Текст книги "Поваренная книга Мардгайла"

Автор книги: Сергей Лукьяненко

Соавторы: Дмитрий Казаков,Александр Громов,Юлий Буркин,Сергей Чекмаев,Владимир Михайлов,Илья Варшавский,Андрей Синицын,Владимир Березин,Сергей Вольнов,Дмитрий Байкалов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 24 страниц)

ДМИТРИЙ ПОЛЯШЕНКО
Люди, звезды, макароны

В желудке у меня были макароны, в голове – жар…

С. Лем

В звездолете пахло щами.

Капитан звездолета «Илья Муромец» Никодим Шкворень приоткрыл алюмодубовую дверь рубки и по пояс высунул голову в коридор. Принюхался. Воображение тут же нарисовало глубокую миску, полную настоящего украинского борща, обильно приправленного сметаной, – ложка в нем стояла.

Капитан мучительно сглотнул. Беда с этой службой снабжения. Из-за эфирных помех неправильно поняли запрос филиала Внешних планет Академии Наук, и вот грузопассажирский корабль под завязку забит макаронами, только макаронами. Вместо восьмидесяти наименований по тонне каждого – восемьдесят тонно-мест одного продукта. Но самое страшное другое – в предстартовой горячке загрузки трюмов «Муромца» непостижимым образом сменился бортовой рацион экипажа звездолета, так что о борще оставалось только мечтать.

Запах заполз в рубку и окутал главный пульт корабля.

Звездолет лихорадило. В коридоре топотали ящерицы. Где-то в стенах угрожающе пели на три голоса мнемодатчики.

– Сладок кус не доедала! – дружно вопили они а-капелла, намекая на пустые баки.

Не нравились капитану эти полуживые, почти живые и недоосознавшие себя механизмы. Но что поделаешь – на человечество наступила эпоха гуманизированной техники. С ее появлением на Земле сразу же откуда-то появились радетели за права всей этой псевдожизни. Интересно, где они были раньше – по свалкам ундервуды да арифмометры собирали? Причем по своей непримиримости «анимехи» далеко и кучно переплюнули «зеленых». Теперь нельзя было в момент метеоритной атаки ругаться, производить жесты и совершать намеки, могущие покоробить, расстроить, а то и разрегулировать тонкую душу какого-нибудь устройства.

За спиной капитана раздался чавкающий звук, словно собака глодала кость – это не выдержала электронная душа корабля, уловившая запах щей через систему вентиляции. Капитан торопливо захлопнул дверь, чтобы ненароком не нарушить поправку «О неправомерном искушении псевдоживого существа недостижимым гастрономическим наслаждением».

«Кончается топливо. Что делать? Надо заправляться. Где?»

Топливо кончалось уже неделю, и капитан всю неделю ломал голову над тем, как раздобыть пять тысяч тонн алямезона среди окружающей пустоты.

Никодим Шкворень вдумчиво погрыз ноготь: «Странно, еще позавчера топлива было на два дня. Сколько же его тратится на километр пути? А время разгона от нуля до ста? А ведь скоро ЕУ да ТО… Впрочем, о чем я?»

Пульт слабо всхлипнул.

– Ша! – гаркнул Шкворень, возвращаясь в командирское кресло. Он уже придумал, что надо делать. – Стажера Матюхина в рубку! – рявкнул он в переговорную трубу.

В ответ из трубы вылетело облако пыли и раздалось носоглоточное «есть!»

Запах щей кружил по рубке, раздражая вкусовые сосочки капитана. Капитан стоически крепился и шевелил усом.

Сидевший в теплых недрах пульта полуразумный силурийский клоп Феофан, однажды занесенный сквозняком в недра звездолета и недурственно в оных обосновавшийся, втянул в себя два миллиарда молекул запаха. Демонически расхохотавшись, клоп вылез из щели и забегал среди клавишей и тумблеров.

Глаза капитана удивленно расширились и полезли на лоб, сминая брови. Рука его стала лихорадочно хватать несуществующий у левого бока эфес бластера. Бластер был у правого бока. Среди кнопок бегал мерзкий насекомый – так говаривал дед Шквореня, в бытность свою ассенизатор при холерных бараках – что было чудовищным нарушением всех правил гигиены, а главное – субординации, так как касаться ногами пульта было привилегией исключительно капитана Шквореня.

