Текст книги "«Ваш во имя революции»: Рассказ о Джеке Лондоне"

Автор книги: Сергей Батурин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

8. Поездка на войну. Семейные неурядицы

Новый, 1904 год Джек встречал без особой радости. Снова он практически сидел без денег. «Морской волк» был закончен и готовился к изданию в журнале «Сенчури» («Век») и отдельной книгой. Завершение романа на этот раз не принесло удовлетворения, скорее, наоборот: ежедневная работа отвлекала Джека от мыслей о неустроенности личной жизни и была хорошим поводом подолгу не появляться в городке, проводя все время на «Спрее» в компании Клаудсли Джонса.

Мать Джека раньше не очень-то привечала Бэсс, но теперь встала на ее сторону. Временами у него появлялось непреодолимое желание все бросить и отправиться хоть на край света. Подходящий случай не заставил себя ждать. В начале января 1904 года несколько газетно-телеграфных концернов обратились к Джеку Лондону с предложением отправиться в качестве специального корреспондента в Японию: вот-вот должна была разразиться война с Россией. Газетные магнаты старались заранее заручиться услугами модного писателя.

7 января 1904 года специальный военный корреспондент газетной империи Уильяма Рэндольфа Херста Джек Лондон пароходом «Сибирь» отбыл из Сан-Франциско в Йокохаму в числе американских журналистов, направлявшихся на будущий театр военных действий различными газетами и телеграфными агентствами США.

Путешествие для Джека сложилось неудачно: вначале он заболел цингой, потом растянул сухожилия на ноге и несколько дней не поднимался с постели. Попутчики-журналисты не оставляли его своим вниманием, но основное время он предавался невеселым размышлениям. Он принял предложение от одного из королей «желтой» прессы, и это значило, что придется писать соответственно. Он слишком хорошо знал, о чем в эти дни на все лады трубили газеты Херста: их страницы были наполнены различными историями об опасности притока в США эмигрантов из стран Азии. Херсту повсюду чудилась «желтая опасность», и его газеты всячески запугивали обывателей.

А может быть, Лондон думал о том, что вот и он примкнул к привилегированной касте авторов Херста. Из Вашингтона для Херста писал Амброз Бирс. Нью-йоркские трущобы для него освещал Стивен Крейн, коронацию российского императора Николая II – весьма популярный в те годы писатель Ричард Хардинг Дэвис. Сам патриарх американской литературы Марк Твен по заданию Херста отправлялся в Англию, чтобы рассказать публике о юбилее королевы Виктории. На страницах газет Херста печатался с продолжением новый роман Генри Джеймса. И вот теперь к этому созвездию литературных имен Америки присоединялось и его имя. Было от чего вскружиться голове двадцативосьмилетнего писателя, еще совсем недавно зарабатывавшего себе на жизнь стиркой белья в прачечной или проводом перегруженных плотов через стремнины Клондайка.

А может быть, в эти часы Джек думал вовсе не об этом, а об оставленных в США дочерях или о той, из-за которой он забыл и жену, и дочерей и пустился в это путешествие. Кто знает!

В Токио европейские и американские корреспонденты напрасно обивали пороги военного министерства в тщетных попытках получить разрешение отправиться на передовые позиции японских войск в Корее. В баре гостиницы «Империал», излюбленном месте журналистской братии, Джек в который раз выслушивал рассказываемую изысканно одетым Ричардом Дэвисом историю о некоем херстовском корреспонденте, который много лет передавал свои корреспонденции «очевидца» сражений между японскими и китайскими военными кораблями на реке Ялу, не выходя из-за стойки этого же бара. Дэвис представлял конкурирующее с Херстом издание – журнал «Кольерс», и, вероятно, по этой причине он рассказывал Джеку эту поучительную историю не торопясь, оттеняя тончайшие нюансы.

