Текст книги "Поваренная книга Мардгайла"

Автор книги: Сергей Лукьяненко

Соавторы: Дмитрий Казаков,Александр Громов,Юлий Буркин,Сергей Чекмаев,Владимир Михайлов,Илья Варшавский,Андрей Синицын,Владимир Березин,Сергей Вольнов,Дмитрий Байкалов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 24 страниц)

– Как себя чувствуешь? – спросил Роберт.

Шквал и оборвавшийся пояс сплотили их. Это была еще не дружба, но уже не отношения хозяина и работника.

– Замерз, – сказал Александр, подумав.

Роберт понимающе кивнул. Синдром Мишель. Капиллярные спазмы. Мерзнут руки и ноги…

– Мы обязательно поймаем снарка, – сказал Роберт.

– А правда, что снарк может исцелить только одного человека? – неожиданно спросил Александр.

– Чушь, – ответил Роберт. – Дело в том, что гормоны быстро выдыхаются. И они нестойки. Сердце снарка нельзя заморозить или законсервировать. Его надо съесть в течение получаса после убийства.

– После забоя, – поправил его Александр.

Роберт пожал плечами. Он никогда не играл словами. Слова все равно не меняют дел.

– Одного, двоих, пятерых, – сказал Роберт. – Больше – вряд ли. Но вовсе не обязательно каждому больному добывать своего снарка. Этот слух пустили жадные капитаны. Это бесчестно.

– Значит, мы все могли поплыть на одном судне? – заинтересовался Александр.

– Чем больше судно и экипаж, тем осторожнее будет снарк, – дипломатично ответил Роберт.

Александр кивнул, удовлетворенный ответом.

Они увидели снарка в полдень. Может быть, того же самого, что пел перед бурей. Может быть, другого.

Снарк плыл к берегу, за ним гнался кеч Мигеля. Это не было настоящей погоней. Снарк способен несколько часов плыть глубоко под водой, его не догнать на самой быстрой шхуне. Снарк играл с кечем в догонялки. Быть может, так же, как в детстве играл в полосе прибоя с горластыми голыми детишками. Родители любят, когда дети играют с детенышами сиарков. Во-первых, детям ничего не грозит. Во-вторых, какие-то флюиды исходят даже от маленьких снарков – дети реже болеют.

Ну а в-третьих – тех снарков, что играли с детьми, будет проще убить.

– Можем перехватить, – азартно сказала Алина. – Капитан?

Роберт молча покачал головой. На подобную глупость даже не стоило отвечать. Капитаны не отбивали друг у друга добычу. Даже если клиенты трясли пачками денег.

Клиент съест кровоточащее сердце снарка и улетит – на Землю, Эдем или Олимп. Капитанам жить рядом до следующего корабля. Ходить по одним и тем же улицам в одни и те же таверны. Их женам и дочерям – встречаться в лавках и на рынках. По воскресеньям – сидеть рядом под укоризненным взглядом пастыря.

Есть вещи, которые стоят слишком дорого, чтобы их продавать.

Снарк играл. Это был молодой снарк, лет двенадцати, не более. Он наполовину выпрыгивал из воды, уходил вперед – чтобы тут же по дуге обогнуть кеч и пристроиться в корме. Мигель и не пытался соревноваться с ним в скорости. Он просто ждал, когда снарку захочется подплыть ближе.

Роберт встал на носу, взмахнул руками, привлекая внимание Мигеля. Свел руки крест-накрест. Опустил левую. Правую вытянул горизонтально.

Александр и Алина молча смотрели на Роберта.

Язык жестов – плохая замена радио, но адекватная сигнальным флажкам. Мигель подошел к своему клиенту – тот сидел в просторном деревянном кресле, укрепленном на палубе. Что-то спросил. Переспросил. Пожал плечами. Встал у борта – его руки взметнулись, сигналя «нет».

Роберт так и предполагал. Старик с позвоночной гнилью не захотел делиться сердцем снарка. Видимо, верил, что один снарк может исцелить только одного человека.

– Они не хотят совместной охоты, – сказал Роберт. Александр и Алина не расстроились. Стояли, наблюдая за движениями грациозного белого зверя. Вот снарк закружился вокруг кеча. Вот лениво поплыл назад, будто ему наскучила забава. Вот снарк нырнул и несколько минут не показывался. Вот гибкой белой торпедой вылетел из воды у самого борта кеча.

