Текст книги "Поваренная книга Мардгайла"

Автор книги: Сергей Лукьяненко

Соавторы: Дмитрий Казаков,Александр Громов,Юлий Буркин,Сергей Чекмаев,Владимир Михайлов,Илья Варшавский,Андрей Синицын,Владимир Березин,Сергей Вольнов,Дмитрий Байкалов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 24 страниц)

Принимая у гостя шляпу и трость, она получше разглядела его и обнаружила, что Веспасиан, с детства отличавшийся дотошной аккуратностью, криво повязал галстук, а выглядывающая из-под костюма рубашка выглядит возмутительно мятой.

– Чаю? – предложила миссис Баттон, безуспешно пытаясь поймать ускользающее душевное равновесие.

– Пойдем, просто поболтаем, – сказал профессор, повергнув сестру в еще больший шок, – мы ведь так давно не виделись!

Миссис Баттон проводила брата в гостиную, усадила в кресло, и сама уселась напротив. Неподвижное обычно, выражающее лишь интеллектуальное презрение ко всему вокруг, лицо Веспасиана сегодня явственно показывало смущение.

– Ты знаешь, Гортензия, – сказал он, – мне стыдно, что я так редко навещал тебя и племянников… Как они, кстати?

Ошеломленная миссис Баттон даже не нашлась что ответить. Но собеседник словно и не заметил ее молчания. Он продолжал говорить, горячо, отрывисто, словно не умудренный жизнью профессор, а двадцатилетний юноша, отчаянно пытающийся открыть душу.

– Ты знаешь, я лишь недавно понял, что прожил жизнь зря… она была пуста и бессмысленна, словно высохший плод… Теперь же я словно прозрел, пелена упала с моих глаз! Я увидел всю свою никчемность!

Миссис Баттон слушала молча, не очень понимая, что происходит. А Веспасиан Тиггз, который неожиданно, чуть ли не впервые в жизни, ощутил потребность, чтобы его выслушали, говорил и говорил, не переставая. Смысла в его словах было куда меньше, чем горячих, живых эмоций.

А закончил он свою речь и вовсе странно:

– Хорошо, что я тебя застал, – сказал профессор и улыбнулся, на этот раз – грустно, – знай, что я завещаю все свое имущество тебе…

– О чем ты говоришь? – возмутилась миссис Баттон. – Ты всего на пять лет меня старше! Тебе жить да жить!

– Может быть и так, – не стал спорить Веспасиан, – но ты должна об этом знать. На всякий случай…

После этого он поднялся и принялся прощаться.

«Всякий случай» наступил спустя пять дней. Миссис Баттон вызвали в полицию, чтобы допросить по делу об исчезновении профессора Тиггза.

– Как так? – Узнав от молодого и очень вежливого следователя, что ее брат пропал, миссис Баттон ощутила, что 5роня ее уравновешенности готова дать трещину.

– Вот так, – развел руками следователь, – мистер Тиггз не явился на работу, впервые за тридцать пять лет. Обеспокоенные сотрудники университета попытались найти его, но безуспешно. – Когда вы виделись с братом последний раз?

– Пять дней назад, – сообщила миссис Баттон, – он вел себя довольно странно…

Выяснив все подробности состоявшейся тогда беседы, следователь извлек из папки лист бумаги.

– Вот, посмотрите, – сказал он, – это мы нашли в его квартире, прямо на рабочем столе. Предположительно, эту записку написал ваш брат…

Миссис Баттон ощутила, как неожиданно заколотилось сердце, но записку взяла недрогнувшей рукой.

«Истинные чудеса, – гласили ровные, идеально правильные буквы, какими всегда и писал Веспасиан, – случаются и в наши дни. Одно из них произошло со мной, я…»

Дальше все оказалось густо зачеркнуто. Читаемой оставалась лишь последняя строчка, казавшаяся полной бессмыслицей: «…вылупившейся из кокона бабочки бесконечный полет».

– Это писал он, – твердо сказала миссис Баттон. Судя по всему, ее брата не убили и не похитили, а это главное. – Но что бы это значило?

– Мы и сами хотим знать, – произнес следователь. – Мы обыскали квартиру, но все на месте, следов борьбы нет. Нам помогло то, что хозяин вел подробный каталог предметов домашнего обихода. Судя по нему, пропала кое-какая одежда и несколько книг…

– Каких? – спросила миссис Баттон.

