Текст книги "«Ваш во имя революции»: Рассказ о Джеке Лондоне"

Автор книги: Сергей Батурин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

12. Вызов океанской стихии

Между тем в жизни Лондона происходили важные изменения. Одни – как переселение из города на ранчо или женитьба на Чармиан – были на виду у всех и вызывали множество толков и пересудов как у его знакомых, так и в среде падких на сенсацию журналистов «желтой» прессы. Другие перемены были не настолько заметны или, во всяком случае, не привлекали такого внимания. Но они тем не менее играли большую роль в его судьбе. Ряд старых друзей не одобряли его хозяйственных увлечений, не одобряли разрыва с Бэсс, осуждали Чармиан. Постепенно они отходили от него.

С ростом известности и славы Джека все уже становился и круг друзей-социалистов, которые раньше довольно запросто встречались с ним. Да и сам Джек не стремился поддерживать настоящие отношения даже с теми из них, кого он хорошо знал многие годы. В Сан-Франциско жил и работал Джон Спид, с которым столкнула его судьба в рядах «армии Келли». Джек с большим уважением относился к нему, считая его настоящим бескомпромиссным борцом за дело пролетариата. Но встречались они редко. Так было и с рядом других товарищей-социалистов.

Преуспевающий писатель, владелец обширного ранчо, человек, тратящий на свои прихоти десятки тысяч долларов, – не совсем отвечал представлениям многих его старых товарищей о том, каким должен быть настоящий социалист. Каким образом социалистические воззрения этого увлекающегося, но всегда искреннего человека уживались с буржуазным стремлением к богатству и успеху? Частично ответила на этот вопрос Анна Струнская, которая писала через несколько лет после смерти Лондона:

«Нашу дружбу точнее всего можно охарактеризовать одним словом – борьба. Я постоянно изо всех сил стремилась расшевелить в его душе те чувства, которые, как я была уверена, естественно жили в нем с рождения. Я искала в нем демократа-социалиста, революционера, идеалиста-романтика и даже моралиста. Взывала к Поэту с большой буквы. Познание его индивидуальности напоминало восхождение на горные вершины, но раскинувшиеся между ними долины беспокоили меня. Мне казалось, что они были чужды тому поистине крупному и незаурядному характеру, каким он был или мог бы стать, если бы поднапряг свои силы и волю. Он действительно был социалистом, но он хотел нанести поражение капитализму в его собственной капиталистической игре. Преуспеть, как он считал, означало бы сослужить службу делу социализма. Показать им! Показать, что социалисты не какие-то изгои и неудачники, – значит, добиться пропагандистского успеха, так думал он. И он преуспел: стал чем-то вроде Наполеона пера. Это его стремление, еще в те дни, когда он лишь мечтал об этом, вызывало во мне протест… Он позволял себе руководствоваться идеями и принципами, которые были недостойными его, думала я. Они унижали его и постепенно пожирали его силу и низводили на нет его незаурядный талант».

Что и говорить: Лондон во многом был и оставался сыном своей страны и своего времени. И его пленила – не могла не пленить – «американская мечта», неотъемлемой частью которой было желание разбогатеть, сделаться человеком в том смысле, в каком это понятие определяют апологеты капитализма. Слагаемыми «американской мечты» были и вера в свои собственные силы, так ярко проявлявшаяся с детства в характере Джека, и вера в особую миссию фермеров, в которых еще Джефферсон видел единственный оплот «чистой демократии». Утопичность этой веры в свое время подчеркивал В. И. Ленин. Но эта утопичность не мешала миллионам американских фермеров мечтать о богатстве, добытом собственным трудом на собственной земле. Эта же вера являлась той питательной средой, которая поддерживала исконную неприязнь американских фермеров к вашингтонским политиканам и чикагским толстосумам.

И, создавая у себя на ранчо образцовое, организованное по последнему слову науки хозяйство, Лондон стремился противопоставить себя и свое личное дело натиску огромных безликих корпораций, которые именно в эти годы пытались подчинить своему диктату всю страну. В пользу такого предположения говорит и приведенное свидетельство Анны Струнской о неудержимом желании Джека «нанести поражение капитализму в его собственной капиталистической игре».

