Текст книги "«Ваш во имя революции»: Рассказ о Джеке Лондоне"

Автор книги: Сергей Батурин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

14. Мореход-самоучка

Возвратившись на Таити, Лондон с удовлетворением заявил, что на палубе «Снарка» он чувствует себя в большей безопасности, чем на улицах Сан-Франциско. Путешествие на «Снарке» продолжалось. С Таити шхуна отправилась на остров Бора-Бора и затем взяла курс на острова Самоа, далее ее путь лежал к островам Фиджи, Новые Гебриды, Соломоновым островам. На острове Фиджи Джек уволил капитана Уоррена; выяснилось, что он весьма неравнодушен к спиртным напиткам и любит пускать в ход кулаки. Джек решил, что он больше не нуждается в помощи дипломированного морехода и отныне сам будет капитаном.

Он научился сверять хронометр и пользоваться секстантом, узнал, что такое магнитное склонение, девиация компаса и уравнение времени, научился переводить градусы широты в морские мили и определять местоположение судна с помощью хронометра и положения солнца на небе. Он был горд, когда «Снарк» в точном соответствии с его расчетами вышел к острову Футуна из группы Новых Гебридов.

Еще несколько дней путешествия – и «Снарк» в бухте Гуадалканала, острова, входящего в группу Соломоновых островов. Здесь почти все пассажиры шхуны заболели злокачественной лихорадкой, на теле у них появились гнойные язвы. «Достаточно укуса москита, незначительного пореза, самой пустой царапины, чтобы образовался нарыв, словно самый воздух Соломоновых островов пропитан каким-то ядом», – вспоминал потом Джек.

Местные жители неприязненно отнеслись к путешественникам. Белые часто силой увозили туземцев на тяжелые работы в Австралию.

Капитан австралийской яхты «Минота» пригласил Джека и Чармиан совершить путешествие вдоль Соломоновых островов. Яхта наскочила на риф, и в течение нескольких часов ее команде и гостям грозила опасность погибнуть в волнах или попасть в руки враждебно настроенных местных жителей. Но «Минота» была «крепко построена, а это самое важное для судна, которое наскочило на рифы, – писал об этом случае Джек. – Как ее трепало, можно судить по тому, что в первые двадцать четыре часа она оборвала две якорные цепи и восемь толстых канатов». К счастью, подоспела помощь, и яхту сняли с рифа и отвели в безопасное место.

Джек и Чармиан вернулись на «Снарк» и продолжили свое путешествие. Джек так же писал свою тысячу слов – он теперь работал над романом под названием «Приключение» о жизни на плантациях копры на Соломоновых островах. Команда «Снарка» стойко переносила выпавшие на ее долю трудности. Джек мрачно шутил, что когда-нибудь он напишет книгу под названием «Вокруг света на госпитальном судне «Снарк».

В довершение всего у Джека началось какое-то новое заболевание: распухли, как от водянки, руки. «Сжимать ладонь трудно и больно, – писал он. – Тащить канат – совершеннейшая пытка. Ощущение такое, точно руки отморожены. Кроме того, с угрожающей быстротой сходит кожа, а новая, которая вырастает, – твердая и толстая. В моих книгах о такой болезни не упоминается».

Когда в конце апреля 1907 года Лондон начал свое кругосветное путешествие, он и представить себе не мог, какие невзгоды, лишения и неудачи ожидают его впереди. И вот теперь, полтора года спустя, за тысячи и тысячи миль от Окленда, Лондон думал, что же делать дальше. Он не скупился на расходы, не пугался неведомого. Он изучил кораблевождение, боролся с морской стихией, стал неплохим лекарем, его оптимизм и воля цементировали любую трещину в отношениях между членами команды. Ни удары судьбы, ни превратности морской стихии не могли сломить его духа, его твердого намерения довести начатое путешествие до конца.