Мигель метнул гарпун. Одновременно его сыновья бросили дротики, чтобы обескровить и утомить зверя.

Гарпун скользнул по гладкой шкуре и ушел в воду. Кажется, прошли мимо и дротики.

Снарк испустил тонкий возмущенный крик и нырнул. Он проплыл под водой с полмили, прежде чем вынырнуть прямо у борта «Напасти». Похоже, испуг мешал ему ориентироваться. Плавники ударили по воде, длинная шея вытянулась, голова снарка повисла у самого борта, глаза испуганно смотрели на Роберта.

Роберт развел руками. Это был не его снарк.

Зверь мягко погрузился в воду и исчез. Роберт вздохнул и повел шлюп вдаль от берега. Кеч остался и пошел по расходящейся спирали в тщетной надежде, что снарк подранен. До Роберта донеслась брань Мигеля и пронзительный голос старика.

– Красивый, – неожиданно сказала Алина. – Господи, какой же он красивый!

Роберт поморщился. Так нельзя думать и говорить. Существом, которое собираешься убить и съесть, нельзя восхищаться. У него был случай, когда женщина отказалась от убийства снарка, после того как увидела его вживую. Отказалась – и улетела на Землю умирать.

– Сильный зверь, – сказал Александр. Это уже было лучше. – Роберт, возьмите к берегу.

– Зачем?

– Я вас прошу.

Роберт повернул штурвал. Шлюп двинулся к скалистому берегу, оставив кеч искать подранка.

– Если мы снова встретим этого снарка – можно его брать?

– Когда уйдем от кеча на две мили. И если они прекратят погоню.

– Ага, – сказал Александр. – Роберт, держите к тем скалам. Я займусь парусами.

Роберт стоял у штурвала, не задавая вопросов. Потом произнес:

– Я хожу в море тридцать лет. Десять из них – в одиночку. Я знаю повадки снарков. Они не прячутся у берега.

– Снарк вовсе не у берега, – ответил Александр. Он стоял у борта и смотрел в пенящуюся воду.

Роберт взглядом подозвал Алину, отошел от штурвала и перегнулся через борт.

Снарк плыл под килем, прячась в тени, которую отбрасывала на морское дно «Напасть». Прижатые потоком вибриссы вились вокруг головы снарка, будто волосы.

– Умный зверюга, – сказал Александр. – Раз мы не напали, то за нами можно прятаться. Вы попадете в него?

– На глубине? – Роберт засмеялся. – У меня нет гарпунной пушки. У меня ручной гарпун. Если он всплывет…

– Возьмите гарпун, – посоветовал Александр. Далеко за кормой кеч прекратил кружение. Развернулся и двинулся дальше на север, в край льдин и снарков. Роберт достал гарпун из чехла. Закрепил трос. Взвесил в руке, вспоминая ощущение готового убивать оружия. Лезвие из керамики на прочном деревянном древке, прочный нейлоновый трос. Снарки ловки и быстры, но они не отличаются силой и выносливостью. Китобоям из земной древности приходилось куда труднее.

– Убирай паруса, – велел он Александру. – Если шлюп остановится, снарк вынырнет.

Александр возился с такелажем, Роберт стоял у борта и смотрел на снарка.

Снарк плыл все медленнее, не выходя из тени. Но вот шлюп остановился, покачиваясь на волне. Снарк закружился на месте. Но шлюп медленно разворачивало носом к солнцу, тень сокращалась…

Снарк ударил плавниками и всплыл. Из воды поднялась голова в венчике вибрисс, длинная шея, грудные плавники, часто и сильно бьющие по воде. Темные глаза посмотрели на капитана. Снарк издал тихий, мяукающий звук.

Роберт поднял гарпун.

Глаза снарка сузились. На вибриссах полыхнули синие искры. Клиенты часто думали, что снарк собирается атаковать гарпунщика. Дурачье. Разряд опасен только в воде. Это было что-то вроде крика – беззвучного крика в ультракоротком диапазоне.

Роберт метнул гарпун. Двадцать сантиметров бритвенно-острого лезвия прошили шею снарка. Зубчатый кончик гарпуна прошел навылет.