Само собой постепенно получилось так, что окружение Джека теперь мало чем отличалось от окружения любого другого модного буржуазного писателя. Немалую роль тут сыграла тетка Чармиан – Нинетта Эймс, женщина властная и предприимчивая. Ей понадобилось совсем немного времени, чтобы взять в руки все домашние дела в доме Лондонов и даже стать личным секретарем писателя. Джек поначалу сопротивлялся такому повороту событий, но житейская рутина захлестывала его. Было еще одно немаловажное обстоятельство.

Джек давно лелеял мечту – отправиться в кругосветное путешествие на собственной яхте. Конечно, можно было купить готовую яхту, но Джек непременно хотел путешествовать на яхте, построенной по его собственным чертежам. Всячески поддерживал в нем эту идею муж Нинетты Эймс – Роско, шестидесятилетний яхтсмен, готовый очертя голову кинуться в какое-нибудь приключение. Джек поручил Роско построить яхту «Снарк» в одном из доков Сан-Франциско. Тот горячо взялся за дело, но, как оказалось, у него не было ни деловой хватки, ни инженерных знаний. К тому же он слишком буквально воспринял наставление Джека: «Денег не жалеть. Все на «Снарке» должно быть самого высшего качества».

Деньги буквально летели на ветер. Яхта обошлась в 30 тысяч долларов, а не в семь, как предполагалось по смете. Но уже ничто не могло остановить Джека: им овладело неистовое желание идти до конца.

«Вот море, ветер и волны! – напишет он впоследствии об этих днях в «Путешествии на «Снарке». – Вот моря, ветры и волны, всего мира. Вот она, самая жестокая, свирепая среда. Приспособиться к ней трудно, но приспособиться к ней – какое наслаждение для трепещущего комочка тщеславия, именуемого «я»!»

Помимо любви к морской стихии, желания увидеть незнакомые экзотические страны, Лондоном двигало стремление уйти от повседневных забот. Он всячески торопился с постройкой «Снарка», но яхта «так долго строилась, что начала разваливаться и изнашиваться, и это изнашивание шло скорее, чем могла идти починка». «Снарк» стал предметом язвительных шуток. Друзья Джека заключали пари на предмет того, какая же судьба уготовлена этой злосчастной посудине.

Разъяренный Джек решил отправиться на Гавайские острова и завершить постройку шхуны там. Шхуну спустили на воду, и она тут же дала течь. При вводе в док для ремонта «Снарк» был зажат двумя баржами, и ему изрядно помяло борта. В доке корма шхуны завязла в иле. Когда ее начали вытаскивать, то семидесятисильный двигатель «отделился от треснувшего под ним основания, подпрыгнул вверх и, сокрушая все болты и крепления, завалился набок». Было от чего прийти в отчаяние даже такому оптимисту, как Джек!

Но вот, наконец, настал долгожданный момент, когда шхуна закачалась на воде у Оклендской пристани. Погружено снаряжение, на берегу собралась толпа, которую составляли, как писал Джек, «все наши знакомые, все знакомые наших знакомых и все те, кто утверждал, будто они наши знакомые, да к тому же еще кое-какие знакомые тех, кто был знаком со знакомыми одного из членов нашей команды». Газетные репортеры лихорадочно строчили в своих блокнотах, фотографы приготовились запечатлеть тот торжественный момент, когда отдадут концы. Все, казалось, было готово к отплытию, когда на борт шхуны поднялся человек, представившийся судебным исполнителем. Через несколько минут собравшиеся увидели прикрепленную к мачте «Снарка» официальную бумагу, из которой явствовало, что на шхуну наложен арест за неуплату ее владельцем долгов. Джек бросился на поиски кредитора или его адвоката. Попытки разыскать их оказались тщетными: была суббота, и они уехали из города. Понедельник ушел на утряску судебных претензий, и наконец-то во вторник, 23 апреля 1907 года «Снарк» отвалил от Оклендской пристани. Не успела шхуна миновать знаменитые Золотые Ворота, как «непостижимое и чудовищное опять высунуло свою отвратительную морду». Погруженные на борт запасы продуктов оказались испорченными и непригодными к еде; перегородки протекали; текли и баки с запасом горючего; металлические части такелажа лопались, шарнирные соединения управления парусами выходили из строя одно за другим; шхуна плохо слушалась руля…