Полная луна отчетливо освещала «Снарк», да он и без луны, в кромешной тьме легко бы на ощупь нашел здесь все необходимое. На ощупь… Но руки отказывались повиноваться ему, малейшее прикосновение вызывало нестерпимую боль. Тропическая лихорадка методично вытряхивала из него последние силы. Как ни горько, но приходилось признать: «Снарк» родился под несчастной звездой, надо прекратить путешествие.

Через несколько дней он с Чармиан и члены команды «Снарка» были на борту парохода «Накомба», идущего в Сидней. Всего двенадцать суток длилось плавание от Соломоновых островов до Австралии, но Джеку они показались вечностью: его состояние ухудшалось. В Сиднее Лондона сразу же поместили в больницу. Местные специалисты беспомощно разводили руками: подобные симптомы не были описаны в медицинской литературе.

Пять долгих недель провел Джек в больнице и выписался без малейшего улучшения – больной, измученный, тяготившийся бездельем. Врачи сходились на одном: заболевание не заразного характера, не исключено, что оно вызвано нервным истощением. Надо положиться на время.

Джек стал раздражительным, нетерпимым и в марте твердо решил возвратиться в Калифорнию. «Южные моря не желают нашего присутствия, – с горечью говорил он. – Мое место – в Калифорнии. Только там я снова смогу писать. А ведь это – главное дело моей жизни».

Все же в Сиднее он превозмог себя и написал статью, в которой сравнивал формы и методы забастовочной борьбы в Австралии с борьбой рабочих в США, и опубликовал ее в газете «Аустрелиан стар» («Звезда Австралии») 14 января 1909 года.

«По любому вопросу, вызывающему всеобщий интерес, Лондон имеет свое твердое мнение, – писал корреспондент сиднейской газеты «Лоунхен» («Одиночка»). – И он не только готов объяснить, чем это вызвано, но и жаждет доказать свою правоту и ниспровергнуть мнение всех остальных».

Чармиан не хотелось расставаться со «Снарком», однако Джек был непреклонен. Доставленную в Сидней шхуну продали с молотка за три тысячи долларов. Лондон с женой на пассажирском пароходе отправились в обратный путь.

Еще на пароходе, по пути из Сиднея в Эквадор, где они с Чармиан сделали остановку, здоровье Джека стало понемногу улучшаться. Из Эквадора они отправились пароходом через Панамский канал в Новый Орлеан, а затем поездом в Сан-Франциско. 23 июля 1909 года, ровно через два года и три месяца, Джек вступил на платформу сан-францисского вокзала. Его обступили репортеры, но Джек бросил лишь одну фразу: «Я невыносимо устал и вернулся домой с мечтой о хорошем отдыхе».

И вот наконец-то Джек снова на своем ранчо. Здоровье его быстро пошло на поправку, но о настоящем отдыхе не могло быть и речи: финансовые дела были запущены, в редакциях скопилось несколько его скороспелых материалов, на банковском счету не было ни доллара.

Джек отозвал из журналов все свои рукописи. Впервые за многие годы несколько месяцев подряд его имя не появлялось в печати.

Когда Лондон случайно узнал, что его состояние – результат воздействия ультрафиолетовых лучей тропического солнца, что дело не в нервах, радости его не было предела. Он снова обрел обычную уверенность, на лице заиграла улыбка, он уже без страха садился за письменный стол и работал, работал по шестнадцать – восемнадцать часов в сутки. Чармиан бдительно оберегала его уединение. Джек торопился закончить роман «Приключение», делал наброски нового, который получит название «Время-не-ждет», писал рассказы о Южных морях.

15. Индивидуалист по имени Мартин Иден

Еще в те дни, когда Джек Лондон мужественно сопротивлялся недугам, журнал «Пасифик мансли» («Тихоокеанский ежемесячник») начал публикацию его нового романа «Мартин Иден». Было это в сентябре 1908 года. Через год у «Макмиллана» вышло книжное издание. Роман был написан Лондоном во время путешествия на «Снарке». Первое упоминание о нем содержится в письме сестре Элизе от 25 ноября 1907 года. Спустя некоторое время Лондон сообщает своему издателю, что роман будет называться «Успех». Еще через месяц – 17 февраля – он пишет Клаудсли Джонсу: «Только что завершил роман… который является атакой на буржуазию и на все, за что она выступает. Он никак не прибавит мне друзей».