Кухонные запахи пробудили в клопе дикие инстинкты, восходящие, видимо, к древней инсектоцивилизации, проигравшей борьбу за планетарное доминирование человеку. Все знают этот шедевр, висящий в Третьяковке слева от входа между ночной амфорой Патрокла и чучелом пришельца, препарированного по ошибке на заре первых контактов: художник Репей Коврига, батальное полотно, 6x9, позолоченный багет, недорого. «Апофеоз инсектоцида». Крошечный, коленопреклоненный дрожащий клопик, жалобно глядит вверх, а над ним на фоне неясных далеких руин и столбов дыма, восстает из-за горизонта громадный, попирающий землю человек с веником из стеблей клопогона мусорного в руке.

Клоп начал точить зуб.

– Покатаюся, поваляюся, Кешкиной кровушки попивши, – бормотал он скороговоркой о своих каннибальских замыслах.

Капитан, цепляя носком правого ботинка пятку левого, стащил его и двадцатью двумя точными ударами по кнопкам наголову разбил наглого клопа. Брызнул дорогой одеколон. «Впрочем… – Шкворень принюхался. – «Шипр», что ли? Вырождаются кровососы. Раньше все больше курвуазье был, или, на худой конец, бренди».

Шкворень с довольным видом рухнул в застонавшее кресло и цыкнул зубом мудрости. Он положил ноги на пульт и стал шевелить пальцами ног, одновременно корча страшные рожи в потолок. Вот так, вот так!

Автопилот, чьи камеры смотрели и внутрь рубки тоже, знал могучую неуправляемую натуру капитана и пока терпел это безобразие.

А тем временем звездолет рассекал Вселенную. В связи с этим у него кончалось топливо. Поэтому Никодима Шквореня взяла тоска. И тогда он запел на всю ивановскую:

– Замучен тяжелой неволей!..

Шкворень нахмурился и замолчал.

«Нельзя же так! В самом деле, надо взять себя в руки», – подумал он и неожиданно вслух продолжил:

– На обед обычно подавали тушеные мозги с горошком. Шкворень гулко глотнул, снял ноги с пульта, нервно забарабанил пальцами и, чтобы отвлечься, стал рассуждать логически: «Чьи мозги? Кто обедал? Что подают «необычно»? Что ел… э-э… о чем думал тот, чьи мозги теперь подают? Ничего же не понять!»

– Звали, капитан? – раздался за спиной жизнерадостный голос. Капитан, забыв убрать с лица очередную рожу, обернулся. Стажер Матюхин, по прозвищу Недолей – так его окрестили после трагического вмешательства непредсказуемой гравитации системы трех солнц в процесс разливания некоей субстанции по рюмкам, – поперхнулся и схватился за косяк. По его лицу (я имею в виду, конечно, стажера, а не косяк) сменяя друг друга, пронеслись несколько выражений, как то: гримаса атавистического ужаса, неописуемое желание бежать за валерианкой и бромом, извиняющаяся улыбка вроде «я ошибся дверью», ответная рожа и, наконец, готовность к любым приказам и уставной оскал типа «гы».

В общем, парень справился.

Капитан мрачно сообщил:

– Для тебя есть задание. Топливо на исходе. Реактор пуст как… как я не знаю что.

Нашарив каблуком нужную кнопку, капитан вдавил ее в пульт вместе с соседними. Вспыхнул экран.

– Смотри сюда, тараканья немочь, – попросил он. Стажер преданно вытаращился. Панибратская манера капитана общения с техникой его восхищала.

На экране среди звезд кувыркалась шишковатая картофелина.

– У нас по курсу загадочный объект Синяк № 2. Заметь, не фингал, не гематома, именно синяк. Похоже, это астероид. Усек? Не рубероид, не анероид и не гиперболоид. Произведи разведку на предмет наличия топлива. Напоминаю, нам нужен алямезон. Уловил? Не лямбда-зонд, не патесон и даже не франкмасон, а именно алямезон. Ну, – он посмотрел в вытаращенные далеко по Уставу глаза Матюхина, – все ясно?

– Все!

– Что все?

– Ясно!

– Тогда исполняйте.

Стажер лихо козырнул (капитан едва успел увернуться) и вдарил галопом по коридору. Как лошадь, ей-богу!