Снарк забился. Роберт с самого начала оставил свободным лишь короткий отрезок троса и жестко закрепил гарпун. Снарк не мог даже полностью погрузиться – бился вокруг борта по дуге.

– Он же мучается! – закричал Александр.

Роберт хотел сказать, что это даже полезно: шок вызывает выработку гормонов, сердце обретает еще б ольшую целебную силу. Но Александр его не слушал. Он прыгнул за борт, выхватив свои удивительные ножи. Прыгнул прямо на снарка – и съехал по нему в море, распарывая тело зверя двумя глубокими бороздами. Темная багровая кровь захлестала потоком. Снарк как-то сразу успокоился, сделал еще несколько ударов ластами и обмяк в воде.

– Вот так, – сказала Алина. Она смотрела на кровавое пятно и неподвижную тушу совершенно спокойно. – Нехорошо, когда животные мучаются понапрасну. Здесь ведь нет акул?

– Упаси боже. – Роберт видел фильмы о стремительных земных хищниках.

– Кидайте веревки! – крикнул Александр. Он плавал вокруг мертвого снарка, в струящихся потоках крови. – Не теряйте времени!

Они кинули за борт веревки – крепкие нейлоновые веревки. Пропустили сквозь блоки. Александр внизу сноровисто обвязывал тело снарка. Роберт снова восхитился: как хорошо у него все получается.

Потом Александр взобрался на палубу. От него пахло кровью, остро и тревожно. Они вместе тянули веревки, поднимая тушу на борт. Снарк весил не меньше тонны: крепкий, здоровый снарк. Впрочем, все снарки крепкие и здоровые. Никто и никогда не видел больного снарка.

Палубу окатили тремя ведрами воды, смывая кровь. Роберт протянул руку, и Александр послушно вручил ему свой нож. Роберт несколько раз провел по плавнику, чтобы почувствовать клинок. Нож рассекал плоть, будто резал мешок с крупой.

– Давайте, – попросил Александр. – Давайте, капитан! Роберт вспорол снарку брюхо. Снова хлынула кровь.

Внутренности еще бились. Сокращались опавшие вены. Подрагивали легочные мешки.

Раздвинув внутренности, Роберт взял в руку сердце снарка. Оно пряталось между легкими и действительно походило на огромное, больше бычьего, сердце. К нему подходила целая гроздь сосудов.

Вначале Роберт рассек тяжи и перепонки, удерживающие сердце в грудной полости. Потом сосудистую ветвь.

Извлеченная из тела снарка железа уже меньше напоминала сердце. Рыхлая, губчатая масса, пронизанная тысячами капилляров. Единая железа организма. Эликсир жизни. Воплощенная панацея.

– Вот, – Роберт окунул железу в ведро, смывая кровь. Очень быстро, только чтобы чуть-чуть улучшить вид. Напитанную гормонами кровь внутри железы вымывать не стоило. – Ешьте сырой. Не бойтесь, это ко всему еще и очень вкусно.

– Мы знаем, – сказал Александр. – Вы будете? Роберт покачал головой. Он не был болен, а впрок сердце снарка не едят.

– Ешьте.

Он поднялся на бак. Постоял у штурвала, прошел на нос. Посмотрел на уходящий кеч в свой бинокль – простенький, куда хуже, чем у Алины. Кажется, Мигель так и не понял, куда делся его снарк. Роберт подумал и решил, что рассказать все же придется. Никто раньше не знал, что снарки умеют прятаться.

– Капитан…

Александр подошел к нему. В окровавленных руках он держал тарелку, на ней – нарезанное тонкими ломтиками сердце снарка. Обычно клиентам не хватало выдержки, они ели сердце как придется, хватали руками, вгрызались в мякоть, давились и захлебывались соленой, концентрированной жизнью.

Роберт подумал о том, что теперь они здоровы. И этот храбрый, умелый мужчина, и эта храбрая, умелая женщина. Болезни покинули их тело. Смерть снарка подарила им жизнь.

– Вы должны попробовать! Я был уверен, что тут нужен лимонный сок!

Сердце снарка и впрямь было чем-то посыпано и сбрызнуто. Роберт взял ломтик, попробовал.