История возвышения и гибели Мартина Идена – талантливого рабочего парня – написана легко и непринужденно, она с первых же страниц покоряет читателя. С того момента, когда мы знакомимся с рослым, робеющим в непривычной для него обстановке богатого дома простым моряком Мартином, и до той минуты, когда известный писатель господин Иден кидается в море, автор не отпускает наше внимание, заставляя следить за всеми перипетиями сюжета.

Писатель знакомит нас с героем в важный момент его жизни – Мартина вводят в респектабельное семейство Морзов и знакомят с их дочерью Руфью. В личном плане это положит начало длительному увлечению Мартина девушкой из «приличной» семьи. В плане общественном – знакомство с Морзами, с их типично буржуазной моралью и узкими интересами раскроет ему глаза на господствующие в их мире предрассудки, предвзятость, пошлость.

И в дальнейшем действие романа протекает в этих двух взаимопроникающих планах: личном – любовь Мартина к Руфи и их отношения и общественно-социальном – борьба Мартина за место в буржуазном обществе, за то, чтобы это общество признало его талант писателя.

Мартин с первой же встречи влюбляется в Руфь, она сразу становится для него олицетворением того, для чего «стоит жить, чего стоит добиваться, из-за чего стоит бороться и ради чего стоит умереть… Она окрылила его воображение, и огромные яркие полотна возникали перед ним, и на них роились таинственные, романтические образы, сцены любви и героических подвигов во имя женщины – бледной женщины, золотого цветка. И сквозь эти зыбкие, трепетные видения, как чудесный мираж, он видел живую женщину, говорившую ему об искусстве и литературе».

Отношения Мартина с Руфью поначалу развивались, казалось бы, благоприятно: она охотно встречалась с ним, благосклонно принимала его ухаживания, отвечала ему взаимностью. Но Руфь не понимала своего возлюбленного, не могла взять в толк, чего же он хочет. Ей было невдомек, какая глубокая натура скрыта в этом неуклюжем рабочем парне. Не понимая устремлений Мартина, она даже хочет заняться его перевоспитанием, «перекроить его по образцу людей ее круга».

У Мартина же совсем другая мечта: «Он будет писать. Он будет одним из тех людей, чьими глазами мир видит, чьими ушами слышит, чьим сердцем чувствует». Он думает, что именно этот путь приведет его к обладанию любимой девушкой. Так намечается развитие взаимоисключающих друг друга характеров, которое в конце концов приведет героев к разрыву и к финальной трагедии.

Конечно, писатель мог сделать и иначе – соединить героев в счастливом браке. Выйди Руфь замуж за Мартина, читатели получили бы еще одну слащавую историйку со счастливым концом, тем самым обязательным счастливым концом, который загубил так много отличных произведений американской прозы, но который не имел ничего общего с подлинной жизнью. Знание движущих пружин буржуазного мира, собственный жизненный опыт заставляли писателя показать совершенно иной ход развития событий. Конфликт между героями перерастает рамки личных отношений и становится отражением сложившихся в капиталистическом мире общественных отношений и нравственно-психологических коллизий.

Руфь не осмеливается пойти наперекор родителям и порывает с Мартином. Выморочная буржуазная мораль узкого мирка Морзов оказывается сильнее возвышающего чувства любви – вот в чем общественное значение разрыва Руфи с Мартином. Писатель тонко показывает: причина упорства старших Морзов даже не в том, что Мартин – простой моряк, а Руфь – дочь претендующих на интеллигентность респектабельных буржуа, причина в другом: Мартина невозможно перекроить по образцу Морзов, он не намерен бросить свои «никому не нужные писания» и поступить на службу. Морзы и подобные им не терпят самобытности и самостоятельности Мартина, не могут допустить, чтобы он пошел своей дорогой.