– По алхимии, – пожал плечами следователь, – если интересно, можете потом посмотреть. Теперь более практические вопросы. Вы – единственная наследница, а профессор Тиггз считается без вести пропавшим…

Букингем-стрит так и оставалась одной из самых узких улиц в этой части города, на бульваре Виктории шуршали листвой липы, голуби на площади Ватерлоо радостно ворковали, а в букинистической лавке звенел колокольчик, приветствуя посетителей.

Не хватало только профессора Веспасиана Тиггза. Исчезнув внезапно и странно, он породил множество сплетен и легенд, одну нелепее другой, которые добрые горожане рассказывали гостям за чаем.

– Сошел с ума и сбежал в Африку! – говорили одни.

– Его похитили инопланетяне! – шептали другие.

– Тут замешаны масоны! – многозначительно поднимали бровь третьи.

Миссис Баттон тоже не знала правды. Но она не мучилась догадками, а просто верила, что ее брат живет где-то далеко, живет открыто, весело и счастливо, как он никогда не жил здесь.

Иногда она мечтает, что он вернется, постучит в ее дверь. Но потом неожиданно понимает, что для этого ей самой придется совершить настоящее, истинное чудо…

И, повздыхав немного, отправляется гулять или пить чай к соседке.

© Д. Казаков, 2005.

ЕЛЕНА ВЛАСОВА
И пламя его согрело воды ее

Профессор языкознания Сирианского института структурной лингвистики задумчиво рассматривал только что полученные полные копии Золотых таблиц Мюрона. Руническая вязь была чудовищно сложна для перевода своей многозначностью, а уж мертвая руническая вязь поддавалась лишь аналоговой расшифровке.

Впрочем, вся Мюронская цивилизация была сплошной загадкой. Кто они были? Куда они исчезли? Из раскопок на их планетах стало ясно, что по какой-то непонятной причине мюронцы, оставив все, в один прекрасный или ужасный день просто куда-то ушли. Не было обнаружено никаких следов войн или катастроф.

Они ушли, тщательно убрав за собой, как и подобает истинно разумным существам. Их планеты стали совершенно стерильными. Ни животных, ни растений, ни птиц, ни насекомых, ни плесени, ни бактерий – видимо поэтому их города так хорошо сохранились, И не только города. Покрытые рунами золотые таблицы, найденные в стене одного из зданий, тоже были в идеальном состоянии.

При расшифровке мюронского языка были использованы всяческие источники, благо их было немало. Относительно смысловых, однако, было не столь уж и много, включая указатели, рекламу и надписи на стенах. Профессор знал, что любая руническая вязь поливариантна, мюронская же была неопределенно-поливариантна – всегда оставалась вероятность, что неверно понята основа смысловых построений… Но разве скажешь об этом кому-нибудь. Конечно нет, потому что если объяснить заказчику, насколько приблизительным будет перевод, тот просто отдаст таблицы тому, кто такого объяснять не будет. И тогда ему, профессору, вновь придется тратить годы, выясняя роль согласительной частицы «сю» в диалекте острова Хо-ун в период смены династий А-хоа-сю и Тии-мику. В последующие годы эта частица перестала иметь смысл, канув в прошлое вместе с древней династией. А Золотые таблицы – это была задача поинтересней.

Профессор осторожно положил перед собой первую, еще теплую таблицу-копию.

Итак, первая связка.

Какая угодно

жидкость, но не

вода

Раскаленный

Расплавленный

Огненный

Сжигающий

Горячая жидкость

Горящая жидкость

Хотя, возможно,

огненная вода

Шли часы, он перебирал варианты, выбирая наиболее точные из всех возможных. Заказ был ответственным.

Вторая связка.

Семя

Прах

Пыль

Порошок

Раскрываться

Распускаться

Дух

Аромат

Третья связка.

Зерна

Семена

Зародыши

Основа

Смысл

Опять тепло

Сияние

Цвет

Золото

Свет

Профессор покачал головой: «Да, это вам не «вход» или «выход». Тонкости, конечно, исчезали, но все же…» Последние два дня он сидел только на стимуляторах. Но вот заключительная связка.