Да, вкусно. Роберт ел сердце снарка трижды. Один раз – из любопытства. Один раз – когда сломал ноги. Переломы срослись через два часа. И еще раз, когда начало сбоить его собственное сердце, и доктор поставил его перед выбором: таблетки на всю жизнь или сердце снарка.

Конечно же, он выбрал сердце снарка.

Роберт взял второй ломтик. Чем он его посыпал? Какие-то травы… и лимонный сок…

– Когда нам рассказали, что сердце снарка – это очень вкусно, я сразу подумал о лимонном соке, – сказал Александр. – Сок, мята и совсем чуть-чуть сахара. На границе вкуса. Интересно, да? Жаль, что нельзя сделать его на гриле…

– Чем вы больны? – спросил Роберт.

– Что? – Александр отправил в рот еще один кровавый кусочек.

– Чем вы больны? Что вы хотите вылечить сердцем снарка?

– Мы не больны! – Александр протестующее помотал головой. – Капитан, не беспокойся! Мы совершенно здоровы. Мы – гастрономы. Любители вкусной пищи. Мы услышали, что сердце снарка – это не только лекарство, но и деликатес. Только в тысячу раз дороже черной икры и фуа-гра. Мы богаты. Мы можем это себе позволить. Мы прилетели сюда. Я вижу, что мы прилетели не зря. Это замечательно, капитан!

Он повернулся и пошел к жене. Роберт, оцепенев, смотрел на них: две фигуры над окровавленной, вспоротой тушей. Словно две птицы-падальщицы над выброшенным на берег снарком.

Потом Роберт с тоской понял, что если он попытается дать Александру в морду, то получит сам. А если прыгнет в воду и поплывет к берегу – они спокойно приведут яхту обратно в порт.

– Присоединяйтесь, капитан! – крикнула ему Алина. Роберт сел на палубу и закурил. Табак был крепкий. Кружил голову и успокаивал.

Он подумал, что на обратном пути ему надо больше курить.

Зимы здесь никогда не было. Длинное, теплое, сухое лето – и короткий сезон холодных дождей.

Дождь шел третий день. Они сидели в таверне, глядя на грустящие у причала суда.

– Расслабься, друг, – сказал Мигель. – Судьба – слепая от рождения. Они могли прийти ко мне. Тогда дураком был бы я.

– Жизнь снарка берут за жизнь человека, – ответил Роберт. – Это честно. У меня есть только парус и гарпун. Снарк может уйти. Но взять жизнь снарка ради вкуса?

Мигель поднял тяжелую кружку. Посмотрел на густое темное пиво.

– Я пью это пиво ради вкуса, – дипломатично сказал он.

– Но ты же за этот бокал не вырезал сердце снарку!

Мигель кивнул. Глотнул пива. Достал портсигар и угостил Роберта. Ему выпал хороший сезон, он смог прикупить вдоволь курева, несмотря на большую семью.

– Старик, для которого я искал снарка, живет уже сто лет, – сказал он. – Я спросил, чем он будет заниматься, когда вернется здоровым. Он сказал, что омолодится. И заведет кучу любовниц. Невинных девушек. Это ему нравится больше всего. У него много денег, ему не надо их зарабатывать. Может быть, Роберт, нет большой разницы, для кого мы убили снарка? Для парня и девушки, которые любят есть необычные блюда? Или для старика, который желает день и ночь крыть молодых девушек? А что мы знаем о парне, для которого Даниэль убил снарка?

– Ты хочешь меня утешить, – тихо сказал Роберт. Он был слегка пьян. Вот уже неделю, с тех пор как вернулся из последнего плавания, слегка пьян.

– Хочу, – согласился Мигель. Допил пиво. – Хочу. Хватит тебе пить. Мы не ангелы, мы люди. Мы все время кого-то жрем.

Он встал, бросил на стол три тяжелые серебряные монеты. Пошел к дверям, но на полпути обернулся:

– Роберт!

Капитан «Напасти» поднял голову.

– На самом деле не только у снарков нет сердца, – Мигель улыбнулся. – У многих людей его нет тоже.

© С. Лукьяненко, 2005.

АЛАН КУБАТИЕВ
Штрудель по-венски

Сразу оговорюсь – я не стесняюсь ничего.

В конце концов если женщины вторглись чуть ли не во все области жизнедеятельности, испокон веков принадлежащие мужчине, то почему бы и нам не попробовать?