Между Дэвисом, этим весьма популярным литератором, эстетом и щеголем, так непохожим на Джека, и Лондоном возникла взаимная привязанность, которую никак не могли объяснить их друзья. Лондон обычно слушал Дэвиса, а сам больше помалкивал и, как потом оказалось, строил тайные планы. Он узнал, что, пока господа штабные офицеры развлекают военных корреспондентов вежливыми беседами и потчуют их изысканными блюдами на различных приемах, тысячи и тысячи японских солдат буквально ежечасно отправляются через море в Корею, к будущему театру военных действий. Конечно, место военного корреспондента там, а не в роскошных барах столичных ресторанов. Если хозяева не намерены оказать ему содействие в отправке на передовые линии, то он сам возьмется за это дело. И в конце января, не сказав никому ни слова, Джек поездом направляется из Токио в Кобэ, а затем в Нагасаки. Но только в третьем портовом городке ему удается приобрести билет на пароход, идущий в корейский порт Чемульпо.

Перед отплытием Лондон делает на память несколько снимков, он фотографирует здания, людей на улицах, не обращая никакого внимания на их обеспокоенный вид, на то, что жители небольшими группками всюду следуют за ним. Его задерживают агенты секретной полиции и препровождают в местную тюрьму. Там Лондон, к своему великому изумлению, узнает, что в этом заштатном на вид городке расположены важные военные объекты и фотографирование в нем категорически запрещено. Его обвиняют в шпионаже в пользу России, подвергают восьмичасовому допросу, конфискуют фотоаппарат и, наконец, отправляют в другой город. Там ему удается доказать, что никакого отношения к шпионажу он не имеет. Однако полицейские власти, чтобы «спасти лицо», направляют его в суд. Суд признает Джека виновным в шпионаже и приговаривает его к штрафу в размере 5 иен.

Такой мизерный штраф Джек уплатил сразу, но покинуть город он не хочет, пока не получит обратно свой фотоаппарат. Джек решает обратиться за помощью к оставшемуся в Токио Дэвису, и тут же посылает ему телеграмму. По просьбе Дэвиса его друг Л. Гриском, представлявший в то время интересы США в Японии, заявил протест министру иностранных дел, и Джек, наконец, получил обратно свой фотоаппарат.

И снова Джек ищет пути, чтобы перебраться через пролив в Корею. После долгих мытарств он добирается на обледенелой открытой палубе парохода в Пузан, а затем нанимает рыбачью лодку с командой из трех местных рыбаков и после восьми суток утомительного и опасного путешествия добирается до Чемульпо. Там он узнает, что война между Японией и Россией идет уже неделю.

Как оказалось, в Чемульпо американских корреспондентов еще не было. И Лондон немало гордился тем, что ему удалось обойти конкурирующие газеты. Нет, он был прав, когда не захотел уподобляться тому журналисту, который составлял военные корреспонденции за стойкой токийского бара! Но и от Чемульпо до места военных действий было не близко. Лондон добивается, что его прикомандировывают к штабу Первой японской армии, и вместе с ним отправляется по Пекинской дороге в направлении к реке Ялу.

Лондон должен был отправлять корреспонденции почтой, поэтому его интересовали не столько детали меняющейся военной обстановки, сколько общая картина событий, быт, описания отдельных боевых действий. Названия корреспонденций этого периода («Поездка в Пхеньян», «По Пекинской дороге к Ялу», «На реке Ялу») больше напоминают путевые заметки, чем репортажи с фронта военных действий. Репортажи Лондона печатались газетами Херста на видных местах под крупными заголовками. Его фотографии были первыми с места военных действий, попавшими на страницы американских газет.

Ряд репортажей Лондона из Кореи и Маньчжурии страдает шовинистическими и даже расистскими рассуждениями в духе херстовских газет. Они явно не соответствовали его социалистическим убеждениям, да и гуманистической направленности его творчества в целом.

Когда оставшиеся в Токио американские и европейские корреспонденты узнали, что Лондон давно в Корее и его репортажи идут на первых полосах, они возмутились. Это переполнило чашу терпения японского командования, которое уже давно было недовольно деятельностью Лондона в Корее. Писателя снова подвергают аресту и возвращают сначала в Пхеньян, а затем в Сеул, якобы для проверки, не является ли он русским шпионом. Через несколько дней его выпускают со строгим наказом держаться вместе с основной группой американских корреспондентов, добравшихся, наконец, из Токио в Сеул.