Все, о чем говорилось

в предыдущих связках

Ждет

Спит

Созревает

Меняется

Удовлетворение

Законченность

результата

Работа была закончена вовремя, и переданный нуль-пакетом информсигнал ушел на Канонус.

Ведущий эксперт Канонуса раздраженно смотрел на то, что лежало у него на столе. Полный бред! Разве он это просил сделать? Через несколько дней предвыборная гонка подойдет к апогею. То, что кандидат в прошлом был космоархеологом, было ключевым звеном в стратегии избирательной компании. И его участие в открытии Золотых таблиц Мюрона (пусть и довольно косвенным образом) – это гарантированное время показа на всех каналах в самое зрелищное время. И при этом – никакой рекламы, только информационные выпуски, интервью и все такое прочее. Только он и Золотые таблицы.

Космоархеология – путь к великому прошлому, к возрождению нации и сокровищам древней культуры. Бог с ним, что мюронцы Чужие. Они же жили на наших планетах. Точнее, это мы на их планетах собираемся жить, но кого она интересует – точность. Планеты хорошие, мы будем их осваивать, и кандидат у нас – космоархеолог, – так сказать, хранитель наследия. Раскопавший эти самые Золотые таблицы. Хотя на раскопки его привезли в самый последний момент – чтоб засветился. А значит, и содержание этих таблиц должно быть соответствующим. А тут что?

Вода

Капля

Океан

Дождь

Действие с увеличением

объема (например, затопление)

Покой

Тишина

Равновесие

Вода

Жидкость

Изменение ее

качественного

состава, но

не нагрев

(изменение цвета

или структуры)

Исчезновение

Отсутствие

И так далее. И что прикажете делать с подобным бредом? Да кого это заинтересует? Кому это нужно? Нет, никто ничего не умеет, все приходится делать самому.

Он откинулся в кресле, закрыл глаза, настраиваясь на прямое подключение к Сети.

Золотые таблицы Мюрона. Смотрятся эффектно, хотя на будущих изображениях их надо увеличить – золотые пластины поместить на стены зданий. Загадочные и прекрасные руны чем-то схожи с нашими древними письменами – сходство подчеркнуть, золотой блеск усилить и показывать как бы при свете живого огня. Итак, чем это может быть из того, что нам надо.

Он еще раз полюбовался ровными рядами золотых плиток, древними знаками на них, игрой света и тени, что так мастерски создает эффект живого пламени. Огонь, вода, семя… Ну конечно же, это их священные тексты и, конечно же, о сотворении мира, ну или о его конце. Это уж как получится.

Ну что там: нагрев жидкости? Такие вещи надо начинать с «И». Никаких шуток, все вполне серьезно.

И настал миг, когда пламя его согрело воды ее.

Почему «его» и «ее»? – народу нравится секс. Потом, отчего-то все уверены, что в древности люди и нелюди совокуплялись как кролики. А воды – это не вода.

И раскрылось в ней семя его, даря душу сотворенному.

В конце концов пусть подчищают специалисты по мифологиям. Может, это и не то семя, но кто предъявит претензии?

И сияли зерна света в огне его.

И отдала она воды созданному.

И принял он воды и огонь, соединив их.

Политтехнолог еще несколько часов поиграл со словами, закончив все удовлетворенностью богов сотворенным миром. Текст пошел дальше в работу, а эксперт – домой, он и так задержался.

Дом себе он купил недавно и очень любил его. Дом стоял за городом, был он деревянным и очень уютным. По вечерам политтехнолог сидел у камина в большом мягком кресле и тени живого огня играли в догонялки на теплых узорчатых стенах. В доме было мало техники – даже жену он заставил учиться готовить на огне, заплатив за ее обучение поистине безумные деньги. Но это того стоило со всех точек зрения. Когда хозяйка вносила в столовую блюдо с каким-нибудь очередным своим изыском, взгляды всех гостей были устремлены только на него, слюна затопляла рот, а ноздри шевелились независимо от желания людей, стараясь вобрать побольше этих роскошных запахов. Молекулярное копирование, конечно, великая вещь, но и на Канопусе, и на Сириусе, и на Веге вы едите один и тот же бифштекс, и пахнет он всегда пластиком. Синтезатор получше, но и он тоже серийное производство. А у них ни одно блюдо никогда не повторялось, даже если готовилось по одному и тому же рецепту. И корочка на мясе всегда была разных цветов и рисунка, и картошечка каждый раз лежала по-разному… словом, каждый раз – новое произведение искусства.

