. Вот они лекари, все сложные пути исходили, а до самого простого не дотумкали. И когда я их научу…

Семен хотел ответить, но не успел.

Свет мигнул.

Раз, два, три – как подмигнул. Лампы на потолке на долю секунды погасли, потом вспыхнули снова, но как-то неуверенно, будто сами сомневались, стоит ли им работать дальше.

А потом запищала аппаратура.

Мониторы в ординаторской, которые дублировали и транслировали показатели пациентов из реанимации – одновременно выдали тревожный сигнал. Не тот страшный, протяжный писк, который означает остановку сердца. Другой – прерывистый, раздражающий, как будильник в шесть утра.

Сбой электроники. Потеря сигнала.

– Семён, к Грачу! – я среагировал автоматически, не успев даже толком обдумать. – Зиновьева, к Инге! Проверить показатели, перезагрузить мониторы, доклад через минуту!

Семён рванул из ординаторской первым. Ему не нужно было повторять дважды. Зиновьева вскочила следом, расплескав кофе на стол. Тарасов шагнул к двери, но я остановил его жестом.

– Останься. Будь на связи.

Сам я вышел в коридор.

Тишина. Натянутая, как струна. Как будто здание задержало дыхание.

Свет снова мигнул. На этот раз дольше – секунды полторы полной темноты, а потом лампы зажглись с тихим гудением, которого раньше не было.

Через минуту вернулись Семён и Зиновьева. Запыхавшиеся, но с нормальными лицами. Без паники.

– С пациентами порядок, – доложил Семён. – Грач стабилен, мониторы перезагрузились, все показатели в норме.

– Инга в порядке, – добавила Зиновьева. – Просто сбой мониторов. Я перезапустила всё вручную. Она даже не проснулась. Крепкий сон у девчонки.

Я кивнул. Хорошо. Пациенты в безопасности. Это главное.

Но в груди нарастало что-то нехорошее. Не тревога – скорее, предчувствие. Тот самый внутренний голос, который в прошлой жизни не раз спасал мне задницу. Голос, который говорил: «Это только начало. Дальше будет хуже».

Я открыл рот, чтобы выругаться.

И в этот момент – Удар!

Невидимый. Но ощутимый всем телом. Как будто кто-то взял реальность, скомкал её, как бумагу, и швырнул об стену. Меня повело – ноги стали ватными, перед глазами потемнело, в ушах зазвенело так, что я на секунду оглох.

Я схватился за стену, чтобы не упасть. Пальцы скользнули по гладкому камню. Мир вокруг качнулся, как палуба корабля в шторм.

Длилось это от силы секунду. Может, две. А потом – отпустило. Резко, как будто выключили. Только в ушах ещё звенело, и ладони были мокрыми от пота.

– Ух, ёжики зелёные! – Фырк появился рядом, тряся головой так отчаянно, что его уши хлопали, как крылья маленькой, очень возмущённой птицы. – Двуногий, это было мощно! Это было… это было как если бы тебе в голову залили ведро кипятка, а потом сразу ведро ледяной воды! Или как если бы ты засунул палец в розетку, только палец – это весь ты, а розетка – это весь мир! Серебряный! Этот маньяк врубил свою шарманку на полную катушку! Без предупреждения! Без объявления войны! Без «пристегните ремни и приготовьтесь к взлёту»! Просто – бац! – и мозги всем в кучу!

Фырк выдал эту тираду на одном дыхании и сразу стало понятно, что его тоже колыхнуло не слабо. Он нервничал и его короткая шерстка стояла дыбом.

Я выпрямился, моргнул несколько раз, пытаясь сфокусировать зрение. Коридор перестал плыть и принял привычные очертания.

Операция Серебряного. Ментальное сканирование всего здания – мощное, грубое, бьющее по площадям. Поиск тех, кто находится под контролем Архивариуса.

Побочный эффект – вот это. Удар по всем, кто хоть немного чувствителен к ментальной энергии. А в больнице, набитой лекарями с Искрой, чувствительны почти все. Хотя, возможно это и был удар почти по всем. Нужно было разбираться.

– Мог бы и предупредить, зараза, – пробормотал я, вытирая лоб рукавом.

– Ха! Предупредить! – Фырк возмущённо топнул лапкой. – Менталисты и предупреждения! Это же два несовместимых понятия! Как «диета» и «торт»! Как «бюджет» и «ремонт»! Как «я буду аккуратненько» и реальность! Они живут в своём мире, двуногий! В мире, где все остальные – просто мебель! Которую иногда переставляют с места на место! А иногда – роняют!