Капитан не удержался и состроил одну из своих коронных рожь – рачий глаз, на что киберпилот совсем обиделся, корабль вильнул и пол ударил капитана в лоб. Мнемодатчик пробубнил: «Гиена ты, Шкворень, вот и все».

И голодный киберпилот отключился.

Капитан не обратил на это внимания. Он знал, что в электронный мозг корабля вмонтирована чья-то занудная душа, впрочем, довольно честная и работящая, а главное – отходчивая. Через час все обиды будут забыты. Душа эта была любопытной и в свободные от работы часы почитывала в корабельной библиотеке «Жизнь животных» Брема. Почему не рыб или насекомых – неизвестно, но звериные эпитеты сыпались из динамиков обильно. Причем упоминание фауны было отнюдь не только в ругательном контексте. Желая похвалить, корабль мог ласково назвать капитана Шквореня орлом двуногим, или, скажем, моллюском жемчуженосным.

– Синяк № 3, – прокряхтел капитан, прикладывая ушибленное место к похолодевшему автопилоту.

Шкворень поднялся, оттолкнувшись от подлокотников кресла, и легко прошелся по рубке, почесывая спину стволом бластера и сладостно приговаривая:

– Ай, хорошо! Ух, замечательно!

«Дело сдвинулось с мертвой точки. Вот теперь и поесть можно с чистой совестью, – подумал он. – И вовремя».

Тягучий звук проник под своды рубки. Звонили в электронную рельсу, призывая всех на обед.

Капитан Шкворень изящно выскользнул в коридор и споткнулся о гроздь невостребованных бананов. Гроздь шевельнулась и отползла на метр в сторону. Капитан в изумлении протер глаза и приписал увиденное начинающимся голодным галлюцинациям. А ноги уже сами несли его по липнущему к магнитным подошвам полу в широкие двери столовой. Туда, где за длинным столом под пятисотсвечевыми лампами потирали руки, предвкушая, говорливые братья по разуму – его экипаж, его семья. Они уже взяли в руки космические вилки с костяными ручками, они уже нервно разглаживают складки на старой фамильной скатерти, на которой раньше так много и вкусно ели и пили из тюбиков.

Капитан Шкворень цыкнул всеми зубами сразу и последние два метра коридора преодолел галопом. Впрочем, в столовую он вошел – даже не вошел, а вступил – степенно, как подобает капитану,

Все уже садились, а бортповар Федя Головоногов уже выбегал из камбуза с огромной кастрюлей макарон.

– Десять метров макарон заменяют курбульон! – каламбурил Федя.

– Опять макароны! – возмущенно завопил бортбиолог Рудимент Милашкин, бросая вилку. – У меня же атрофируются вкусовые сосочки.

– Да не волнуйся ты так, Руди, – лениво воскликнул планетолог Эрул Сумерецкий, потомственный гедонист и сибарит, со всех сторон разглядывавший свою порцию, очевидно, в тщетной попытке найти новый взгляд на осточертевшее блюдо. – Все кончается, даже макароны. Мда… Кстати, а где же щи? Я положительно обонял высокий запах кислой капусты. Эй, на камбузе!

– Это я мыл вчерашнюю кастрюлю, – стесняясь, объяснил Федя Головоногое, выглянув из-за перегородки. – Еще макарончиков, Эрик?

И осекся.

Сумерецкий поднял на Головоногова задумчивые, совершенно смотрящие внутрь глаза. Головоногое хорошо знал этот взгляд и начал отступать, на ощупь ища за спиной то ли опору попрочнее, то ли наоборот – дверь.

– Федор, не найдется ли в твоем хозяйстве вусе-пуэхаелинь? В крайнем случае – шуудабо-кинд-за? Замечательные, знаешь ли, приправы. Оживим эту анемичную лапшу!

Головоногов сорвался с места и с ужасом нырнул в свой закуток. Донесся удаляющийся звон кастрюль и затихающий отчаянный крик.

Планетолог беспрестанно доставал бортповара зубодробительными рецептами, не заботясь о том, что даже перечисление их составляющих может порой отбить аппетит у свежего человека.