Разумеется, речь идет не о платьях с оборками. Речь идет о другом…

В нем нет ничего необычного. Мало ли мужчин занимается этим вполне профессионально. Даже Александр Дюма не подпустил своих «негров» только к одной книге.

Но я созидаю не так.

Только для себя.

В крайнем случае для двух-трех избранных друзей, которые сумеют оценить и дерзкий взлет авторской фантазии, и тончайшее соблюдение древних традиций.

Я творю вдохновенно.

Творчество проходит три стадии: созидание, сервировка и вкушение. Еда! – варварское, грубое слово! Урчание кишок, сопение, чавканье…

Фу!..

Нет, именно вкушение. Наслаждение произведением искусства, более земного и сложного и более необходимого, чем все искусства мира.

Я один из немногих, кто сознает это.

У меня мало единомышленников даже среди тех, кого объединяют прославленные своей кухней светские клубы. Их связывает скорее снобизм, чем истинная страсть.

Даже Брийя-Саварен вряд ли понял бы меня до конца. Как общественный деятель, он скорее пытался проанализировать социальное значение гастрономии, чем ее духовное содержание, то богатство ощущений, ту симфонию чувств, которую способен познать лишь человек, чей интеллект и эмоции находятся в радостной и спокойной гармонии.

Мало кто знает мир с той стороны, с какой знаю его я. Он открывается мне через сытную тяжесть итальянской пиццы и плывущую сладость редчайшей дыни «волчья голова», через тонкую маслянистость икры морских ежей и нежное японское сасими, через варварскую пышность и остроту французского буйябеса, через филистерскую, грубую вещность сосисок с капустой, через непередаваемый вкус бульона из ласточкиных гнезд, который готовят в Кантоне. О, как много сумела бы дать нам восточная кухня, если бы мы захотели у нее учиться!

Именно поэтому я и принял приглашение на прием в честь какого-то там посла, которое мне прислал Герре. Он, видимо, надеялся, что в ответ на эту любезность я проконсультирую его повара. Но ему пора бы усвоить, что я не едок, а знаток.

Прием был невыразимо скучен, лишь стол доставил мне веселую минуту. Более омерзительного салата с цветами «хуа-хуцзин» и ростками бамбука я еще не пробовал. Всего-навсего чуть больше перца и… Ужаснее всего, что остальные поедали эту мерзость!

Моя душа прямо-таки рванулась к человеку, стоявшему возле колонны. Мне показалось, что на лице у него было то выражение, которое я тщательно маскировал улыбкой. Лишь подойдя поближе, я понял, как я ошибался, – ему просто было скучно.

Слэу заметил меня, когда я повернулся, чтобы уйти, и узнал меня, потому что я не успел скрыть, что тоже узнал его. Поставив тарелку – о боже, и он жевал этот салат! – он дотронулся до моего локтя.

– Весь вечер пытался вспомнить, где мы могли встречаться. Ну конечно же, Танжер!

Пришлось протянуть ему руку. Увы, но раз его тогда пригласили к Герре… Скрыться мне уже не удалось, и я с большой неохотой припомнил его.

Мы столкнулись в Танжере, когда я путешествовал по Африке. Одна из самых неудачных моих поездок – при любом напоминании о любой из африканских стран во рту появляется непереносимый привкус пальмового масла… В отеле мы жили в смежных номерах, и он то и дело попадал ко мне в самые неподходящие минуты, совсем как сейчас – ключи были одинаковые. Человек он достаточно известный, но поразительно не интересный. Удивительно, что я запомнил его имя.

Я с грустью вспоминал мавританскую кухню, которая совершенно выродилась, пропитавшись консервативными европейскими традициями, и делал вид, что с интересом выслушиваю Слэу.

Подали сладкое: но я отсюда видел, что сливки плохо взбиты, а для бисквита с земляничным кремом выбрана самая неподходящая мука. Усмехнувшись в душе, я взял с подноса бокал сносного шерри и вдруг услышал:

– …Решил, что лучшего эксперта, чем вы, мне не найти.

– Простите, о чем вы? Я на секунду отвлекся, – пришлось сказать мне с любезной улыбкой.

Он хихикнул и потер ладонь о ладонь.