Правда, в последнее время эксперт все меньше любил шумные большие компании – слишком уставал на работе. Но готовить жена продолжала – даже для него одного. И, вообще, она, кажется, увлеклась этим. Смотрела фильмы, читала книги, съездила на пару кулинарных конкурсов. Вот и сейчас, подъезжая к дому, он думал об ужине и покое. Работа сегодня удалась – его Золотые таблицы наверняка войдут в историю. Древние могут нести любой бред – у потомков это почему-то всегда идет на ура. И чем древнее древние, тем больший бред могут они нести. Если уж совсем зарвутся, сойдет не за произведение искусства, а за сокровенную мудрость, которую нам не понять.

На границе охраняемой зоны он отпустил флаер и пошел пешком – хотелось размять ноги. Тихонько хрустел под ногами мелкий гравий дорожки. Сад уже дремал, цветы закрылись, листья, наоборот, распускались, собирая рассеянный звездный свет. Саженцы парусников он привез с собой с Веги, и здесь им было темновато, но он любил и их аромат, и рисунок изящнейших кружевных серебристых листьев, и спокойную тень, которую эти цветы хранили над домом даже в самые жаркие дни. Просто за ними приходилось гораздо больше ухаживать.

Хозяин шел к дому и чувствовал, как уходит напряжение, не дававшее ему покоя весь день. Скрипнули ступеньки. Он открыл дверь и вошел.

Да, здесь все было как всегда и совершенно по-другому, все было живым и теплым – пол, стены, свет, запахи. Кстати, пахло очень неплохо.

– Кто там? – звонкий голос жены заставил его улыбнуться.

– Это я! – крикнул он в тишину коридора. Потом не спеша снял туфли и пошел на запах и голос – в кухню. Запах был замечательный – густой и пряный, он словно рассказывал сказку о дальних странах, о сокровищах и пиратах, о владыках, вкушавших всяческие яства и их прекрасных пленницах.

– Я занята, – она предостерегающе подняла руку.

– Понял, – он потянулся и осторожно поцеловал ее в самую макушку.

– А что у нас на ужин?

– Рис.

– Что?! – уж больно не вязался витавший здесь аромат с липкой кашей, которую он еще в детстве научился так виртуозно размазывать по тарелке, что даже бабушка верила, что он съел почти половину.

Женщина чуть слышно рассмеялась.

– Это совсем не то, о чем ты подумал.

– А что?

– Увидишь. – Плита работала в режиме активного огня и золотистое пламя словно обнимало массивный полукруглый котел. В котле что-то тихонько скворчало, лопалось и пахло, а она помешивала это длинной деревянной лопаткой. Эксперт посмотрел на сегодняшний рецепт – яркий лист магнитного пластика на стене на уровне глаз, чтобы удобней было читать:

В сильно разогретое растительное масло добавить пряности: зиру, куркуму, карри, манго. Осторожно помешивая, подождать, пока они «распустятся» – дадут сильный устойчивый аромат. Добавить рис, так, чтобы масло закрывало его. Перемешать и обжаривать, пока он не приобретет золотистый оттенок. Осторожно, по возможности избегая разбрызгивания, медленно добавить воду. Не перемешивать. Добавить соль и сахар. Плотно закрыть крышкой, убавить огонь и оставить на 30–40 минут. Дождаться полного выпаривания воды. Снять готовый рис с огня и открыть крышку. Подавать к мясу, рыбе, птице, овощам или как самостоятельное блюдо.

Жена обжаривала рис на активном огне, и по кухне бродили яркие тени, освещая висящие на стене листки яркого пластика…

© Е. Власова, 2005.

СЕРГЕЙ ЧЕКМАЕВ
Агарики

Капитан Роббинс был счастлив.

Без меры.

Как может быть счастлив только капитан федерального грузовика, который завершил наконец долгий десятимесячный рейд по Периферии и теперь возвращается на базу.

На Центральную базу, геостационарку «Орбитал-2», откуда каждые три часа уходит челнок на Землю.