Из ординаторской выглянул Тарасов.

– Что это было⁈ – в его голосе звучало профессиональное беспокойство кадрового военного, который привык, что непонятные вибрации обычно означают взрыв.

– Менталисты работают, – коротко ответил я. – Плановая операция. Побочные эффекты.

– Плановая⁈ – Тарасов посмотрел на меня как на идиота. – Это у вас тут называется «плановая»⁈ У нас на фронте за такие «плановые» под трибунал отдавали!

– Это не фронт, Глеб.

– Да я уже начинаю сомневаться!

Я не успел ответить на эту мысль, потому что в коридоре загрохотали шаги. Быстрые, тяжёлые – так бегают люди, у которых нет времени ходить.

Коровин влетел в коридор. И когда он успел выйти?

– Илья Григорьевич! – он задыхался, лицо красное. – Там медсёстры! На посту! Упали!

– Сколько?

– Две! Просто… рухнули! Как подкошенные! Я был рядом, услышал грохот после того как качнуло, подбежал – они лежат на полу, без сознания!

– За мной! – я рванул, на ходу бросив через плечо: – Тарасов, аптечку! Семён, каталку!

Бежать было недалеко – сестринский пост располагался в двадцати метрах по коридору. Я добрался за несколько секунд.

На полу, возле стойки с документами, лежали две медсестры. Одну звали Валентина, женщина лет сорока, опытная, спокойная. лежала на боку, руки раскинуты. Вторая – Настя, совсем молоденькая, недавно из училища. Лежала навзничь, голова запрокинута.

Я опустился на колени рядом с Валентиной. Пальцы на шею, пульс есть. Ровный, чёткий, около шестидесяти. Дыхание тоже есть, мерное, глубокое. Зрачки реагируют на свет, но вяло. Как будто она не в обмороке, а в глубоком сне. Или под наркозом.

Активировал Сонар. Быстро, поверхностно, потому что мне нужна была общая картина, а не детальный анализ.

Мозг – без патологий. Сердце – норма. Давление – чуть понижено, но некритично. Никаких признаков инсульта, инфаркта, отравления или травмы. Просто… выключились. Как лампочки.

– Двуногий, – Фырк сидел на стойке, разглядывая медсестёр с профессиональным интересом. – Я вижу их ауры. Знаешь, что интересно? Они… мерцают. Не так, как у нормальных двуногих – те светятся ровно, стабильно, скучно. А у этих – как будто помехи на старом телевизоре. Знаешь, такие полоски? Пш-пш-пш? Вот примерно так. Их ауры как будто… перезагружаются. Как те мониторы. Только тут перезапускается не железо, а люди.

Я понял.

Ментальное сканирование прошлось по больнице волной. Те, кто был под контролем Архивариуса – «спящие» – получили удар, который должен был разорвать ментальную связь. Сбросить чужое влияние. Очистить.

Но под раздачу попали и все чувствительные. Люди с развитой Искрой. Люди с тонкой нервной организацией. Люди, которые просто оказались не в том месте не в то время.

Дружественный огонь. Самый поганый вид огня.

А может это и были как раз те кто находился под влиянием? Точно знает только Серебряный.

Тарасов прибежал с аптечкой. Семён с каталкой.

– Живы, – сказал я, перемещаясь к Насте. Тот же осмотр, тот же результат. Глубокий обморок, без органических повреждений. – Обе живы. Просто отключились.

– «Просто», – повторил Тарасов с мрачной иронией. – Люди валятся без сознания, и это «просто».

– В палату их, – я поднялся. – Подключить мониторы, капельницу с глюкозой. Витальные показатели – каждые пятнадцать минут. Если в течение часа не придут в себя – зовите меня. Я хочу знать о каждом изменении.

– Может, реанимацию? – предложил Семён.

– Нет, – ответил я. – Должны справится так.

Тарасов и Семён аккуратно подняли Валентину на каталку. Коровин занялся Настей – несмотря на возраст и одышку, он обращался с ней бережно, как с ребёнком.

Я стоял в коридоре и думал.

Две медсестры – это только здесь, на нашем этаже. А сколько ещё по всей больнице? Центральная Городская – это огромный комплекс, сотни сотрудников. Если волна Серебряного накрыла всех…

– Фырк, – мысленно обратился я к своему пушистому радару. – Ты можешь просканировать здание? Хотя бы ближайшие этажи. Есть ещё пострадавшие?