Потеряв возлюбленную, Мартин не опустил руки, не впал в уныние, он был «прирожденным борцом, смелым и выносливым», продолжал бороться «во мраке, без света, без поощрения». Он становится модным писателем. Теперь-то родители Руфи сами толкают дочь в его объятия. Но Мартин за эти годы познал всю фальшь буржуазного общества, не верит Руфи, и случай позволяет ему убедиться в том, что он, к сожалению, прав: Руфью движет не любовь, а неудержимое стремление погреться в лучах его славы.

Мечущаяся душа талантливого писателя не может найти успокоения. Он, как и его друг – поэт Бриссенден, «хотел взлететь в заоблачную высь, а свалился в зловонное болото» окружающей действительности. Мартину иногда даже кажется, что выход есть – вернуться к своей прежней жизни: «…он тоскует о кубрике и кочегарке, как о потерянном рае». Но время нельзя повернуть вспять. Старый его рай безвозвратно утрачен, а нового он не нашел, несмотря на свалившиеся на него богатство и славу. Он заказывает билет на пароход «Марипоза», идущий на Таити. Где-то на любимом им океанском просторе Мартин кончает все счеты с жизнью.

Что же, собственно, привело Мартина Идена – человека и писателя – к гибели? В чем глубинный смысл романа? Почему Мартин борется изо всех сил, чтобы выкарабкаться наверх, а достигнув желаемого, став преуспевающим писателем, не находит ни сил, ни желания наслаждаться роскошью и славой? Ответ не прост, как и не проста сама жизнь. Многие так и не сумели понять, что же хотел сказать своим произведением писатель, какой урок следовало извлечь из горькой судьбы американца по имени Мартин Иден.

Ни у кого никогда не вызывало сомнения то обстоятельство, что роман «Мартин Иден» – в большой степени автобиографичен: герой почти повторяет жизненный путь автора. Но основное достоинство произведения – не в автобиографичности, а в типичности воссоздаваемой жизненной истории, в показе типических героев в типических обстоятельствах. Роман читают не только и не столько из-за интереса к личности автора, не потому, что за образом Мартина угадывается Лондон, а Руфь списана с Мейбл Эпплгарт, а потому, прежде всего, что это книга о судьбе одаренного человека из народа в социальных условиях общества, в котором властвует чистоган.

Мартин Иден – талантливый писатель, но с таким же успехом он мог бы быть музыкантом или художником, архитектором или скульптором. Природа таланта роли здесь не играет, важно, как проявляется этот талант в данных общественных условиях.

В этом смысле путь писателя Мартина Идена к известности, история его утверждения и гибели типичны для капиталистической действительности. Опыт американской литературы дает достаточное количество ярких примеров растраченных и загубленных талантов. Не говоря уже о литературной судьбе самого Д. Лондона, достаточно вспомнить биографию такого признанного мастера слова, как Скотт Фитцджеральд, и ряд других, чтобы убедиться в том, что литературная и жизненная судьба Мартина Идена – отражение типичных обстоятельств жизни многих известных американских писателей. Как и Мартин Иден, они пробивались к литературному признанию в одиночку, через тернии недоброжелательства и непонимания. «Железная хватка традиций и условностей» официозной Америки, по меткому выражению Т. Драйзера, сжимала горло любого самобытного художника.

«…Писатель в Америке, даже обладая самобытным и свежим даром, как правило, постепенно опускается и теряет вскоре всякую оригинальность, – с горечью констатировал Ван Вик Брукс. – Загубленная, исковерканная, направленная по ложному пути писательская карьера становится у нас правилом». Конечно, Мартин Иден, взявшись за перо и вступив на тернистый путь писателя в стране, где положение человека определяется только размером его банковского счета, не подозревал о том, что «Америка – наименее пригодное на земле место для процветания искусств и писательского вдохновения».