– Я очень хорошо помню, как мы случайно встретились с вами в «Гранаде». Вашу вдохновенную речь о культуре еды, истинной и мнимой… – Слэу вкрадчиво заглянул мне в глаза.

Хотя его уровень стал мне совершенно ясен, после того как он сказал «еда», но то, что он помнил мои слова, было довольно лестно. Сам он что-то говорил тогда о химизме и механизме вкусового восприятия и тому подобную чепуху. Конечно, с колокольни его… биохимии, кажется, мир для него сведен к комбинациям органических молекул.

Я уклончиво ответил:

– Видите ли, господин Слэу, я всего лишь дилетант, и полагаться на мои советы…

– О нет, – перебил он меня, всплеснув руками, – вы недооцениваете себя и свои качества! Во-первых, насколько мне известно, слово «дилетант» происходит от итальянского «дилетто», что значит «удовольствие». Что плохого в том, чтобы получать удовольствие от своих занятий? Это стимулирует деятельность человека в любой сфере! Во-вторых, такой дегустационный аппарат, каким наделила вас природа и опыт, сродни гениальному дарованию. Это правда, что вы различаете до девятисот оттенков любого вкуса?..

– Девятьсот двадцать, – поправил я с должной скромностью. Теперь Слэу интересовал меня чуть больше, чем в начале нашей встречи.

Расстегнув пиджак, он сунул большие пальцы за брючный ремень, как ораторствующий политикан. Фи!

– Вы знаете, господин Тримл, – доверительно нагнулся он ко мне, – ваша речь сделала для меня больше, чем все речи, которые я когда-либо слышал, много больше – она нажала кнопку… – говорил он, тараща глаза и обдавая меня запахом этого ужасного салата и риса с тушеными осьминогами. – Едва ли не единственное, что нужно для ученого моего типа, – чтобы кто-то или что-то нажало кнопку…

– Боюсь, что я не очень ясно представляю, о чем идет речь, – неприступно сказал я, стараясь чуть отодвинуться в сторону.

Слэу непонимающе посмотрел на меня:

– А разве я не сказал вам?

Я пожал плечами.

– Это даже интереснее, – внезапно сказал он, махнув рукой. – Вы разрешите мне пригласить вас к себе домой? Мне хотелось бы кое-что вам показать…

У него был вид человека, которому можно поверить, но я все же заколебался – любое доверие в наши дни должно иметь четкие границы.

– Это отнимет совсем немного времени, – настаивал он. – Для вас это может оказаться очень интересно, а для меня это крайне важно!

В нерешительности я оглядел зал. Гости уже собрались тесными кучками, обсуждая те дела, которые вершатся на подобных приемах. Мне пора было уходить, и когда я увидел, что пьяный доктор Арто, увы, мой родственник, сидевший пригорюнившись около эстрады, раскачиваясь, направляется в мою сторону, то сказал Слэу:

– Хорошо. Я согласен.

Слэу просиял и хлопнул меня по плечу. Фи!

– У меня внизу машина, пойдемте скорее…

Увернувшись от проспиртованной туши доктора, которого мне в противном случае пришлось бы везти домой, я пошел за Слэу.

Когда швейцар назвал в уоки-токи мою фамилию и подкатил мой «Астор», я велел Бенвенуто ехать домой, а сам уселся в довольно потрепанный «Мормон» профессора Слэу.

Вряд ли ему было не по средствам нанять человекошофера: видимо, некий культурный демократизм заставлял его обходиться автоматом.

Дом его был двухэтажным кошмаром, стилизованным под альпийскую хижину. Внутри он выглядел несколько уютнее и элегантнее, и я даже почувствовал нечто вроде симпатии к хозяину, когда увидел в старинном дубовом шкафу английский столовый сервиз прекрасного серебра и очень тонкой работы. Супница была просто чудо: изящной и строгой формы, с литыми подчерненными медальонами по бокам. Но хозяин тут же разрушил очарование минуты. Проследив мой взгляд, он ухмыльнулся и сказал:

– Проклятие для прислуги. Ее нужно поднимать вдвоем, если не втроем. Причуды моей бывшей жены. Почти все в этом доме ее причуды…

Фи! Я тут же спросил его:

– Так о чем же вы хотели говорить со мной, господин Слэу?..