Пребывание в Сеуле, вдали от военных действий, вскоре надоело Лондону, и он обращается к хозяевам газетного концерна с предложением откомандировать его в русскую армию, чтобы освещать ход военных действий с другой стороны. Однако прежде чем он успел получить ответ, его снова арестовывают, на этот раз обвинив в оскорблении конюха-японца. Японское командование объявило, что Лондон будет предан суду военного трибунала. Джека и на этот раз выручил Дэвис, направивший срочную телеграмму президенту США Теодору Рузвельту, с которым Дэвиса связывали узы личной дружбы. После вмешательства президента Лондон был выслан из Кореи в Токио, откуда он и отплыл в середине июня 1904 года обратно в Сан-Франциско.

Перед отъездом из Сеула Лондон писал своему издателю Бретту: «Что касается меня, то я не намерен писать никакой книги о войне». Результатом поездки Лондона в Корею и Маньчжурию явились девятнадцать репортажей, опубликованных в газетах Херста, и некоторые зарисовки, включенные им в роман «Смирительная рубашка».

Одно из этих описаний дает представление о тех тяготах, которые пришлось перенести Джеку, добираясь на рыбачьей лодчонке по зимнему морю в Чемульпо. «В холодном свете зари нас пригнало к берегу на безжалостных водяных валах высотою с гору. Была зима, и в промежутках между порывами снежного шквала впереди мелькала гибельная полоса земли, если можно назвать землей это хаотическое нагромождение скал. За бесчисленными каменистыми островками вдали выступали из тумана покрытые снегом горные хребты, прямо перед нами поднималась стена утесов, настолько отвесных, что на них не могло удержаться ни клочка снега, а среди пенистых бурунов торчали острые зубы рифов».

Возвращение на родную землю не принесло Джеку ни радости, ни облегчения. Еще на корабле его посетил судебный исполнитель и вручил иск от имени жены в связи с предстоящим бракоразводным процессом. На берегу его не встречали ни друзья, ни та, к которой он так стремился все эти месяцы. Скандальная хроника на все лады смаковала его личные неурядицы, снова и снова связывая их с Анной Струнской. А подлинная виновница всех этих перипетий находилась в это время вдали от Калифорнии, вне досягаемости вездесущей прессы. Ни дотошные газетные репортеры, ни жена Джека, ни его друзья и не подозревали, что он покинул жену и дочерей ради Чармиан Киттредж, тридцатитрехлетней своей знакомой, которая и в эти дни все еще считалась одной из довереннейших приятельниц его жены Бэсси.

Усталый, огорченный Джек поселился на своей старой квартире и прежде всего постарался по мере возможности договориться с женой об условиях развода, хотя временами серьезно подумывал о том, не стоит ли ему вернуться к жене и дочерям, навсегда вычеркнув из своего сердца Чармиан. Но в конце концов чувства к Чармиан взяли верх, и он развелся с женой.

Многие американские исследователи жизни и творчества Д. Лондона, в том числе и его дочь Джоан, дают довольно полный и достаточно объективный портрет Чармиан Киттредж. Незамужняя, тридцатитрехлетняя (следовательно, она была на 5 лет старше Джека), компанейская, напористая и весьма себялюбивая женщина зарабатывала на жизнь нелегким трудом секретаря. Многие считали ее поведение в обществе вызывающим и даже несколько вульгарным, ее пение и игру на пианино – лишенными всякого вкуса, а ее пристрастие к прогулкам верхом объясняли стремлением привлечь к себе внимание мужчин, занимающих видное положение в обществе. Однако все отмечали ее большое трудолюбие, неутомимую энергию и явное стремление преуспеть, прежде всего в среде интеллектуальной.

По мнению дочери писателя Джоан, которая позднее лично познакомилась с Чармиан и не питала к ней дурных чувств, Чармиан была женщиной весьма хрупкого телосложения, со средним уровнем интеллекта, но с весьма изрядным запасом энергии и мужества.