Физическая энергия и недюжинный талант возносят Мартина на литературный Олимп. Но в ходе борьбы за счастье Мартин растерял главное – чувство цели, уверенности в себе, ощущение того, что ты и твой труд необходимы людям. Душевная ограниченность и интеллектуальное убожество самодовольных буржуа потрясли его. Люди его собственного круга тоже стали казаться ему «тупыми, скучными, скотоподобными». Жизнь утратила смысл, превратилась в невыразимое мучение. Не видя никакого просвета впереди и не в силах повернуть обратно, лишенный общественных интересов, запутавшийся в себе, в индивидуалистических представлениях, Мартин уходит из жизни.

Известный норвежский писатель Генрик Ибсен советовал начинающим литераторам вырабатывать в себе качества эгоиста, ибо только это могло удержать их на поверхности капиталистического общества. «Прежде всего я желаю вам выработать в себе все качества эгоиста – настоящего, стопроцентного эгоиста, для которого не существует ничего, кроме своих личных притязаний», – писал Ибсен.

Мартин Иден не стал эгоистом, но его индивидуализм, его отрыв от простых людей, его одиночество в вакууме тщеты и бессодержательности американской действительности толкнули его на роковой шаг в тот момент, когда он, казалось бы, достиг полного успеха. И не случайно американский критик М. Гайсмар назвал роман Лондона «трагической национальной историей успеха».

В чем же заключается трагизм успеха Идена и в чем национальная, типично американская сущность этого успеха?

«На какие только ухищрения не приходится пускаться художнику в нашей стране для того, чтобы получить право на творческое самовыражение», – отмечал хорошо знавший реальную американскую действительность Ван Вик Брукс. Подчинение интеллектуальной жизни миру чистогана стало законом в Америке, где так называемое общество не только не приходит на помощь начинающему талантливому художнику, но всячески пытается столкнуть его с избранного им пути на так хорошо понятную этому обществу проторенную дорогу бизнеса и коммерции.

И трагизм судьбы Мартина Идена, человека и писателя, состоит в том, что он вынужден бороться за право заниматься делом своей жизни в одиночку, безо всякой помощи как со стороны своих близких, так и со стороны общества, в котором он живет. Наоборот, все близкие ему люди всячески убеждают его отказаться от своей мечты, смириться, стать скромным служащим. Мартин твердо стоит на своем и в результате теряет возлюбленную, ближайшие родственники отказываются от него, близкие знакомые разрывают отношения. На пути к успеху он ни у кого не находит не только поддержки, но и простого сочувствия.

Но как быстро все меняется после того, как он добивается-таки успеха. Голодный, без гроша в кармане, что-то там пописывающий добрый малый, Мартин Иден никому не нужен, но все почитают за честь пригласить к обеду господина Идена, преуспевающего писателя. С душевной горечью и болью Мартин отдает себе отчет в том, что его приглашают «не ради настоящих его заслуг, а ради того, что было в сущности только их отражением».

«Отражением… его заслуг» для буржуазной публики был прежде всего размер его банковского счета. Деньги в конечном счете определяли – и до сих пор определяют! – успех в американском обществе. Американский обыватель хорошо знает, что занятия настоящей литературой в Америке не приносят богатства. Один из американских философов-прагматистов Р. В. Чэмберс отмечал в этой связи: «Писатели не в чести у деловых людей, поскольку всем известно, что литература – это счастливая находка для всех тех, кто не приспособлен к настоящему труду». Мартин Иден прекрасно понимает, что его личный успех определяется не подлинными достоинствами его произведений, а их способностью приносить высокие доходы. Это финансовое выражение успеха является типично американским явлением, и именно оно определяет национальную сущность американской трагедии Мартина Идена.

Безысходность судьбы Идена-писателя в том и заключается, что на собственном горьком опыте он убеждается в стремлении современного буржуазного общества всячески подавлять свободу творческого труда, право писателя на самовыражение.

Польстившись «богиней-сукой по имени Успех», если воспользоваться известным выражением современного американского писателя Теннеси Уильямса, Мартин оторвался от людей труда, от корней, от почвы, на которой выросло его дарование. Ослепленный призрачным, обманным сиянием славы и богатства, страстно добиваясь успеха как единственного средства самоутверждения в буржуазном мире, Мартин теряет ориентиры. Ему удается вскарабкаться на вершину, но, оглядевшись, он обнаруживает, что оказался в пустоте, окруженный надутыми пустышками-обывателями.