– Если главное блюдо нехорошо, нас могли бы спасти закуски. Хотя бы камамбер а ля вьерж, – сказал себе под нос Сумерецкий, – в крайнем случае фуа гра с изюмом и яблоками, – голос его превратился в едва разборчивое бормотание, – а салат пантикапей – что может быть проще? Я даже не прошу шампиньоны в шерри или лимонную корзиночку с начинкой из брусники и хрена. Хотя бы канапушки, обыкновенные канапушки на маленьких остреньких шпажках!.. – Сумерецкий зажмурился. – Как я мог забыть, что к борщу обязательны пампушки! Классические ржаные и пшеничные, с чесноком, а также из творога с картофелем, пампушки рыбные, пампушки медовые с карамелью, японские рисовые пампушки моти, наконец!.. Пампушки – холодные закуски.

Все напряженно прислушивались к перечислению хорошо известных, малознакомых и совсем незнакомых блюд, стараясь как можно незаметнее проглотить слюну.

Тяжело вздохнув, Сумерецкий начал обреченно солить и перчить макароны с обеих рук.

Тишину за столом нарушил капитан. Как всегда, он повел речь о самом обыденном.

– У нас кончилось топливо, – громко сообщил он и с длинным сосущим звуком втянул в себя метровую макаронину. «Фью! Бац! Плюх!» – Отличные макароны! Корабль временно стал неуправляем. Я послал экспедицию на поиски топлива.

– Вот видишь, – сказал Сумерецкий остолбеневшему Рудименту, – и топливо тоже кончается, и макароны, уверяю тебя, не вечны… – и изменился в лице. – Что?!

Пауза. Соль трагично сыплется из замершей в воздухе солонки. Крупные планы. Мысли о тщете всего сущего.

– Как это, капитан? А как же мы? А как же, черт возьми, макароны? – посыпались вопросы. – Восемьдесят тонн, посылочка на Юпитер. Если мы не долетим, они-там позеленеют от своей хлореллы!

Поднялся гвалт.

Почувствовав неладное, корабельный пес Юмор, названный так по ошибке за якобы неунывающий нрав, закатил глаза и эсхатологически завыл. Кот Форсаж – вот скотина! – в истерике начал драть уникальные противометеоритные переборки (Хорезм, XI век). А хомячок Парсек, как всегда прикорнувший на плече бортинженера электронных душ Ивана Птолемеевича Жужелицина, пискнул что-то апокалиптическое и бросился в стакан с морсом.

– Щто? Щто порождается? – с улыбкой завертел головой пассажир – француз Шаром Покати, за свою общительность и наивное русофильство с самого старта сразу и навсегда ставший любимцем экипажа. – Сколько новьих сльёв! Шьёрт!.. Щто будить с моей помять! – Ошибки и ударения он делал самые невероятные.

– Бог мой, где были мои глаза? – прошептал потрясенный писатель Гений Переделкин. Он летел на Внешние планеты, чтобы отдохнуть от суеты и устать от вечности. – Тихо! – гаркнул он, жестом разводя всех по углам, как дерущихся куриц. – Слушайте.

Все невольно замерли.

Приседая и вставая на носки, делая двусмысленные пассы руками, он с завыванием продекламировал первые вылившиеся строчки:

 
Летит наш богатырь,
Полон тепла и света,
И как родной нам вкус
Постылых макарон.
Но вдруг бензину – швах!..
Затеряны мы где-то,
А звезды – словно стаи
Космических ворон.
 

Гений закончил декламировать. Тишина стала звенящей. Кто-то поперхнулся и закашлялся. Кашляющего стали дружно лупить по спине. Он тоненько пищал в такт ударам и вдруг пробасил:

– Да что вы меня бьете? Это же он стихи сочинил.

– Гений, иди сюда, мы тебя побьем.

– Несчастные! – презрительно сказал Гений, скрестив руки на груди. – Это же такая тема – космос и одиночество.

– И макароны, – громко провозгласил профессор Мокасин Корамора. Он невозмутимо пожирал макароны одной палочкой. Жизнь ему была скучна без преград.

Адочка Исчадьева, лаборантка профессора Савраса Дормидонтовича Герметичного, захлопала в ладоши:

– Молодец, Гений! Верно схвачено настроение. Хочешь мою порцию макарон?

Сам профессор С. Д. Герметичный жил, спал и питался исключительно у себя в лаборатории по причине перманентной посещаемости идеями и открытиями, а также осеняемости озарениями и молниями догадок. Профессор летел на Внешние планеты, чтобы на спутнике, какой не жалко, провести таинственный эксперимент, который из-за опасности ему не разрешили проводить на Земле.

– Звездолет на бензине… Впечатляет!