Впрочем, опыт нашептывал, что все не может идти хорошо. Обязательно найдется какая-нибудь гадость, которая испортит настроение и подбросит проблем.

Капитан Роббинс был пессимистом.

Поэтому когда карго-холдер Носовски попросил его по внутренней связи срочно спуститься в трюм, капитан не особенно удивился. Хотя пакостей скорее следовало ждать от двигателистов или из навигационной. У карго-холдера просто не могло быть проблем: грузовик первого класса «Рабаул» возвращался на Землю порожняком. Разгруженные еще на ВанГоге трюмы Носовски опечатал в присутствии капитана и колониальных чиновников.

Но проблемы были. Капитан понял это сразу, как только увидел карго-холдера.

Он выглядел не лучшим образом – бегающие глазки, капли пота на лбу. Руки Носовски дрожали.

– Что случилось?

– Я лучше покажу, капитан. Иначе вы не поверите. Это в двенадцатом трюме.

Роббинс пожал плечами: идти было недалеко. Трюмные отсеки «Рабаула» веером отстреливаемых секторов крепились к реакторной шахте.

Карго-холдер первым подошел к люку, но открывать не стал.

– Наденьте комбез и маску, капитан.

Роббинс немедленно преисполнился самых черных подозрений. «Изолирующий комбез и дыхательная маска… Гм… Значит карго намерен пройти через дезактиватор. Это еще зачем? Двенадцатый – это не седьмой, где частенько перевозятся трансгенные культуры. Откуда здесь биологическая опасность?»

– В чем дело, карго? К чему защита?

– Лучше будет, если вы сами все увидите.

Роббинс с трудом влез в комбинезон, натянул маску, не переставая ворчать про себя: «Последние три месяца выдались для Носовски тяжелыми – бесконечная возня с бумагами, фрахты, погрузки, контрольные замеры, разгрузки… Может, просто сдали нервы? Что такого опасного в трюме, где, – капитан Роббинс напряг память, – в последний раз перевозили образцы биологически активной почвы? ВанГога не жалела средств на амбициозные гидропонные проекты. И что? Дождевые черви вырвались на волю?»

Карго пропустил Роббинса вперед, тщательно задраил внешний люк.

– Смотрите, капитан.

Мощные лампы осветили гулкую пустоту трюма. Без груза он выглядел, кстати, весьма неприглядно. Бурые потеки на потускневших стенах, грязновато-серые лужицы на полу, какой-то белесый налет на…

Стоп!

– Видите? – спросил Носовски. – Вот эти белые споры?

Роббинс подошел ближе.

От самого пола вверх по западной стене поднималась буроватая корка неизвестной плесени, усеянная чешуйчатыми белыми шариками размером с полногтя. Она покрывала почти все свободное пространство стены, не менее сорока квадратных метров. Капитан отломил один из шариков. Мясистый отросток на месте скола немедленно начал розоветь.

Все признаки налицо. Как в энциклопедии.

– Агарики? – задал Роббинс риторический вопрос.

– Именно, сэр.

– Так, – капитан некоторое время молчал. – Задраить вход в сектор и опечатать. Сообщи доку, пусть поразмыслит над профилактикой. Команду надо привить, если, конечно, от этой мерзости есть вакцина. И жду обоих через час. Будем думать.

Носовский и доктор Бергер поднялись в рубку как раз в тот момент, когда капитан просматривал на экране «Справочник внеземных форм жизни».

– …так… Agarikus Rexus bisporus… Агарики ужасающие двуспоровые… малоизученная, но несомненно опасная форма внеземного паразита. По-видимому, представляет собой бурно размножающуюся плесень, способную перерабатывать практически любую органику. Заражение происходит при непосредственном контакте с инфицированной поверхностью. Вероятен перенос спор по воздуху. Скорость размножения – предположительно неограничена. Возможности нейтрализации на данный момент неизвестны.

Бергер шумно сглотнул.

– Что скажете, док?

– Я… я просмотрел справочники. Точных данных нет, но то, что вы сейчас прочитали – в целом верно. Возможно, опасность преувеличена, но… Береженого Бог бережет.

– То есть? – капитан с интересом наблюдал, как полное лицо Бергера медленно заливает румянец. Доктор не любил принимать ответственные решения.

Вмешался Носовски.