Успех – не только беда, но и вина Мартина Идена. Талантливый писатель не сумел разглядеть призрачности ценностей буржуазного общества, не понял, что за успех надо расплачиваться слишком дорогой ценой – потерей собственной самобытности и независимости. В этом смысле судьба Мартина Идена – это еще одна американская трагедия, трагедия художника и человека. «Американская мечта» оборачивается «американской трагедией».

Даже такие корифеи всемирной литературы, как, например, Марк Твен, вынуждены были идти «на компромисс ради того, чтобы пробиться в ряды всеми признанных писателей и отвоевать себе место под солнцем. И если даже личности подобного калибра были не в состоянии отстоять свою независимость, то чего можно ожидать от рядовых служителей искусства?».

В этом свидетельстве одного из видных американских литературоведов заключается ключ к ответу на вопрос о причинах американской трагедии Мартина Идена. Буржуазное общество Соединенных Штатов Америки, в котором «плохо развито» чувство уважения к художественному творчеству и которое не способно да и не желает понимать искания подлинного художника, хотя и готово осыпать золотым дождем модного автора, предоставило самобытному и независимому литератору Мартину Идену лишь один-единственный выход из заколдованного круга зависимости от денежного мешка – добровольный уход из жизни. «Когда жизнь стала мучительной и невыносимой, как просто избавиться от нее, забывшись в вечном сне». И Мартин Иден забывается в вечном сне, бросившись в пучину океана.

Кажущаяся простота этого рокового шага писателя, обыденность, с которой производит все расчеты с жизнью полный творческих сил художник, – это тоже неотъемлемая часть «трагической национальной истории успеха» человека искусства в Соединенных Штатах Америки, неотъемлемая часть «американской трагедии». Физический уход из жизни Мартина Идена уберег его от необходимости писать на потребу интеллигентствующих буржуазных обывателей. А сколько известно не менее печальных случаев, когда талантливые американские писатели физически продолжали жить, но духовно умирали, поставив свое перо на службу миру бизнеса и чистогана, погрязнув в болоте тщеты и бессодержательности американской действительности.

Пагубное влияние американского общества на развитие литературы и искусства вызывало серьезную тревогу у мыслящих американцев. Известный американский критик и публицист первой половины XX века Генри Менкен предлагал даже создать в стране некую аристократическую прослойку, которая явилась бы своеобразным «санитарным кордоном», предохраняющим людей искусства от толпы филистеров и обывателей. Конечно, дело здесь не столько в умонастроениях толпы, сколько в известных закономерностях развития капиталистического общества. Ибо именно капиталистическая мораль определяет в буржуазном мире границы дозволенного для литературы и искусства.

Новый роман Лондона сразу же определил глубокие разногласия между читателями и критиками. Нарисованная Лондоном картина буржуазного общества казалась многим критикам нереальной и неправдоподобной. Они утверждали, что автор «просто плавал», когда пытался «описывать обычное общество, которое по-разному характеризуют, как приличное, респектабельное, культурное, хорошее или же, по его словам, буржуазное». Рецензент журнала «Букмен» утверждал, что новый роман Лондона – всего лишь результат «печальной фазы» душевного состояния писателя, продукт его «смятенного» ума.

Но читатели покупали книгу и писали автору благодарственные письма. Отвечая на одно из таких читательских писем, Лондон писал: «Я не могу выразить, как меня обрадовало ваше письмо, в котором вы хвалите «Мартина Идена». Я и сам уверен, что роман этот стоит значительно выше других моих популярных книг, но похоже, что никто не разделяет это мое мнение. Критики, за весьма редкими исключениями, не принимают роман и всячески поносят его».

Пожалуй, лишь в одном сходились все: Мартин Иден бросает вызов устоям общества. В этой связи нельзя пройти мимо фигуры Рэсса Бриссендена, больного, непризнанного поэта, стремившегося приобщить Идена к социализму.