– Двуногий, ты за кого меня принимаешь? – оскорбился Фырк. – За какой-нибудь примитивный сканер? Я – дух больницы! Я чувствую каждый камень, каждую трубу, каждую трещинку в штукатурке! Ну, в этом здании, по крайней мере. За пределами – увы, нет. Но тут… – он замолчал на секунду, принюхиваясь к чему-то невидимому. – Тут плохо, двуногий. На первом этаже упал санитар, в приёмном – ещё одна медсестра. На третьем – лаборантка. И это только те, кого я чувствую. Дальше мой радиус не достаёт. Больница большая, а я маленький. Ну, относительно маленький. Духовно я огромен!

Я выругался. Про себя, но выразительно.

– Серебряный, чтоб тебя, – прошипел я вслух. – Ты бы ещё ядерную бомбу сбросил. Для верности.

– Ну, справедливости ради, – заметил Фырк, – он предупреждал, что будет жёстко. Точнее, я слышал, как он сказал «аккуратненько». Но у менталистов «аккуратненько» – это примерно как у сапёров «немножко взорвать». Результат предсказуем. Шумно, пыльно и везде осколки.

Я достал телефон и набрал номер Кобрук. Она должна знать. Если по всей больнице люди падают в обмороки – это уже не побочный эффект. Это ЧП.

Гудок. Второй. Третий.

– Да, Илья? – голос Кобрук был напряжённым. Значит, уже знает.

– Анна Витальевна, у меня две медсестры без сознания. Состояние стабильное, угрозы жизни нет, но…

– У меня в приёмном то же самое, – перебила она. – И на первом этаже. И в терапии. Серебряный предупредил, что будут побочные эффекты, но я не думала, что настолько…

– Сколько всего?

Пауза. Я слышал, как она перебирает бумаги.

– Семь человек. Пока семь. Все – обморок, без повреждений. Должны прийти в себя в течение часа.

– Должны, – повторил я. – А если не придут?

– Тогда у нас с Серебряным будет очень неприятный разговор, – голос Кобрук стал жёстким, как скальпель. – Очень. Неприятный. Разговор.

Я отключился и прислонился к стене.

Семь человек. Семь сотрудников, которые просто выполняли свою работу и вдруг рухнули на пол, потому что какой-то столичный менталист решил «будить спящих».

А если среди этих семерых кто-то действительно был «спящим»? Если кто-то из них работал на Архивариуса – сам того не зная? Что с ними будет, когда они очнутся? Они вспомнят? Они поймут, что их использовали?

И самое паршивое – Ордынская. Которая пришла на работу, оставила вещи в раздевалке и исчезла. Пунктуальная, тихая Ордынская, которая боится собственной тени. Где она сейчас? Лежит без сознания в каком-нибудь тёмном углу больницы? Или…

– Двуногий, – Фырк потёрся о мою щёку. Непривычно тихо, без обычного сарказма. – Ты опять думаешь. Слишком много думаешь. У тебя от этого морщины будут. И залысины. И язва желудка.

– Фырк.

– Что?

– Найди Ордынскую.

Фырк посмотрел на меня. Потом кивнул – коротко, серьёзно.

– Сделаю, двуногий. Сделаю.

И исчез.

Не прошло и пяти минут, как по коридору застучали быстрые шаги. Маленькие, торопливые, не мужские.

Из-за угла вылетела санитарка – совсем молоденькая, лет девятнадцать, с круглыми от ужаса глазами и бейджиком, который болтался на шее, как маятник.

– Илья Григорьевич! – она чуть не врезалась в меня, затормозив в последний момент. – На складе! Там что-то странное! Там… там человек лежит! И ещё одна сидит! И она… она как неживая! Я зашла за бинтами, а там…

– Стоп, – я поднял руку. – Дыши. Медленно. Кто лежит? Кто сидит?

– Медбрат лежит! А сидит… – она сглотнула. – Та новенькая. Ордынская. Только она… она странная. Как кукла. Не моргает.

Я переглянулся с Тарасовым.

– Идём, – коротко бросил я ему. – Остальные – следить за пациентами!

Склад медикаментов располагался в конце коридора, за двумя поворотами. Обычно там было светло, чисто и скучно – стеллажи с коробками, холодильник для термолабильных препаратов, журнал учёта на столике у входа. Рутина.