Как бы то ни было, Джек Лондон влюбился в нее, она ответила взаимностью, и хотя их роман продолжался уже несколько месяцев, оба они сумели сохранить его в глубокой тайне. Джеку пришлось раскрыть всю правду перед женой, чтобы отвести подозрения от ни в чем не повинной Анны Струнской. Бесси выслушала признания Джека с каменным лицом. Ведь именно Чармиан изливала она свою душу в связи с уходом Джека и в ответ выслушивала такие искренние, казалось, слова сочувствия. Нет, ни она, ни ее дочери никогда, ни за что не простят этой двуличной женщине.

Лето 1904 года было тяжелым для Джека. Чармиан уехала к родственникам в штат Айова, чтобы не попадаться на глаза репортерам, и Лондон напрасно звал ее вернуться в Калифорнию. Переговоры с женой и встречи с дочерьми, которых он сильно любил, требовали немалого напряжения душевных сил.

Писатель переживает полосу кризисных настроений. Настойчивые поиски жизненной правды, как ему казалось, привели его лишь к тому, что он «сорвал с нее все покровы и отступил, потрясенный страшным ликом». Эти горькие строки взяты из автобиографической повести «Джон Ячменное Зерно». Там же Лондон исповедовался: «То, за что я боролся и ради чего поздно за полночь жег свою лампу, обмануло меня. Успех я презирал. Признание казалось мне мертвым пеплом. Общество, все эти мужчины и женщины, стоявшие чуть выше безликой массы портовых грузчиков или отбросов с полубака, представлялось мне ужасающе убогим в умственном отношении. Любовь женщины имела не больше ценности, чем все остальное. Что же касается денег, то ведь я мог спать одновременно лишь в одной-единственной постели, и сотню бифштексов невозможно съесть за день, даже если ты на них и заработал! Искусство и культура в свете железных фактов биологии казались просто смехотворными, а те, кто их представлял, – и того потешнее».

Джоан Лондон пишет, что в эти трудные для отца времена его поддерживала «наиболее сильная привязанность всей его жизни – революционное движение». Еще в те дни, когда Джек на пароходе «Корея» возвращался из Японии на родину, в Чикаго состоялся съезд социалистической партии, принявшей решение выдвинуть Юджина В. Дебса кандидатом в президенты США. В своей предвыборной платформе социалистическая партия выступала за сокращение рабочего дня и повышение оплаты труда; за обязательное страхование от несчастных случаев, болезней и безработицы; за право на пенсию людей пожилых или потерявших здоровье на работе; за передачу в общественное владение средств транспорта, коммуникаций и биржи; за право детей на образование и за полную ликвидацию детского труда.

Что до предвыборных программ демократической и республиканской партий, то они были консервативны и мало чем отличались друг от друга. Юджин В. Дебс в одном из своих предвыборных заявлений писал: «Демократы, сторонники прогресса, либералы, гуманисты! Для всех вас нет другого выбора, кроме как встать в ряды социалистической партии!» Социалистическое движение в США явно испытывало период подъема.

Д. Лондон в это время попал в довольно сложное положение. Его репортажи из Кореи и Маньчжурии с их шовинистическими и даже расистскими рассуждениями вызывали среди социалистически настроенных интеллигентов разные чувства: от горького недоумения до резкого протеста. Лондону было над чем задуматься.

На выборах 1904 года Ю. Дебс получил около полумиллиона голосов избирателей. В Калифорнии, например, количество избирателей, голосовавших за кандидатов социалистической партии, выросло почти в 5 раз по сравнению с 1900 годом. Изумленные политиканы из традиционных буржуазных партий искали ответа на вопрос: что заставило избирателей голосовать за социалистов? Сан-францисская газета Херста «Экзаминер» обратилась к своему недавнему корреспонденту Лондону с просьбой высказаться по итогам выборов.