– Видите ли, господин Тримл, – ответил он, доставая из бара плебейского вида графин с виски и пару стаканов, – сначала я попрошу вас… э-ээ… отведать несколько блюд и сказать, насколько они соответствуют нормам высокого кулинарного искусства…

Я не сдержал все же ядовитой реплики:

– Тогда вам не следует угощать меня этой водкой. Она обжигает вкусовые сосочки, и после нее можно посчитать лакомством даже опилки!

Не уловив, очевидно, всей иронии, доктор Слэу тут же встал:

– Прошу извинения, но я оставлю вас на несколько минут. В доме никого нет, так что все придется сделать мне самому.

Он стремительно удалился, и я не успел спросить, чего же конкретно он ждет от меня.

«Кто он такой? Кулинар-маньяк или маньяк-кулинар? Непохоже. Неумный шутник? Не думаю. Он говорил совершенно серьезно, даже с извиняющейся улыбкой. Соломенный вдовец, изнемогающий от одиночества?»

Слэу вернулся, не дав мне прийти к какому-либо выводу. В руках он держал поднос, накрытый сверху марлей. Я ужаснулся, но когда он откинул ее и стали видны блюда, я ужаснулся еще больше.

Судя по виду, в первом было прекрасное свежее мясо, неумело и грубо затушенное в винном соусе. Во втором дымился пивной суп с клецками, морковью и горошком. И в нем, бог мой, в пивном супе, плавал лавровый лист!.. Что лежало в третьей тарелке, я не видел – она была накрыта сверху металлическим колпаком, – но среди запахов отчетливо различался аромат горячего яблочного пирога, в котором в чудесной пропорции было смешано нужное количество ванили, корицы, сахара и – замечательно – несколько капель рома. Я восторженно обонял, и это благоухание помогло мне увидеть теплое, пушистое, как тельце цыпленочка, бисквитное тесто, желеобразную, разомлевшую в жару начинку…

Усевшись напротив, Слэу наблюдал за выражением моего лица. Затем решив, что увертюра сыграна, он сделал рукой горделиво-приглашающий жест:

– Прошу вас, господин Тримл. Попробуйте, вот ложки, и скажите, что вы об этом думаете.

Больше для приличия попробовал я весь этот натюрморт, не считая нужным на сей раз скрывать выражение своего лица: я имел на это право. Мое первое впечатление тут же подтвердилось. Мясо было неплохое, но совершенно испорченный гарнир и дикарское приготовление… Пивной суп вполне годился бы для непритязательного гастронома, но лавровый лист!

И только штрудель, восхитительный штрудель, штрудель по-венски, был прекрасен, свеж и чист, как поцелуй ребенка. В нем не было ни одного изъяна.

– И вы сами создали это? – несколько бестактно спросил я.

Доктор Слэу, вздохнув, улыбнулся и непонятно сказал:

– Вы и не представляете, как верны ваши слова…

Муза кулинарии внушила ему идею достать из бара бутылку сухого мозельвейна. Не удержавшись, я просмаковал еще ломтик – ах, штрудель!

Хозяин же долил себе виски, сжал стакан в руке и принялся кружить по обширной гостиной, то и дело спотыкаясь о ковер. В этом прекрасном доме он казался совершенно чужим.

Он ходил и ходил, и вдруг из него прямо-таки хлынули слова.

– Знаете, господин Тримл, считается, что время ученых-одиночек прошло. Верно – и неверно, как любая истина, которую пытаются утвердить в качестве абсолютной. Есть мысли, гипотезы, идеи, стремления, способные вдохновить человека настолько, что он обретает невероятную целеустремленность, которая, в свою очередь, дает невероятные силы…

Теперь он был настолько мне приятен, что я согласен был выслушать все, что бы он ни сказал. Огромные часы в футляре из резного дуба мягко и басовито пробили одиннадцать.

Грустно покачав головой, Слэу сказал:

– Именно так они звонили в тот вечер, когда я наконец понял, чего хочу от себя… Не помню, как и почему, но в тот раз я заехал на самую окраину Цеховых Кварталов, к Печной Трубе.

«Брр-рр!» – я вздрогнул и налил себе еще мозельвейна.