– Мы все обсудили с доком, капитан. Необходима немедленная дезактивация двенадцатого трюма.

Доктор кивнул.

– Да? – Роббинс поднялся, заложил руки за спину. – И как вы себе это представляете? Дезактивация – это, конечно, хорошо. Но там этой гадости килограмм пятьдесят. Не меньше. Куда прикажете деть отходы?

– В аннигилятор…

– Носовски, вы, наверное, забыли, что у нас коммерческий рейс? На базе бюрократы «Спейс-карго индастриз» будут изучать журнал полета едва ли не в лупу. И куда я спрячу перерасход энергии? Вы думаете, Носовски, там сидят слепцы? Не-ет, меня первым делом спросят: «Скажите, капитан, вот тут у вас указана аннигиляция пятидесяти килограмм. Чего именно?» И что я должен отвечать? Не знаю, мол, какая-то белая хрень? Да мне моментально пришьют или контрабанду, которую я сжег, чтобы уничтожить улики, или – не дай бог – убийство! Может, еще предложите остановить корабль и вышвырнуть всю эту гадость в космос? Лопатой?!

– Простите, сэр, но…

– Никаких «но»! Особенно в этом рейсе. «Спейс-карго» точит зуб на федеральную дотацию, а для этого ему нужно выглядеть максимально экономным. На аннигиляцию полсотни кило уйдет столько активного вещества, что меня съедят живьем и не подавятся!

– А что если записать в журнал внеплановую аннигиляцию… ну, скажем, – карго-холдер на мгновение задумался, – как устранение возможной биологической опасности?

Роббинс с жалостью посмотрел на него.

– Вы считаете это выходом?

– Э-э… да, сэр.

– Неужели? А про карантин вы что-нибудь слышали? База тут же объявит «Рабаул» инфицированным судном, и всех нас запрут месяца на три, если не больше. Носовски, вы хотите весь отпуск просидеть в душной стеклянной колбе и размышлять о смысле жизни? Да еще мочиться исключительно для анализов?!

Капитан бушевал несколько минут. Карго и доктор стояли молча, причем на лице последнего все явственней проступало желание убраться как можно дальше и как можно быстрее.

– Вы позволите, сэр?

Роббинс обернулся – в рубку вошел старший помощник МакКаллиган. Лицо его сияло, передвигался он чуть ли не вприпрыжку.

«Что это с ним? Ах да, он ведь еще ничего не знает!»

– Получена гиперграмма с базы, сэр. Нам предписывается прибыть к двадцать первому причалу не позже семнадцати-ноль-ноль по среднесолнечному. Принять на борт комиссию и…

– Нет, – быстро сказал капитан Роббинс. – Нет, не может быть. Только не мы. Скажите, что пошутили, Мак!

Старпом удивленно ответил:

– Гиперграмма подлинная. Дешифрована нашим ключом, вот знак. Если хотите, я могу позвать радиста Гейла, он подтвердит… господин капитан, сэр, – на всякий случай добавил МакКаллиган.

– Комиссия! – почти простонал Роббинс. – Что за невезение!

– Сэр, но вы же знаете, что по уставу любой корабль по возвращению на базу обязан пройти дезинфекцию и дезактивацию. Иногда компьютер случайным образом выбирает название корабля, и он подвергается особо тщательной проверке. Зато потом… – старпом прищелкнул языком, – премиальные, три месяца отпуска и внеочередной челнок на Землю.

МакКалиган осекся – капитан его не слушал.

– …тщательная проверка, говоришь? Знаем-знаем. На предмет контрабанды.

– Ничего запрещенного на корабле нет, сэр! Я ручаюсь за наших парней.

– Да причем здесь контрабанда! – в сердцах воскликнул Роббинс. – Что я не знаю, где, как и сколько ее обычно прячут?

– А что же еще, сэр? Люди здоровы, – МакКаллиган суеверно сплюнул, – перерасходов топлива нет, серьезных дефектов тоже, а то, что есть, мы устраним за сутки. Трюмы не наша это забота – да и они все равно пустые…

Капитан Роббинс поманил к себе старпома.

– Они НЕ пустые, Мак. Уже нет. Слышал про агарики?

МакКаллиган отшатнулся.

– Боже мой!

– Сходи на досуге в двенадцатый трюм. Вон карго тебе все покажет.