Через двадцать семь дней «Снарк» достиг острова Оаху, входящего в группу Гавайских островов. Все эти дни Джек упорно трудился: управлялся с парусами, стоял, наравне со всеми, на вахте и ежедневно, устроившись на крышке переднего люка, писал свою неизменную тысячу слов. Для Джека и Чармиан путешествие было тяжелым, так как почти вся команда шхуны, включая и ее капитана Роско Эймса, оказалась неприспособленной к длительному океанскому плаванию: матрос и повар страдали от морской болезни, а капитан не знал, как рассчитать курс. Джеку пришлось в срочном порядке постичь эту хитрую науку, а Чармиан освоила обязанности матроса.

Пребывание Лондонов на Гавайских островах затянулось. Шхуну долго ремонтировали и приводили в порядок, пришлось также сменить капитана и двух других членов команды. Лондон не хотел терять времени: он осматривал острова, знакомился с обычаями местных жителей, неделю прожил в колонии прокаженных. И конечно же, писал очерки и рассказы, а также продолжал работать над новым романом, который начал во время путешествия. У него было отличное настроение, несмотря на все неурядицы, и работа спорилась.

«Снарк» покинул Гавайские острова 7 октября 1907 года. Капитаном шхуны теперь был не любитель-яхтсмен, а дипломированный мореход Уоррен, охотно сменивший камеру каторжной тюрьмы, где он находился по обвинению в убийстве, на палубу шхуны, принадлежащей модному писателю. Из тюрьмы его освободили по ходатайству Лондона. Были теперь на шхуне и профессиональный матрос, и квалифицированный кок.

Путь «Снарка» лежал на Маркизские острова. Джек сам выбрал этот курс и теперь, на свободе, начал изучать инструкции вождения парусных судов в южных широтах Тихого океана. К своему великому изумлению, он узнал, что до сих пор ни одно парусное судно не проходило по задуманному им маршруту: считалось, что из-за экваториальных течений и юго-восточных пассатов парусник с Гавайских островов вообще не может достигнуть Маркизских островов. Джека это только раззадорило.

«Невозможное не остановит «Снарка», – заявил он команде, и шхуна продолжала путь по пустынным просторам океана. Прошло долгих шестьдесят дней – шестьдесят дней тяжелого труда и борьбы со стихией, – прежде чем «Снарк» достиг острова Нунухива (Маркизские острова).

«С берега доносилось блеяние диких коз, и воздух был душен от аромата цветов. Переход был закончен. В шестьдесят дней мы проделали этот путь от одной земли к другой через пустынный океан, на горизонте которого никогда не встают паруса встречных кораблей».

На суше путешественники долго не могли привыкнуть к тому, что под ногами у них неподвижная твердая земля, а не шаткая палуба шхуны. Они сняли комнаты в том самом доме, в котором часто проводил вечера Роберт Льюис Стивенсон в дни своего пребывания на Маркизских островах. На следующий же день они отправились осматривать долину, описанную Мелвиллом в его повести «Тайпи». Во время путешествия Джек читал вслух эту повесть своим спутникам. Все жаждали поскорее увидеть тайпийцев, отличавшихся, по свидетельству Мелвилла, «изумительной физической силой и красотой».

Увы, путешественников ждало разочарование: «Вся эта мощь и красота безвозвратно исчезли, и долина Тайпи превратилась в прибежище горстки жалких созданий, пожираемых проказой, слоновой болезнью и туберкулезом. Жизнь а этом изумительном саду зачахла и исчезла». Такова была цена, которую заплатили местные жители за вторжение колонизаторов. Джек Лондон описал свои впечатления от посещения долины в очерке, который он также назвал «Тайпи».