Сейчас там было темно. Основное освещение вырубилось после второго мигания, работало только аварийное – тусклые красноватые лампы под потолком, от которых всё выглядело как декорация к фильму ужасов.

На полу, между стеллажами с физраствором и коробками с перевязочным материалом, лежал медбрат. Молодой парень, лет двадцати пяти, в голубой форме. Лежал на боку, подтянув колени к груди, как младенец. Дышал ровно. Спал.

А рядом, на ящике с физраствором, сидела Елена Ордынская.

Сидела прямо, как статуя. Руки на коленях, спина ровная, голова чуть запрокинута. Смотрела в одну точку – куда-то в стену, и не моргала.

Вид у неё был жутковатый. Бывают такие фарфоровые куклы – красивые, но мёртвые? Вот примерно так она и выглядела. Фарфоровая кукла в белом халате. Сломанная причем.

– Ну и картинка, – пробормотал Тарасов, опускаясь на корточки рядом с медбратом. Пальцы на шее проверка пульса. – Этот жив. Просто спит. Глубоко спит, как после наркоза. Зрачки реагируют. Дыхание ровное. Жить будет.

Я подошёл к Ордынской.

– Лена? – позвал я. – Ты меня слышишь?

Ничего. Ноль реакции. Зрачки расширены, но не реагируют на свет. Пульс – есть, ровный, замедленный. Дыхание поверхностное.

– Двуногий, – Фырк материализовался рядом с ней и заглянул ей в лицо. – Вот она где! Это не обычный обморок. Это что-то… ментальное. Её аура замкнулась в кокон. Как будто она сама себя заперла изнутри. Или кто-то её запер. Знаешь, как устрица захлопывает раковину? Вот примерно так. Только устрица – это она, а раковина – это её собственная защита. И она не собирается открываться. Ни за какие коврижки.

Я щёлкнул пальцами перед её лицом. Никакой реакции. Положил руку на плечо, слегка встряхнул.

– Лена! Это Разумовский. Ты в безопасности. Приди в себя!

И словно переключили тумблер. Ордынская вздрогнула. Моргнула. Ещё раз. Глаза сфокусировались, зрачки сузились, и из них хлынуло – страх, растерянность, облегчение. Всё разом, как поток воды через прорванную плотину.

– Илья Григорьевич? – голос хриплый, слабый, как будто она не говорила несколько часов. – Я… где…

– На складе. В Диагностическом центре. Ты помнишь, как сюда попала?

Она прижала ладони к вискам, зажмурилась.

– Я… я пришла рано, – затараторила она, заикаясь. – Раньше смены. Проверила пациентов – всё было в норме. А потом… – она раскрыла глаза и посмотрела на меня. – Потом меня потянуло сюда. Как магнитом. Я не хотела идти, но ноги сами несли. Зашла, а он… – она кивнула на медбрата. – Он стоял и переставлял лекарства. С полки на полку. Туда-сюда, туда-сюда. Как автомат. Я окликнула – не слышит. Я потрясла за плечо – не реагирует. Глаза открыты, но пустые. Как у рыбы на прилавке.

– Ого! – Фырк подскочил к медбрату и принялся его разглядывать, как энтомолог редкую бабочку. – Вот он, значит! Спящий! Настоящий, живой спящий! Ну, не совсем живой, и не совсем спящий, но суть ясна! Архивариус управлял им дистанционно! Как радиоуправляемой машинкой! Только машинка – это человек, а пульт – в голове у маньяка! Научный прогресс, двуногий! Ментальный интернет вещей!

– Как давно он тут стоял? – спросил я Ордынскую.

– Не знаю. Когда я пришла – он уже переставлял. Я попыталась… – она замялась, опустила глаза.

– Что попыталась?

– Ментально достучаться, – прошептала она. Словно призналась в чём-то постыдном. – У меня есть… небольшая чувствительность к ментальным полям. Не как у настоящих менталистов, но… Я хотела посмотреть, как это работает изнутри. Понять структуру контроля. Может быть, разорвать связь…

– Ты полезла в ментальное поле Архивариуса? – я не удержался от удивления.

– Кого-кого? – удивленно посмотрела на меня Ордынская.

– О нет, – Фырк схватился за голову обеими лапками. – О нет, нет, нет! Она полезла! Она, маленькая, тихая, запуганная Ордынская, которая боится собственной тени, – полезла в ментальное поле одного из самых опасных менталистов Империи! Добровольно! По собственной инициативе! Это… это… – он сделал паузу, подбирая слово, – … это либо невероятная храбрость, либо невероятная глупость! Причём разница между ними примерно такая же, как между гением и безумцем – то есть никакой!