– Но как же, сэр?..

– Этого я не знаю. Зато я знаю, чем нам это грозит. В комиссию обязательно включат какого-нибудь заштатного эпидемиолога, который спит и видит, как бы сделать себе имя на громком скандальчике и вернуться на Землю в ореоле славы. А если на базе окажутся с инспекцией шишки из Всемирного Совета – пиши пропало. А они обязательно окажутся, помяните мои слова – ведь скоро перевыборы. Сенаторы землю роют, лишь бы порадеть за деньги налогоплательщиков.

На пару с эпидемиологом они сделают из нас показных мальчиков для битья. Вот так-то, Мак. Мы в дерьме по уши.

– Что будем делать, сэр?

– Пошли ответную гиперграмму. Спасибо, мол, горды оказанной честью, и все такое. И разузнай ненавязчиво состав комиссии. Не мне тебя учить.

– Понял, сделаем.

Старпом мрачно поплелся к выходу.

– И вот еще что, Мак, – Роббинс переглянулся с карго, едва заметно кивнув. – Собери-ка через тридцать минут в кают-компании всех свободных от вахт.

Люди слушали очень внимательно. И чем. дальше Роббинс говорил, тем мрачнее становились их лица.

– Всю команду упекут в самый жесткий карантин как минимум на месяц. Мы будем питаться только витаминным желе…

Повара передернуло.

– …часами просиживать в дезинфекционной камере и раз в день принимать ионный душ. Не говоря уже о прививках и поддерживающих инъекциях. На Землю мы сойдем бледными, обессилевшими, лысыми и ни на что не годными. Во всех смыслах.

– А как же портовые девочки, капитан? – уныло спросил кто-то из задних рядов.

– А никак. Они в нас быстро разочаруются. Впрочем, законные жены тоже.

По рядам пронесся стон.

– Поэтому, – Роббинс повысил голос, – в наших интересах найти выход из этой дурацкой ситуации. До прибытия на базу осталось три дня. Думайте. Я готов выслушать любые, даже самые невероятные предложения.

Весь следующий день шарики на бурой корке плесени непрерывно росли. Роббинс трижды спускался в двенадцатый трюм. Перспективы не радовали: к двадцати трем часам на плесени красовались шарики размером с детский кулачок.

Пропуская капитана через опечатанный шлюз, карго-холдер регулярно спрашивал:

– Есть что-нибудь, сэр?

Роббинс сначала просто качал головой, но в конце концов не выдержал:

– У меня в голове сумбур, Носовски. Столько бреда я в жизни еще не слышал! Слов нет, идей мне накидали предостаточно. От самых банальных до максимально идиотских. Один гений из инженерной группы даже предложил замаскировать люк двенадцатого трюма.

– Как замаскировать?

– Законопатить щели гермопастой, а потом закрасить под цвет стены. Спрятать, черт бы его побрал! Боюсь только, что в комиссии, значительно меньше кретинов, чем в моей собственной команде!

«Рабаул» тормозил. Корабль уже вошел в Систему, но с учетом всех маневров до базы оставалось еще часов тридцать лету.

– Времени в обрез, Мак, а мы еще ничего не решили. Вы получили состав комиссии?

– Да, сэр. Все как вы и говорили – сенатор Ивинс, глава комитета по инвестициям космических программ, сенатор Кратчет, директор фонда «Финансовая безопасность Земли»…

Роббинс скрипнул зубами.

– …три помощника, экономический советник президента Евразии, доктор Варне, доктор Левинсон…

– Кто из них эпидемиолог?

МакКаллиган грустно посмотрел на капитана.

– Оба, сэр.

– Проклятье!

– Может, все-таки замаскировать трюм?

– Мак, – капитан устало вздохнул, – только вы меня не разочаровывайте. Думаете, в комиссии никто не удосужится посмотреть чертежи «Рабаула»?

– Простите, сэр. Тогда…

– Что?

– Лерой, наш повар, приходил ко мне с какими-то фантастическими идеями, но… вы же знаете Лероя! На камбузе он бог, но во всем остальном – абсолютный дилетант, хоть и считает себя гением. А еще эти его книги, которые он постоянно таскает с собой… По-моему, из-за них он немного не в себе.

– И в чем же дело, Мак?