После двенадцатидневного пребывания на Маркизских островах «Снарк» отбыл на Таити, где Лондонов ожидала почта. Из газет Джек узнал, что «Снарк» давно уже считают погибшим. Сан-францисские моряки объясняли газетным репортерам, что другого нечего было и ждать. «Снарк» плохо спланирован и плохо оснащен. В статьях выражалось сожаление по поводу гибели многообещающего даровитого писателя.

Джек мог бы вволю посмеяться над досужими вымыслами, если бы не узнал из писем, что его финансовые дела совершенно расстроены. Он невольно вспомнил утверждение одного из своих добрых знакомых: «Хозяин в отлучке – дела в беспорядке».

Лондон оставляет яхту на попечение команды, а сам с Чармиан отправляется ближайшим пароходом обратно в Калифорнию. Журналисты и его знакомые не могли оправиться от изумления, узнав, что он прибыл в город на борту пришедшего с Таити парохода «Марипоза».

Чтобы положить конец слухам, Лондон объявил, что он пробудет в Сан-Франциско всего лишь восемь дней и вернется на Таити на той же «Марипозе» 3 февраля 1908 года, чтобы продолжить свое путешествие на «Снарке». Друзья пытались отговорить его, но тщетно. Он пылко уверял их в том, что время, проведенное на «Снарке», – самые счастливые дни его жизни.

Заказав билеты на обратный путь, Лондон с головой погрузился в многочисленные хозяйственные и финансовые хлопоты. Приняв газетные сообщения о его гибели за чистую монету, банки прекратили оплату по его чекам, поставили под сомнение право его матери выкупить по закладной построенный сыном для нее дом и даже объявили о его неплатежеспособности. К тому же оставленная им управляющей хозяйством Нинетта Эймс, похоже, больше заботилась о своих собственных интересах, чем об интересах Джека. Лишь месяц назад, в декабре, на его счета поступило от издателей больше шести тысяч долларов, а уже в январе 1908 года вся его наличность в банках составляла всего лишь шестьдесят шесть долларов, и ни центом больше. Деньги текли как вода, а каждый день приносил все новые счета, требующие оплаты.

К счастью, в запасе у Лондона были не только его обычная энергия и неистощимый оптимизм, но и почти законченный роман, несколько готовых очерков и рассказов. У «Макмиллана» вот-вот должен был выйти в свет роман «Железная пята». Лондон находился в зените своей писательской славы, книги его покупались нарасхват, журналы наперебой предлагали свои страницы для публикации его новых произведений. В этих условиях Джек действительно уладил свои дела за восемь дней и отбыл на Таити.

13. Железная пята капитала

Путешествие в комфортабельной каюте «Марипозы» способствовало размышлениям, давало возможность писателю отвлечься от повседневных забот, подвести итоги. Окончившийся 1907 год можно было считать вполне удачным: читатели получили три новые его книги – повесть «До Адама» (февраль), сборник рассказов «Любовь к жизни» и другие истории» (сентябрь), сборник очерков «Дорога» (ноябрь). Он начал свое долгожданное путешествие на «Снарке», «родившемся под несчастной звездой», и все-таки путешествие это обещало быть весьма успешным. И – что особенно важно – не сегодня завтра он закончит свой новый роман «Мартин Иден», за публикацию которого журнал «Пасифик мансли» уже уплатил ему 7 тысяч долларов.

Больше всего Лондона беспокоила мысль о том, как встретят читатели и критики его выходящий из печати роман «Железная пята».

Он начал его писать летом 1906 года. Незадолго перед тем он получил письмо из России от Анны Струнской, в котором она с изумлением описывала увиденное: «Здесь все: мелодрама, фарс и трагедия, небеса и ад, отчаяние и вера. Это революция из революций…». Не исключено, что именно письмо его давней единомышленницы подтолкнуло его взяться за «Железную пяту». Лондон в это время по горло был занят своими хозяйственными начинаниями, много времени требовали дела, связанные с постройкой «Снарка». К середине декабря «Железная пята» была закончена и отправлена издателю. На публикацию романа в журнале Джек не рассчитывал, полагая его «слишком сильным средством для любого из наших традиционных журналов». Он также не был заранее уверен, как отнесется к его новому детищу издатель Г. Бретт, и, отправляя ему рукопись романа, просил Бретта высказать свое откровенное мнение о нем. Сам Лондон считал: «Учитывая широкий интерес к социализму в настоящее время, я думаю, есть реальный шанс на то, что «Железная пята» может стать бестселлером».