– Гений, скажи, а звездные скопления – это вороньи гнезда, да?

Пряча снисходительную усмешку, Переделкин поставил ногу на стул. Взгляд его уносился поверх голов в бесконечность. Никакие мелкие страсти, подколки и насмешки, а также критические статьи, выпады завистников и слоновьи эвфемизмы сердобольных друзей не могли поколебать творческого экстаза.

Бортфотограф от бога Вавила Нимродович Навуходонайсморк, чьи предки еще во времена древнего царства на глиняных дощечках пытались запечатлеть быстротекущее время, медленно, чтобы не вспугнуть, как охотник в нычке при виде долгожданной дичи, отложил вилку и полез за фотоаппаратом: «Вот это лицо! Нет, ну кто мог подумать: у Переделкина – лицо! И где?.. В обычной столовой, а не на творческом вечере перед неизбежной Нобелевкой».

В столовой возник веселый гомон. Все как-будто забыли о надвигающейся катастрофе.

Бортинженер Жужелицын с мощным сюсюканьем уже делал искусственное дыхание хомячку Парсеку. Кто-то нравоучительно тыкал Форсажа мордой в ободранные переборки, приговаривая: «Кто это сделал? Кто?» Форсаж презрительно морщил нос. Юмор, размахивая просторными ушами, с лаем носился под ногами.

«Господи, – растроганно думал капитан Шкворень, наматывая на вилку макаронину, – как я люблю этих ребят. Умных, смелых, красивых, добрых и не очень, недалеких, простоватых, придурковатых, идиотов, гениев. Людей».

Стажер Матюхин надел субтельник, затем надел собственно скафандр, надвинул шлемак, зафиксировал шишак шлемака. Проверил средства коммуникации и визуализации. С коммуникацией было все в порядке, а вот картинка на экранчике его озадачила. Наконец он вспомнил, что дополнительная видеокамера располагается там, где у людей не бывает глаз.

Это было его первое настоящее задание, которое требовалось выполнить вне тренажера. Презирая себя за сентиментальность, он прошептал, вытянув кайло для сбора образцов вдоль коридора:

– К звездам!

В идиотском сиреневом скафандре с «третьим глазом» на заду, с рюкзаком на спине и угрожающе выставленным кайлом стажер вихрем мчался по коридорам.

«Ну кто так строит», – думал Матюхин, озираясь. Он тут же споткнулся о разбросанные там и сям вакуум-гифы, проехался по невесть откуда взявшемуся на пандусе льду и влетел в ангар. Не останавливаясь, он поднялся и побежал вдоль рядов замершей техники. Не нравились ему эти новые катера. По душе больше были старые малютки типа «Чуня» с крошечным фотонным отражателем диаметром восемнадцать метров двадцать сантиметров. Матюхин невольно притормозил и остановился перед мощным планетарным шторм-катером «Шизоранг». Походило сие чудо на посудину и в народе загадочно именовалось жбанолетом. В свое время Матюхин достал Гения Переделкина, изводя того желанием понять термин «жбан». Гений, оторванный от творческих словоизысканий, в сердцах провел глубочайшее исследование и вскоре Матюхин был удовлетворен. Объяснение он нашел в каюте и с час просидел над ним как Гамлет с черепом, или как майор Ковалев над челюстью.

Это был пугающе огромный жбан с инвентарным номерком. Рядом лежала записка: «Мотя! Это – жбан. Отнеси его в ангар и сравни с «Шизорангом». С приветом. Гений».

Горловина посудины зияла бездонной чернотой. Стажер из робости слабо крикнул в нее и отшатнулся от утробного рыка в ответ. Кряхтя, он отволок жбан в ангар и, ругая свою интеллигентскую вылазку, свой, простите, галилеев комплекс, допоздна ползал по «Шизорангу», сравнивая. Однако инвентарный номерок на нем так и не обнаружил.

Матюхин сбросил в узкий люк рюкзак и, обняв кайло, прыгнул следом. Он уже устраивался в лужементе, когда сверху, вдавив голову его в плечи, грохнулся рюкзак. Матюхин изумился и вышвырнул его назад. Ему всегда хватало одного рюкзака. Он задраил люк.

– С богом, – сказал он. Плюнул через плечо на альтиметр, постучал по дереву и стартовал.

В чреве катера раздались ужасные звуки (Матюхин поежился), потом «Шизоранг» заржал и полетел рысью.