«Мне бы очень хотелось, чтобы вы стали социалистом, прежде чем я умру. Это придаст смысл вашей жизни и спасет в час разочарования, который несомненно наступит», – убеждал Мартина Бриссенден. Мартин же упрямо отстаивал свое кредо индивидуалиста, свою веру в теорию Спенсера – выживают сильнейшие.

Смертельно больной Бриссенден выстрелом в голову кончает с собой, как раз перед тем, как его поэму принимают к печати. Публикация поэмы вызвала насмешки и нападки на ее автора. Мартин наблюдал за тем, как мелкие душонки затеяли возню вокруг погибшего поэта, «и не скрежетал зубами от ярости. Ему было лишь невыносимо грустно. После того как рухнул его мир, увенчанный любовью, крушение веры в печать и публику уже не казалось катастрофой».

Образ Бриссендена в известной степени противостоит образу Идена и в то же время дополняет его, оттеняя в нем именно те качества, которые отсутствуют у самого Бриссендена. Поэт Бриссенден не стремится к публикации своих стихов, в то время как Мартин живет лишь мыслью о том дне, когда его детища попадут на страницы журналов. Образу Бриссендена в романе отведено всего несколько страниц. Он впервые неожиданно появляется у Морзов, несколько раз встречается с Мартином и затем уходит из жизни и из романа так же неожиданно, как и появился в нем. Однако его влияние на умонастроение Мартина, особенно в конце книги, велико. История с публикацией поэмы Бриссендена, которую Мартин отправил в журнал без согласия поэта, производит на Идена оглушающее впечатление. Он, словно при вспышке молнии, видит подлинную цену буржуазного признания. Поэт для буржуазии – всего лишь шут, призванный развлекать ее и легонько щекотать нервы.

«Хорошо, что ты умер, бедный Брис!» – подумал Мартин, уронив журнал на пол». С этого момента мысль о добровольном уходе из жизни навязчиво возвращается к «больному душой» Мартину Идену. Слова Бриссендена о том, что только социализм сможет спасти его в час разочарования, обретают свой пророческий и трагический смысл.

Больше всего возмущало Лондона нежелание критиков понять основную направленность романа – обличение индивидуализма. Как это ни странно, но многие американские критики восприняли роман как панегирик индивидуализму, как стремление писателя возродить культ «сверхчеловека» пусть даже на этот раз и в рабочей одежде. При этом вспоминали другой образ, созданный писателем, – образ Волка Ларсена, хотя его индивидуализм проявляется совершенно по-иному. На одном экземпляре романа сохранилась запись, сделанная Лондоном в апреле 1910 года: «Это – книга, которую не поняло большинство критиков. Написанная как обвинение индивидуализма, она была истолкована как обвинение социализма… Да будь Мартин Иден социалистом, он бы не погиб».

Лондон неоднократно вынужден был возвращаться к толкованию романа, и особенно образа Мартина Идена, ибо дело дошло до того, что даже с церковных амвонов священники провозглашали, что Иден потерпел поражение из-за неверия в бога. Отвечая в открытом письме одному такому «спасителю душ», Джек Лондон писал:

«…Мартин Иден не был социалистом… Будучи индивидуалистом, не имея ни малейшего представления о нуждах других людей, о нуждах человечества в целом, Мартин Иден жил только для себя, боролся лишь ради себя и, если угодно, и умер-то из-за самого себя. Он дрался за право войти в буржуазные круги, где надеялся найти утонченность, культуру, изящную жизнь и высокие помыслы. Он пробился в эти круги и был потрясен колоссальной отталкивающей посредственностью буржуазии. Он боролся ради женщины, которую любил и поэтому – идеализировал. Он понял, что любовь обманула его ожидания, изменила ему; оказалось, что он больше любит созданный им идеал, чем самую женщину. Таковы были ценности, ради которых, он думал, стоило жить и бороться. Когда же они не оправдали ожиданий, ему – ярому индивидуалисту, не знакомому с нуждами человечества, – не оставалось ничего другого, ради чего стоило жить и бороться. И он ушел из жизни…»