– Среди этих… домов из жести, старых ящиков, будок из горбыля и мешковины я петлял около часа и уже отчаялся выехать к реке, когда еще машина отказала. Промучившись с ней полчаса, я наконец догадался взглянуть на счетчик. Оказалось, что всего-навсего кончился бензин! Неподалеку стоял фургон Департамента Трудовых Ресурсов, и шофер продал мне пять литров, чтобы хватило докатить до бензоколонки. То, что я не спросил сдачу, сделало его разговорчивым и доброжелательным, и он сказал мне, кивнув на длинную очередь, стоявшую за его фургоном: «Во, гляньте! Тоже заправки дожидаются!» Я часто видел в городе эти серебряные гиганты с красно-белой эмблемой «ДТР», но никогда не интересовался, для чего они предназначены. Видите ли, в них развозят еду и одежду в районы с низким жизненным уровнем. Для многих это единственный источник существования от рождения до смерти, которой не всегда приходится долго ждать, – пища омерзительна. Шофер с кладбищенским юмором поведал мне, что среди этих «ГИ», государственных иждивенцев, смертность от желудочно-кишечных заболеваний и пищевых отравлений достигает сорока процентов…

Этому надо было положить конец.

– Простите, – перебил я с легкой досадой, – а зачем вы мне это рассказываете? Я тоже не знал об этом и не желаю знать!

– Простите, господин Тримл, – упрямо сказал он, – но эти вещи знать необходимо. Иначе вам будет нелегко понять…

Для сохранения душевного равновесия мне пришлось отведать еще ломтик штруделя и выпить глоточек мозельвейна.

Слэу продолжал, устало погрузив лицо в ладони:

– Когда я вернулся домой, мне пришлось воспользоваться снотворным, потому что уснуть я не мог. На меня неотвязно глядели серые лица, я видел истощенных детей с кривыми ножками, вспоминал голодающих в Африке, Южной Америке, на Ближнем Востоке, мимо которых прошел, отделавшись подачкой… И на следующий день я вдруг вспомнил вашу речь, тогда, в Танжере. Вы говорили о том, что уровень истинной культуры можно распознать только по отношению к еде, не так ли?

– Не совсем так. Я говорил, что избыточность и грубость еды есть признак недостаточной духовной культуры нации, на каком бы этапе развития материальной культуры она ни находилась.

– Да, вот именно, – кивнул он и замолчал, съежившись в кресле напротив меня.

Через несколько секунд он снова поднял глаза. Красные, отчаянные и горестные, они так не вязались с его респектабельным видом!

– Но о какой культуре, духовной ли, материальной, может идти речь, если человек просто подыхает с голоду, если он вынужден жевать отбросы, траву, а в двухстах метрах от него магазины ломятся от жратвы? – пронзительно выкрикнул он, ударив кулаком по столу. Фи!..

– И тогда, – продолжал он уже спокойнее, – я начал работу, которая потребовала четырех лет жизни и половины моего состояния, а могла забрать все…

Он вдруг начал рыться в карманах, нашел футляр с ключами и выбрал один – причудливое бронзовое кольцо, массивный стальной стержень со сложной бородкой. Поднявшись, он пошел к шкафу с сервизом.

Я не старался подсматривать, но все, что он делал, отражалось в темном экране огромного стереона, стоявшего передо мной.

На панелях шкафа была тонкая резьба из стилизованных цветов. Нажав левой рукой на лепесток деревянного тюльпана, он вставил правой ключ в сердцевину огромного георгина в центре орнамента и повернул его три раза вправо и один раз влево.

Черный дубовый шкаф, полный металла и фарфора, вещь неподъемной тяжести, обернулся вокруг оси легко и точно, как балерина. И на меня ощутимо задуло холодным ветерком.

– Это готическое подземелье, – сказал Слэу, посмеиваясь, – досталось мне в наследство от прежнего владельца. В этом бывшем бомбоубежище есть вентиляция, вода, освещение и некоторая меблировка. Все это мне весьма пригодилось, когда я покинул университет…

Не знаю почему, но я не испугался даже тогда. Видимо, потому, что Слэу – как я сейчас понимаю, большая редкость в наше время – с доверием относился к любому человеку, особенно в начале знакомства. Он уже считал меня давним другом… И если я рисковал, то не больше, чем в Японии, когда меня угощали сасими из рыбы, которая иногда оказывается смертельно ядовитой. Только смельчака вознаграждало нежнейшее мясо.