Теперь, год с небольшим спустя, Лондон был уверен, что психологический момент для появления книги из печати как нельзя лучше; в США началась депрессия, финансовая паника 1907 года заставила многих по-новому взглянуть на проблемы капитализма. Своей книгой Лондон как бы предупреждал буржуазное общество: опомнитесь, пока не поздно!

Роман строится как относящиеся к первой половине XX века записки некоей Эвис Эвергард, якобы найденные и опубликованные в XXVII веке.

Содержание записок – это жизнеописание одного из руководителей рабочего движения, Эрнеста Эвергарда, и в то же время история приобщения самой Эвис к борьбе за дело рабочего класса. Однако линия личных отношений главных героев занимает в романе все же второстепенное место. На первом плане – история развития рабочего движения в Соединенных Штатах Америки, попытка предсказать ход борьбы рабочего класса против засилья олигархии предпринимателей – так называемой Железной пяты.

Дочь писателя Джоан утверждает, что ни одно из произведений Лондона не пронизано такими «глубокими личными мотивами», как «Железная пята». Критики тоже усматривают в образе главного героя книги совокупные черты самого Джека Лондона, Юджина Дебса и еще одного из друзей автора. Ряд ситуаций в романе, в которых оказывается Эвергард, похожи на факты из жизни самого Лондона. В качестве примера можно привести выступления Эвергарда в клубе дипломатов. Оно довольно точно напоминает речь Лондона перед аудиторией бизнесменов, финансистов и промышленников в декабре 1905 года в Нью-Йорке, после которой слушатели расходились с «возбужденными, разгневанными лицами, громко заявляя, что настоящее место оратора в тюрьме».

Несомненный автобиографический характер носит и описание знакомства Эрнеста с Эвис, навеянное, безусловно, отношениями Лондона с Мэйбл Эпплгард, хотя в этом случае сходство носит чисто внешний характер, ибо семейство Эпплгардов придерживалось традиционно-консервативных взглядов, что, в частности, и послужило одной из причин разрыва между Джеком и Мейбл. В книге же отношения Эрнеста и Эвис развиваются совершенно иначе. И сама Эвис, и ее отец, профессор Калифорнийского университета в Беркли, – люди весьма прогрессивных взглядов, под влиянием Эвергарда они переходят на сторону рабочего класса. Со временем Эвис становится женой и верной соратницей Эрнеста, принимает самое активное участие в жестокой и кровавой борьбе против господства Железной пяты.

В «Железной пяте» в полной мере сказались интерес Лондона к марксистским экономическим теориям, его знакомство с социалистическим движением не только в США, но и в Европе, его знание практических аспектов революционного рабочего движения в целом и революции 1905 года в России в частности.

Созданные Эвергардом боевые группы, по признанию Лондона, были, например, «скопированы с боевых организаций русской революции». Лондон показал в романе возможности организованного рабочего движения. Достаточно вспомнить хотя бы главу «Всеобщая стачка», в которой показано, как солидарность трудящихся США и Германии предотвратила начало военных действий между этими двумя странами.

По своему характеру роман является социально-политической антиутопией, попыткой автора предсказать судьбы классовой борьбы в современном мире. Хотя автор, по свидетельству Чармиан, отрицал это: «Я никогда не писал этот роман с мыслью о предсказании будущего».

Социально-политические прогнозы писателя не отличаются оптимизмом. В романе описывается поражение двух крупных восстаний рабочего класса, утверждается, что «извилистый и трудный путь общественного развития потребует в ближайшие триста лет еще и Третьего и Четвертого восстаний и много других революций, которые потопят в море крови, – пока рабочее движение не одержит, наконец, победы во всем мире».