Принцип движения «жбанолета» Матюхин представлял себе хорошо, особенно хорошо мог изобразить это звуками. Что он и сделал однажды в бане звездолета. В пелене пара на миг повисла тишина, затем раздался хор крепких ругательств и плотная очередь звуков выстреливающих катапульт – видимо, парившиеся асы-звездолетчики по звукам решили, что двигатель пошел вразнос и сочли за благо как можно скорее унести ноги. В суете Недолея сбили с ног, он рухнул в чью-то лохань и в ней съехал с пандуса к ротопульту, едва не свалившись в атриум. Когда пар рассеялся, Недолей обнаружил, что зал бани пуст, а пол усеян многоцветными мочалками. Озадаченный таким поворотом Матюхин хотел было вылезти из лохани, чтобы во всем разобраться, но тут выключили гравитацию… Вид проносящегося с бесконечным криком вдоль главного коридора голого стажера Матюхина в лохани с роскошным водопенным хвостом, его круглые глаза стали фирменной видеозаставкой блока корабельных новостей, передаваемых на Землю.

Катер завис над Синяком, сделал типовой разворот и вдруг, как вязанка дров, упал на сто мегаметров.

Матюхин кряхтя вылез из машины и опустил черный светофильтр. Все было так, как рассказывал капитан. Синяя поверхность грохотала под подошвами скафандра. Тонны тишины лежали на этой планетке, спекшейся как ядро. Кряхтя, Матюхин уселся на «третий глаз» и задействовал экспресс-лабораторию. Хотя было ясно даже и ежу, что никакого алямезона здесь нет. Он скучающе огляделся. На всякий случай он заглянул в окошечко походной лаборатории. Ежик, натасканный на изотопы алямезона, спал, свернувшись шариком, и, так сказать, не ловил мышей.

– Спит, колючая задница, – ласково проворчал Матюхин.

Вздохнув, он побродил вокруг «Шизоранга», ударами ботинка проверил катафоты, побросал в экспедиционный ящик несколько тонн образцов и вскоре стартовал. «Приключение, конечно, – кряхтя и зевая думал он, – хотя все равно рутина». Он заложил вираж. Одиночество и близость к звездам настроили на философский лад: «Зачем нам нужны эти звездные скопления, туманности? Стоит ли ковыряться в дружной чете хора светил? Быть может, истина – это коньячок и сигаретка в кресле-качалке? «Когда люди, кряхтя, узнают, что движет мирами, Сфинкс, кряхтя и кашляя, засмеется, и все живое на Земле накроется медным тазом». Кстати, а где мой рюкзак?» Матюхин начал озираться. Рюкзака нигде не было. Вот это приключение! Стажер уже начал представлять, как на Синяке его рюкзак подберет высокоразвитая цивилизация и по содержимому рассчитает выдающийся интеллектуальный уровень землян. Как владельца рюкзака, его наверняка выберут парламентером в грандиозном контакте двух галактических рас… Матюхин почувствовал, что краснеет: «А не оставил ли я в рюкзаке свежий «Пентхауз»?»

Катер влетел в армогидродемпфирующий створ «Ильи Муромца». Матюхин вылез из горловины люка. Рюкзак валялся на пандусе. Стажер с облегчением вздохнул.

Мужественно дрожа, Матюхин вошел с докладом к капитану. Капитан ждал его и тоже волновался. А когда он волновался, то всегда что-нибудь теребил в руках. Вот и сейчас в его пальцах нервно кувыркалась каменная монетка с дыркой посередине, вытесанная неизвестными клептоманами с Фиджи.

– Ка-ка…пи-пи…та-тан, – заикаясь и страшно волнуясь начал Матюхин. – Ко-ко… со-со… же-же… ле-ле, – он покачал головой и развел руками, будучи не в силах сказать что-либо еще. Он написал в блокноте: «Топлива нет. Матюхин». Подумал, и приписал восклицательный знак.

Капитан выхватил записку и до макушки налился темной венозной кровью:

– Крайцхагельдоннерветтернохайнмаль!!!

Матюхин зажмурился. Ему показалось, что капитан сейчас запустит в него огурцом или просто шарахнет видеофоном. Однако кэп взял себя в руки. Но у него тут же отвисла челюсть.

– Что это у вас? – сипло спросил он. – Где вы подцепили эту мерзость?