– Видите ли, сэр, – старпом замялся, – Лерой утверждает, что сможет изничтожить агарики за несколько часов. Да так, что от них и следов не останется. Якобы в каком-то из его древних талмудов все подробно расписано.

Роббинс вздохнул:

– Бредовые идеи я уже слышал, идиотские тоже. Теперь пришло время безумных. Мы в полном цейтноте. Объясните коротко: что он задумал?

– В том-то и дело, сэр! Лерой не хочет ничего говорить: секрет, мол. Понимаете, сэр, ребята постоянно потешаются над его книгами, а они для нашего кока – все! Он бережет их, как зеницу ока, холит, лелеет… Да он все свободное время с ними!

– Да знаю я! Мак, вы думаете, хороший капитан не в курсе, чем на досуге занимается его команда?

– Извините, сэр. Так вот – Лерой все время говорил, что придет день, и его книги спасут корабль. Все над ним смеялись, а теперь…

– Настал день его триумфа. Все ясно. Вызывайте Лероя. Послушаем, что у него на уме.

– Боюсь, что поздно, сэр. Он сейчас готовит праздничный обед для комиссии. Надо же хоть чем-то их задобрить.

– Дьявол! Хорошо, идем в камбуз…

В рубку с грохотом влетел Носовски. Он хрипло дышал, лицо карго-холдера покрылось красными пятнами.

– Сэр! Капи… тан!

Он пытался что-то сказать, но лишь хрипел, с трудом выговаривая слоги, и никак не мог отдышаться.

– Носовски! Тише, успокойтесь. Что на этот раз?

– Все исчезло!

– Что исчезло?

– Агарики, сэр! Они пропали. Двенадцатый трюм пуст! Капитан переглянулся с МакКаллиганом. В следующее мгновения они почти одновременно бросились к выходу, едва не столкнувшись в дверях.

Западная стена трюма блистала чистотой. Конечно, если быть совсем точным, стерильной чистоты в трюме не было – на полу валялось несколько комьев почвы, титановые плиты стен помутнели, но агарики действительно исчезли. Не осталось и следа от буроватой корки и белых шариков плесени, еще несколько часов назад покрывавшей всю стену целиком.

Старпом облегченно вздохнул.

– Может, среда была для них неподходящая, и они просто погибли?

– Если бы все было так просто, Мак. – Роббинс невесело усмехнулся. – Появились, как по волшебству, и исчезли также. Носовски!

– Я здесь, сэр.

– Вы осмотрели остальные трюмы?

– Так точно. Везде пусто, сэр.

– Здесь есть какие-нибудь служебные туннели, вентиляция, что-нибудь в этом роде…

– Трюм герметичный, сэр. Им некуда деться.

– Гм…

Ожил динамик внутренней связи:

– Внимание, экипажу! Все по местам! Торможение через семь минут.

– Твою мать! – выругался Роббинс. – Все! Время ушло. Потом разберемся со всей этой исчезающей плесенью. Надеюсь, она не появится так же неожиданно, когда комиссия спустится проверять трюмы.

Корабль скользнул в гравизахваты двадцать первого причала точно по расписанию. Капитан Роббинс славился пунктуальностью.

В главном шлюзе выстроилась команда. Парадная форма сияла белизной, нашивки, нагрудные знаки и пуговицы сверкали.

По обшивке «Рабаула» проскрежетало что-то массивное и железное. Наконец присоски намертво прикрепили к кораблю герморукав. Под потолком загорелась зеленая лампочка – давление снаружи и внутри сравнялось. Зашипела гидравлика, откатывая в паз бронированную плиту люка.

Роббинс недоуменно поднял бровь, по рядам команды прошелестел шепот недовольства. Напротив входа громоздились десятка полтора фигур в скафандрах высшей защиты.

Сенаторы слишком боялись за свою жизнь, чтобы просто так войти в космический корабль, почти год скитавшийся по Периферии. Наверное поэтому первым в «Рабаул» вполз приземистый робот. Пока он измерял радиацию, брал пробы воздуха, короче, выискивал все то, что могло причинить вред драгоценным жизням членам Всемирного Совета, сенатор Ивинс от лица встречающих зачитал по интеркому приветственную речь. Голос его звучал глухо и невнятно – тучный сенатор страдал одышкой.