Статью Д. Лондона газета предваряла уведомлением о том, что ее автор является «одним из крупнейших специалистов в мире по проблемам социализма». Писатель обрисовывал цели социалистического движения, подчеркивал его международное значение, говорил о роли классовой борьбы в истории человеческого общества. Его вывод был точным и недвусмысленным: «Будущее принадлежит рабочему классу – это так же неизбежно, как неизбежен восход солнца». Характерно, что именно в этой статье Лондон отмечал интернациональный характер рабочего движения. Его слова о том, что «социализм не признает границ, не знает расовой или национальной принадлежности, не замыкается в рамках одной страны», явились как бы ответом на его собственные шовинистические высказывания в дальневосточных репортажах.

В вопросах классовой борьбы Лондон отбрасывал в сторону всяческие расовые предрассудки, которые, к сожалению, находили отражение в некоторых его произведениях. Летом и осенью 1904 года Лондон много выступает с лекциями на темы социалистического движения, рассказывает о своих впечатлениях от путешествия в Японию, Корею и Маньчжурию. Хотя многие из его друзей-социалистов весьма критически отзывались о его репортажах из Кореи и Маньчжурии, они тем не менее не возражали против лекций Лондона по вопросам социалистического движения. В этом случае, как отмечают некоторые исследователи творчества писателя, притягательная сила его имени значила для социалистов больше, чем разногласия по такому важному вопросу, как национальная политика. Безусловно, принимался во внимание и увлекающийся характер Джека, его известная невыдержанность в высказываниях и горячность.

9. Дела литературные

Почитателям творчества Лондона 1904 год принес его новый роман «Морской волк», который с января по ноябрь печатался на страницах журнала «Сэнчури», известного своими весьма консервативными литературными традициями. Скоро вышел и отдельной книгой в издательстве «Макмиллан», сразу заняв одно из ведущих мест в списке бестселлеров. Еще до выхода книги в свет издатель получил заказы более чем на 40 тысяч экземпляров.

«Будучи писателем, – отмечал Лондон в одном письме, – я в то же время продолжаю оставаться моряком, который провел годы и годы в открытом море в качестве простого матроса». И в основу «Морского волка» положены личные наблюдения писателя, полученные им, в частности, во время службы матросом на шхуне «Софи Сезерленд». С точным знанием мельчайших деталей писатель рисует картину жизни на промысловой шхуне, дает яркие портреты моряков, убедительно и достоверно раскрывает перед читателем эпизоды противоборства команды и бушующего ледяного океана.

Реалистичность описаний является одной из самых сильных сторон этого романа. Но «Морской волк» отличается не только неподдельным реализмом – он несет глубокий философский подтекст. Настолько глубокий, что критики до сих пор спорят о том, что же именно хотел сказать Лондон этим романом.

В центре его – поединок между двумя диаметрально противоположными личностями: писателем Хемфри Ван-Вейденом и капитаном шхуны «Призрак» Волком Ларсеном. Ван-Вейден оказывается на шхуне совершенно случайно, в результате ее столкновения с другим судном. Он попадает в глубоко чуждый ему мир грубых моряков, в котором беспрекословно властвует индивидуалист Ларсен. Нет нужды пересказывать содержание этой так хорошо знакомой всем книги. Отметим лишь, что поединок Ван-Вейдена и Ларсена описан с большим мастерством, сюжет книги захватывает читателя, и он с неослабеваемым интересом следит за перипетиями борьбы между этими двумя такими разными людьми.

Мнения американских критиков о новом произведении Лондона тем не менее были далеко не единодушными. Снова и снова раздавались голоса о том, что некоторые описания в романе – жестоки, а язык – груб и даже вульгарен. Суровый реализм писателя был явно не по нутру тем, кто все еще цеплялся за «традиции жеманности» и хотел сдержать развитие реалистического течения в американской литературе, по-прежнему считая ведущими фигурами начала века уже упоминавшегося Ричарда X. Дэвиса, Бута Таркингтона, а не Марка Твена, Теодора Драйзера, Френка Норриса и Джека Лондона.