Одна из основных слабостей книги в том, как изображены широкие пролетарские массы и формы классовой борьбы во второй части романа. Лондон описывает восстание «обитателей бездны» – рабочих-рабов, сброшенных на самое дно человеческого существования. Эвис наблюдает, как по улицам города «проходили мужчины, женщины и дети в тряпье и лохмотьях, свирепые существа с затуманенным мозгом и чертами, в которых печать божественного сменялась каиновой печатью. Обезьяны – рядом с тиграми; обреченные чахоточные – рядом с грузными, заросшими шерстью вьючными животными; болезненные восковые лица людей, из которых общество-вампир высосало всю кровь, – рядом с чудовищными мускулами и опухшими образинами, раздутыми развратом и пьянством…».

Участникам чикагского восстания в романе отведена роль бессловесной массы, которая сметает все на своем пути и сама превращается в кровавое месиво под огнем пулеметов наемников властвующей олигархии. Лондон серьезно преувеличил значение тайных заговорщических организаций и тем самым объективно принизил роль массовой рабочей партии. Писатель вольно или невольно противопоставил одиночек-террористов широким массам трудящихся, тем самым как бы обрекая борьбу на неудачу.

Здесь снова сказывается историческая ограниченность социалистических воззрений Лондона. Он ставил во главу угла сугубо американский индивидуализм и проводил от него прямую линию к заговорщикам-одиночкам, к террору. Так реальные процессы общественной жизни США, перебродив в горниле субъективных умонастроений писателя, дали искаженную картину революционного движения, невозможного без массовых выступлений трудящихся. Следует отметить, что эта анархо-индивидуалистическая тенденция прослеживается и в других произведениях Лондона.

Сильная сторона романа – в разоблачении капиталистов, в обнаженном, даже гротескном, изображении олигархов, постепенно захвативших всю власть в США в свои руки. Лондон не постеснялся нарисовать картину возможного разгула кровавого террора реакции в цивилизованной, казалось бы, стране. Роман в известном смысле предупреждал о возможности возникновения фашизма. Жестокая тирания Железной пяты, низводящая миллионы простых тружеников до уровня жалких и бесправных человекообразных существ-рабов, является не чем иным, как одной из форм человеконенавистнического режима, каким и был фашизм.

Да, Лондон нарисовал мрачную и удручающую картину поражения Первого восстания. Но разве злодеяния гитлеровцев в оккупированных странах, кровавый погром, учиненный военной хунтой в Чили, менее зловещи и не изобилуют примерами еще более утонченной жестокости? Имеются основания утверждать, что эпизоды подавления Первого восстания навеяны Лондону сообщениями о периоде реакции в России после поражения первой русской революции 1905 года.

Критики, обычно с восторгом отзывавшиеся о многих менее значительных произведениях Лондона, на этот раз отделывались туманно-общими замечаниями или же вообще предпочитали фигуру умолчания. На ее автора посыпались совершенно неожиданные нападки. Литератор Фрэнк Харрис обвинил Лондона в… плагиате, в частности, при создании образа епископа Морхауза. Обвинения эти были быстро подхвачены прессой, и Лондону пришлось выступить не с одним разъяснением, прежде чем Харрис отказался от своих обвинений.

Журнал «Букмен», рецензируя роман, договорился до того, что ставил в упрек Лондону его внешний вид. Журналу не нравилось, видите ли, что Лондон «выглядит сытым, счастливым и весьма довольным». Вероятно, авторов и владельцев журнала более бы удовлетворило, если бы писатель-социалист выглядел изможденным человеком при последнем издыхании.

Но раздавались и трезвые голоса. Так, например, балтиморская газета «Сан» («Солнце») в связи с выходом романа подчеркивала значение его автора как «одного из той полдюжины американцев, которые обладают подлинным даром художественного изображения действительности». Влиятельная в то время газета «Индианополис ньюс» выразилась еще более определенно: «Это – великая книга, ее следует прочитать и задуматься над прожитым… Книга заставляет читателя встать на ноги; в ней содержится могучий урок и впечатляющее предупреждение».