– Ка-ка… ку-ку мерзость? – закрутился на месте Матюхин, осматриваясь.

– Да стойте вы, не вертитесь! – гаркнул капитан и так резко подскочил к Матюхину, что нос его едва не оказался в зубах стажера, и хищно схватил что-то с воротника.

– Как к вам попала эта муха?

Капитан пристально смотрел в лицо стажеру. Зрачки его жутко сужались и расширялись. Души человеческой не было в этом взгляде.

– Какая муха? – пролепетал стажер в ужасе, мелко крестясь.

– У вас что – нет биобаррикады? Или вы не приняли «амебу жизни»? Почему к вам липнут мухи?

Капитан держал в руках муху, монету с дыркой, пятился, доставал бластер и набирал номер Альбертаса Пыжаса. Матюхин дернулся.

– Вы стойте где стоите! – рявкнул капитан. Вороненый ствол никелированного бластера плясал в его руке. – Черт, – ругался капитан, – что за номера у них там на третьей палубе?! Три-два-два? Или два-три-три?

– Медиколога в рубку! – дозвонился он наконец.

– Минуточку, капитан, – обиженно отозвался видеофон. – Я сейчас занят. Я тут…

– Срочно, черт побери!!! – заорал капитан, размахивая бластером, словно комиссар маузером.

Испуганный Пыжас тут же вошел в рубку.

– Что случилось?

Капитан молча сунул ему под нос муху. Пыжас вскинулся было и застыл.

– Откуда?.. – только и смог произнести он. Капитан мотнул головой в сторону космоса.

«Мы не одни!», – мелькнула мысль, но Пыжас тут же вспомнил, что они давно не одни. Уже лет двадцать. Просто в глубине души не до конца веришь в разумные кристаллы и мыслящие растения, в эти минерало-овощные – как выразился Авдей Мухоморов, гуру ксенофобов Земли – цивилизации. Но почему-то перспектива заиметь братьев по разуму неотличимых от мух вдохновляла еще меньше. «Мухоморов. Символично. Представляю, как покоробит старика образ Чужих».

Впрочем, Пыжас тут же укорил себя за неоправданную вспышку ксенофобии. Мухи пока еще не сделали никому ничего плохого. Правда, размножаются они, как паника на бирже.

Как честный врач, давший галактическую клятву Овсова-Панкратова о превосходстве разума над формой, цветом и остальными расовыми предрассудками вроде зоогамии, ксенофилии, гомогенеза и прочих псевдоподий, Пыжас со вздохом достал карманный набор ксено-тестов. Капитан уставился на него, как на безумного. Что делать, иногда, чтобы понять чужой разум, надо распрощаться со своим. Однако к счастью муха проигнорировала теорему Пифагора, таблицу умножения и длину волны излучения атома водорода, а также памятку «О правах человека», показанную Пыжасом по ошибке. Муха была мохнатая, противная и восьминогая. Пожалуй оно и лучше, что это просто насекомое.

Капитан поднял муху за крыло. Муха отвратительно зажужжала и забилась. Пыжас глотнул. И тут же сплюнул.

– Вы хотите, чтобы я произвел вскрытие?

– Чье? – мрачно спросил капитан, считая мухины ноги…Семь, восемь – прав был Аристотель!

– Как – чье? Ее.

– А я думал – его, – кивнул капитан на Матюхина. Тот спал с лица и начал оседать. – Это он занес к нам муху. Я хочу знать, представляет ли она опасность для земной жизни. Если да, то после ужина я взорву корабль. Но только после! Повар вскрыл НЗ… Сегодня на ужин ма-аленькие биточки. Вот такие, – капитан двумя пальцами показал медикологу.

Пыжас сунул муху в карманный экспресс-анализатор. Анализатор загудел. Пыжас посмотрел на осевшего стажера.

– А вы, молодой человек, бегом мыться. В трех водах. – Пыжас посмотрел на капитана. – В шести водах.

Капитан смотрел на стажера в упор и явно что-то прикидывал. Нехороший был у него взгляд, оценивающий.

– Вообще, поживите пока в ванной, – заключил Пыжас, выталкивая Матюхина в дверь.

Стажер исчез.

– Подождем, что скажет техника, – сказал Пыжас. – О, да у нее температура!

– У кого?

– У мухи.

– Что?!

– И гипертония.