Противоречиво оценил роман Амброз Бирс. В письме к поэту Стирлингу он назвал роман «в целом крайне неприятной книгой». «У Лондона, – писал он, – плохой стиль, у него нет чувства меры». Однако Бирс вынужден был отметить и несомненные достоинства книги – «великолепный сюжет» и «потрясающий образ» Волка Ларсена. «Никто не заснет над этой книгой…» – признавался писатель. Если Ларсен, утверждал он, и не займет «постоянного места в литературе, он, по крайней мере, занимает постоянное место в памяти читателя. Вам не удастся «избавиться» от Волка Ларсена. Он будет с Вами до конца. Поэтому, в конце концов, не важно, какими методами Лондон вколачивает в вас этот образ. Вы можете не соглашаться с его методами, но результат – бесподобен. Человеку достаточно за всю его жизнь вырубить и вылепить одну такую фигуру».

В фигуре Волка Ларсена многие увидели дань писателя ницшеанским идеям «сверхчеловека». Известный американский литератор-социолог Льюис Мамфорд утверждал, например, что «Лондон загорелся идеей «сверхчеловека» и попытался вдохнуть в нее жизнь. И что же из этого получилось? Ни больше ни меньше как противоречащий здравому смыслу громила… Это – социальный выродок со старого Запада, изображенный в жанре литературной эпиграммы». Но самим Лондоном двигала мысль развенчать, а отнюдь не защитить модную в то время идею «сверхчеловека». Смысл романа, подчеркивал он, в том, чтобы показать: «никакой сверхчеловек не может достигнуть успеха в современной жизни…»

Филипп Фонер в интересной биографии писателя соглашается, что при внимательном чтении романа идея автора совершенно ясна: «В условиях современного общества индивидуалист неминуемо кончает самоуничтожением. Раздираемый внутренними противоречиями, неспособный разрешить свои собственные проблемы, Волк Ларсен превращается в ожесточенного, злобного, изощренного демона… Его жестокость и безжалостность – лишь маска, прикрывающая внутреннюю слабость и страх. Его окончательное самоуничтожение является логическим результатом поражения индивидуализма».

Такая направленность романа была злободневной, так как идеи Ницше в то время пользовались в США широкой популярностью. Изображение бесперспективности воинствующего индивидуализма Волка Ларсена, безусловно, является достижением Лондона – писателя и философа. Глубоко реалистический дух романа, жизненная достоверность описанных в нем событий, правдивость основных характеров ставят его в число лучших произведений американской литературы.

Вместе с тем остается вопрос: но почему же многие не уловили антиницшеанской направленности романа? Некоторые критики считают, что автор «приглушил» идею, выдвинув на первое место внешнее физическое действие, а не моральный конфликт между Ван-Вейденом и Волком Ларсеном. Волк Ларсен терпит поражение физически, именно это обстоятельство как-то уводит читателей от мысли о том, что его смерть – не что иное, как возмездие за его жестокий индивидуализм.

Явно не удался писателю образ поэтессы Мод Брустер. Консервативный журнал «Лейдиз хоум джорнэл» («Домашний журнал для дам») закупил несколько тысяч экземпляров романа и разослал его в качестве подарка подписчикам. И не случайно: любовные сцены в романе, вся линия развития отношений между Хемфри Ван-Вейденом и Мод Брустер написана в духе образцов мещанского чтива. Сам Лондон в беседе с известным американским писателем Эптоном Синклером говорил, что он «ненавидит эти сцены», но что у него не было другого выхода: журнал грозил прервать публикацию романа.

В книжных магазинах Америки 1904 года спросом пользовались несколько книг Лондона. Наряду с «Морским волком» по-прежнему хорошо продавался «Зов предков». За короткий срок выдержал три издания и сборник восьми рассказов «Мужская верность», выпущенный в мае 1904 года. Лучше, чем предполагали издатели, расходились «Люди бездны».

Казалось бы, что автору оставалось только радоваться успеху и продолжать работать над новыми произведениями. Но, как мы знаем, год этот принес мало радости для Лондона из-за личных неурядиц и хронической нехватки денег. Весьма удручало его и длительное отсутствие Чармиан Киттредж, которая все еще гостила у родственников. Что же касается работы, то Лондон в это время усиленно трудится над повестью «Игра», пишет ряд статей на социалистические темы и несколько новых рассказов – именно за письменным столом пытается он найти забвение от всех повседневных житейских забот и треволнений.