На первый взгляд может показаться странным, что роман Лондона был встречен в штыки некоторыми журналами социалистического направления. Рецензия в «Интернешнл соушелист ревью» признавала, что Лондон «не создал ничего более сильного, чем эта книга». Но одновременно в этой рецензии утверждалось, что роман «ослабит социалистическое движение политически». Другой социалистический журнал «Арена» также вынужден был отдать должное таланту автора. «Рассматривая роман с литературной точки зрения, с точки зрения возможностей воображения… это – одна из величайших его работ в области прозы». Но тут же журнал продолжал: «…И все же с нашей точки зрения – это наиболее разочаровывающее произведение, вышедшее из-под его пера… К сожалению, его книга принесет больше вреда, чем пользы делу социальной справедливости». Такая оценка объяснялась той позицией, которую занимала определенная часть руководства американского социалистического движения, делавшая ставку на вовлечение в партию средних кругов. Подобные деятели опасались, что слишком радикальные позиции, занятые Лондоном в его романе, оттолкнут от движения эти круги.

Однако руководители левого крыла в рабочем движении США, в частности Юджин Дебс и Билл Хейвуд, давали роману Лондона безоговорочно положительную оценку. Несколько позднее на весьма важное значение романа указывал руководитель американских коммунистов У. Фостер. Восторженную оценку роман получил и в кругах международного социалистического движения.

В США книга разошлась в десятках тысяч экземпляров, но ее влияние, как отмечают американские критики, было значительно шире и глубже, чем можно судить по количеству проданных экземпляров.

Некоторые критики относят роман к «наиболее сильным и влиятельным книгам своего времени». Видные деятели социалистического движения многих стран мира отмечали, что их путь к социализму начинался с лондоновского романа. А. В. Луначарский считал, что «Железная пята» должна быть отнесена «к первым произведениям подлинно социалистической литературы». Исследователи современной американской литературы указывают, что известный роман Синклера Льюиса «У нас это невозможно» написан под явным влиянием романа Лондона. С «Железной пятой» перекликается и антиутопия Томаса Макграта «Ворота правды, ворота лживых грез», и известный советским читателям роман Ф. Нибела и Ч. Бейли «Семь дней в мае», вышедший в США в начале 60-х годов.

Интересно отметить, что «Железную пяту» вспоминают всякий раз, когда происходят революционные столкновения рабочего класса с капиталом. В 1919 году, например, газета «Нью-Йорк таймс» проводила параллель между схватками берлинских рабочих-спартаковцев с полицией и войсками и описаниями жестоких боев рабочих в романе. В том же году одна местная американская газета, описывая столкновения рабочих с полицией в некоторых штатах страны, тоже ссылалась на роман: «Для тех, кто читал «Железную пяту» Лондона, не составит никакого труда дать определение исторической эпохе, в которую мы живем. В работе Лондона показано, как жестоко подавляются все группы населения, не желающие подчиняться диктату капитализма. Многие страницы книги можно назвать пророческими, – и это никак не будет преувеличением».

«Железная пята» завоевала широкую популярность, она переведена на многие языки мира и до сегодняшнего дня продолжает оставаться актуальной книгой. В 1974 году роман был переиздан прогрессивным лондонским издательством «Джорнимен пресс». «Злободневность этого произведения в наши дни, – отмечала в этой связи газета английских коммунистов «Морнинг стар», – еще более подчеркивается выразительной обложкой с рисунком известного художника Кана Спрейга, связавшего предвидения Джека Лондона с фашистским переворотом в Чили». И в наши дни роман Лондона живет и борется на стороне миллионов простых людей всего мира.

Именно это имел в виду замечательный мастер Анатоль Франс, когда много лет тому назад писал в своем предисловии к первому изданию романа на французском языке: «Джеку Лондону свойствен именно талант, которому доступны явления, скрытые от взора простых смертных; талант, наделенный особым даром предвидеть будущее».