– Не обращай внимания, продолжай, – махнул рукой я.

– А потом – вспышка, – продолжила Ордынская. – Яркая, белая. И всё. Провал. Дальше – вы.

Я посмотрел на медбрата, потом на неё.

Значит, вот как. Ордынская нашла «спящего». Того самого, через которого Архивариус действовал в больнице. Того, кто мог переставлять лекарства, менять флаконы, подсыпать яд в капельницы. Невидимая рука кукловода – вот этот парень в голубой форме, который сейчас мирно спал на полу среди коробок с физраствором.

А потом Серебряный врубил свою «шарманку», и под раздачу попали оба – и «спящий», и Ордынская, которая в этот момент была ментально связана с ним.

– Тарасов, – я повернулся к хирургу. – Этого парня – в отдельную палату. Под охрану. Никого к нему не пускать, кроме меня и Мышкина. И найди Мышкина – скажи, что у нас, возможно, найден тот, кого он ищет.

– Понял, – Тарасов кивнул и начал поднимать медбрата. – А с ней что? – он кивнул на Ордынскую.

– С ней я сам разберусь.

Ордынская попыталась встать – и тут же покачнулась. Я подхватил её за локоть.

– Осторожнее. Тебя только что вырубило на неизвестное количество времени. Не спеши.

– Я в порядке, – сказала она. Враньё, конечно. Она была бледная, как простыня, руки тряслись, и вся она была похожа на котёнка, которого выловили из ледяной реки. Но в её голосе звучало упрямство. Тихое, почти незаметное, но упрямство.

– Лена, слушай, – я начал и не договорил.

Потому что в этот момент мир взорвался.

БАХ!

Вторая волна. Сильнее первой. Намного сильнее.

Лампы аварийного освещения мигнули и погасли. На долю секунды – полная темнота. А потом лампы загорелись снова, но тускло, неуверенно, мерцая.

Меня шатнуло так, что я врезался плечом в стеллаж. Коробки посыпались на пол. В голове – грохот, звон, как будто кто-то ударил в колокол прямо у меня в черепе. Ноги подкосились, и я рухнул на одно колено, хватаясь за полку.

Из-за стеллажа донёсся голос Тарасова – длинный, многоэтажный, с упоминанием таких анатомических подробностей, что даже я, опытный хирург с двумя жизнями за плечами, узнал пару новых комбинаций.

Волна схлынула. Я поднялся, мотая головой, пытаясь вытрясти из неё звон.

– Ордынская!

Она сидела на ящике, в той же позе, в которой я нашёл её пару минут назад. Прямая спина, руки на коленях, стеклянные глаза, уставленные в пустоту.

Кататонический ступор. Опять.

– Лена! – я потряс её за плечи. Бесполезно. Она была как манекен – мягкая, тёплая, но абсолютно неподвижная. Не моргала. Не дышала. Нет, стоп – дышала, но так медленно и поверхностно, что едва заметно.

– Фырк! – мысленно строго сказал я. – Работай! Залезь в неё и дай пинка!

– Есть, босс! – голос Фырка прозвучал откуда-то из-за стеллажей. – Операция «Ментальный пендель» начинается! Внимание, пристегните ремни, поднимите столики, приведите кресла в вертикальное положение! Мы входим в зону турбулентности!

Он прыгнул.

Маленький синий комок шерсти взвился в воздух, описал короткую дугу и нырнул прямо в грудь Ордынской. Исчез. Растворился, как камень в воде.

Секунда.

Две.

Три.

Ордынская судорожно вдохнула – резко, с хрипом, как утопающий, которого вытащили из-под воды. Её тело выгнулось дугой, глаза распахнулись – огромные, дикие, полные ужаса.

– А-А-А! – она закричала, вцепившись в мои руки. – Что… где… кто…

– Тихо! – я схватил её за плечи, удерживая. – Лена, это я! Разумовский! Ты здесь! Ты в безопасности!

Она замолчала, хватая ртом воздух. Глаза постепенно сфокусировались. Дыхание – рваное, частое – начало выравниваться.

– Что… что это было? – прошептала она.

– Менталисты работают, – ответил я. – Ты опять отключилась. Ты в порядке?

– Да, – кивнула та.

– Прекрати ментальное воздействие, сосредоточься на реальности, – сказал я ей. – Помоги Тарасову с медбратом. Его нужно увезти в палату. Отвлечешься.