Анализатор вдруг раздулся как шарик и взорвался. Черная вьюга закружилась по рубке. Это были мухи. Тысячи, десятки тысяч мух. Их повалило и покатило черной массой, сшибая мебель как кегли. Это было как-то унизительно.

– Что за чертовы шутки, Пыжас?! – орал капитан, размахивая бластером, как фея розой.

– Я тут при чем? – раздраженно огрызался Пыжас. Запутавшись в силовом кабеле, он боролся с ним как сыновья Лаокоона со змеями.

На шум в рубку заглянул жующий, в мохнатой кепке и темных очках, биолог Рудимент Милашкин.

Мухи с радостным воем устремились в раскрытые двери.

Милашкин присел, провожая их взглядом. Глаза его загорелись.

– Мухи! – восторженно шептал он, глядя на черную ленту биомассы, втягивающуюся в коридор. – Какой порядок, какое гомерическое шествие!

Хвост стаи исчез в недрах корабля. В рубке стало светлее. Оставшиеся твари дружно пожирали фикус, каковой фикусом не был, а являлся полномочным наблюдателем планеты Яй-Хо. Наблюдатель ругался по-яй-хойски и отстреливался спорами.

– Идиот! – заорал капитан, выскакивая из завала мебели. В руке его был огурец. Он прицелился им в Милашкина. Удивленно изогнув бровь, Пыжас с профессиональным интересом взглянул на капитана. Капитан покраснел, кашлянул и выбросил огурец. Он поставил обгрызенного наблюдателя в сейф, одернул китель, раздулся как рыба-шар и уставно прорычал по общей связи:

– Всем слушать сюда! Экстренное заседание штаба: Карамора, Сумерецкий, Умора, штурман, бортинженер, Переделкин, хозслужба – в рубку! Срочно! Всем остальным – ждать результатов экспертизы и пройти прививку от космической горячки. Одна нога здесь, другая вон там!

– А что, топтать – это идея, – проговорил Пыжас, охорашиваясь.

– Вот и займитесь, – огрызнулся капитан. – Болтаетесь без дела.

– Болеть надо больше, – спокойно возразил Пыжас. – Шучу.

– А что, капитан, – невнятно спросил биолог Милашкин, орудуя во рту титановой зубочисткой, – топлива еще нет?

Шкворень только поглядел на него.

– Молчу, молчу! – Милашкин отступил за сейф и стал решать логическую задачу: топливо кончилось, но появились мухи. Что делать?

Неожиданно биолог издал невнятное восклицание и, придерживая рукой кепи, невероятно длинными прыжками умчался за стаей мух.

– Мухолов, – процедил капитан презрительно. – Мух, видите ли, он не видел.

Дело в том, что после того, как полвека назад дед Шквореня сводил любимого внука на свою работу в холерные бараки…

Покосившись на Пыжаса, сидящего в кресле и невозмутимо мерившего себе пульс, капитан надел громадные ботинки от скафандра высшей защиты, похожие на недоразвитые бульдозеры, и начал топтать оставшихся мух, платочком смахивая их со стен и столов.

Коридор задрожал – приближался тяжелый топот. Несколько голов на разной высоте – от плинтуса до притолоки – возникли в приоткрытой двери. Это собрался штаб. Штаб остолбенел, не решаясь войти. Тут же поползли сплетни.

Заведя одну руку за спину, изящно взмахивая платочком, капитан кругами двигался по рубке. Что-то с треском лопалось у него под бронированными подошвами.

Штаб переглянулся.

Быстрее всех сориентировался прогрессор Мокасин Карамора. Он проскользнул в каюту. Притоптывая левой в такт капитану, но по причине отсутствия носового платка просто щелкая пальцами на манер кастаньет, он сделал круг и как бы невзначай спросил:

– Капитан, а что случилось? Кто-нибудь умер? Почему вы пляшете качучу?

– Да что ты, Мак! – страшно прошипел от дверей планетолог Эрул Сумерецкий. – Он же танцует русского.

Внезапно рубка наполнилась хриплым ревом и сиплым рычанием, вперемешку с замысловатыми ругательствами, смысл которых сводился к следующему: отчего же вы до сих пор стоите в этих замечательных дверях, горячо ожидаемые гости? Пришедший было в себя автопилот вновь с ужасом погрузился в беспамятство. Тем более, что датчики сообщали, что топлива как не было, так и нет.