Ордынская кивнула, поднялась покачнувшись, но все же нашла в себе силы двинуться к Тарасову, который только что прикатил каталку. Вдвоем они стали поднимать медбрата.

Из её груди выскочил Фырк. Взъерошенный, с торчащей во все стороны шерстью и выражением крайнего возмущения на мордочке.

– Двуногий! – он отряхнулся, как мокрая кошка. – Больше! Никогда! Не проси меня! Туда лезть! Там… там такой бардак и хаос! Я думал, у тебя в голове беспорядок – нет, у тебя там идеальный порядок по сравнению с тем, что творится у неё! Шкафы перевёрнуты, двери нараспашку, воспоминания разбросаны по полу, как носки после стирки! А ещё там кто-то оставил следы! Чужие следы! Грязные такие, мерзкие, как будто кто-то прошёлся в сапогах по белому ковру! Архивариус, чтоб ему пусто было! Он и до неё добрался! Не полностью, нет, но… пощупал. Пощупал, понюхал и решил вернуться позже. Гадина!

Я похолодел.

– Фырк, ты уверен? Архивариус пытался подчинить Ордынскую?

– Не подчинить. Прощупать. Разведка боем. Она же биокинетик, у неё ментальная чувствительность выше среднего. Она для него как открытая дверь. Не заперта, без сигнализации, заходи кто хочешь. Он, видимо, наткнулся на неё случайно, когда она полезла проверять того спящего парня. И решил заглянуть на огонёк. А тут Серебряный со своей шарманкой – бац! – и все двери захлопнулись. И она захлопнулась вместе с ними.

И тут…

Волна паники.

Чужой паники. Не моей – я не паниковал, я вообще редко паникую. Это было извне. Откуда-то из глубины здания, из-под земли, из подвала, который я старался не вспоминать лишний раз.

Страх. Боль. Отчаяние. Как будто кто-то кричал – беззвучно, на частоте, которую не слышат уши, но чувствует что-то внутри. Что-то древнее, первобытное. То, что отвечает за инстинкт «беги или замри».

Я замер.

– Двуногий! – Фырк вынырнул из-за стеллажа, и вид у него был такой, какого я не видел ни разу за всё время нашего знакомства. Шерсть дыбом. Вся. Каждая шерстинка торчала, превращая его из милого бурундука в колючий рыжий шар. Глаза – огромные, дикие. Хвост – трубой. – Двуногий, мне плохо! Мне очень плохо! Шерсть дыбом встаёт! Внутри всё скручивается! Что-то… что-то страшное происходит! Что-то очень, очень плохое!

– Я тоже чувствую, – кивнул ему. – У тебя есть конкретика?

– Не знаю! – он трясся, и это было так непохоже на обычного Фырка. Вечно ироничного, вечно саркастичного – что мне самому стало страшно. – Серебряный фонит на весь квартал! Я не могу разобрать сигналы! Всё смешалось! Как если бы ты включил одновременно сто радиостанций на полную громкость! Шум, грохот, визг! Но сквозь этот шум… сквозь него… что-то пробивается. Что-то тёмное. Что-то холодное. И оно кричит, двуногий. Кричит от боли. А я не могу распознать источник.

Я почувствовал, как по спине побежал холодок. В больнице что-то происходит. Что-то страшное и неумолимое. Как будто должна произойти катастрофа, но я не понимал какая и самое главное – где именно.

– Помнишь, как мы нашли Борисову? – спросил я Фырка. – Когда ты усилил мой Сонар?

Фырк посмотрел на меня. Понял.

– Давай лапу, – сказал я.

– Давай руку, – поправил он.

Мы коснулись друг друга – моя ладонь и его крошечная лапка. И я закрыл глаза.

Сонар. Глобальный. Усиленный через связь с фамильяром.

Мир вокруг исчез.

Вместо него карта. Больница как живой организм, пульсирующий тысячами огоньков.

Вспышки страха в палатах. Пациенты, которые проснулись от вибрации и не понимают, что происходит.

Обмороки персонала – тёмные провалы, как дыры в светящейся ткани. Семь? Нет, уже девять. Ещё двое отключились после второй волны.

Хаос в приёмном – красный клубок тревоги, гнева, суеты. Там пытаются справиться с потоком пострадавших.

Ординаторская Диагностического центра – жёлтый, тревожный, но контролируемый. Моя команда. Держатся.

И…

Эпицентр.

Вот оно!