С каждой новой книгой росла литературная слава Д. Лондона. Влиятельная газета «Нью-Йорк геральд» характеризовала его роман «Морской волк» как «высший образец подлинного мастерства». И даже те критики, которые подчеркивали «жестокость» произведений писателя и сетовали на его «излишний реализм», постепенно начинают менять свой тон, по мере того как «Морской волк» поднимался все выше и выше в списке бестселлеров. Теперь они уже говорят о «неоспоримой силе» стиля писателя.

В апреле – мае 1905 года журнал «Мэтрополитен мэгэзин» опубликовал «Игру» – печальную историю любви двадцатилетнего боксера Джо и его восемнадцатилетней подруги Джеиевьевы и гибели спортсмена. Писатель не предназначал повесть для публикации в журнале, так как считал ее «отнюдь не журнальной историей» и не рассчитывал «найти журнал, который бы осмелился ее опубликовать». Однако времена менялись, и редакторам приходилось постепенно менять свое отношение к тому, что следует публиковать на страницах журналов. В июне 1905 года издательство «Макмиллан» выпустило «Игру» отдельным изданием.

Один из критиков по прочтении «Игры», восторгаясь стилем Лондона, отмечал: «Пишет ли он так потому, что эта тематика близка ему, или же из чистого удовольствия, которое доставляет ему власть над словами… он заставляет читателя напрягаться и вздрагивать» в нужном ему месте книги. Однако рецензент еженедельника «Нью-Йорк сэтердей таймс» упрекнул автора в плохом знании жизни боксеров, в отсутствии в повести реалистического изображения событий.

«Я сомневаюсь, что рецензент знает, что такое быть сбитым с ног на ринге самому или сбить с ног другого человека, – отвечал критику Лондон. – Мне же пришлось испытать и то и другое, и, основываясь именно на этом личном опыте и хорошем знании бокса в целом, я и создал повесть «Игра».

Будучи боксером-любителем, освещавшим поединки профессиональных боксеров для оклендской газеты «Геральд», Джек хорошо знал и существовавшие в среде боксеров нравы и те условия, в которых им приходилось выступать. Поэтому описанная им гибель во время поединка боксера Джо была отнюдь не плодом воображения, а печальной документальной зарисовкой из жизни. И писатель здесь ничуть не поступается своими реалистическими позициями.

Тем, кто обвинял его в «вызывающем отвращение реализме», писатель говорил: «Да вся жизнь преисполнена этого «вызывающего отвращение реализма»… Но я оптимист в широком смысле этого слова, и моя любовь к человеку проистекает из моего знания человека и из понимания изумительных возможностей, открывающихся перед ним».

Вообще упреки в «грубости» и «вульгарности» языка Лондона немало объяснялись тем, что писатель вкладывал более широкое содержание в понятие стиля, нежели его критики, что он отдавал предпочтение «силе стиля» перед «меткостью выражений». Лондон утверждал, что любой «путем упорного труда может добиться точности языка, но немногие могут овладеть силой стиля… Миру нужна не столько точность выражения, сколько сила убеждения». И он действительно обладал способностью убеждать читателя, покорять его своей авторской волей.

В феврале – мае 1905 года журнал «Юс компенион» («Юношеский спутник») опубликовал семь рассказов, составивших серию «Рассказы рыбачьего патруля», в октябре этого же года они вышли отдельной книгой. Джек Лондон говорил, что эти рассказы тоже основаны на фактах, взятых из жизни. Рассказ «Белые и желтые», например, является «почти точным описанием происшедшего события», в котором пришлось участвовать Джеку в дни своей юности.

Как и повесть «Игра», «Рассказы рыбачьего патруля» – это достоверные зарисовки той подлинной жизни простых американских людей, которая, как небо от земли, отличалась от «бесцветного и пресного», пользуясь выражением известного критика Ван Вик Брукса, обывательского существования. Характерно, что Теодор Драйзер, прочитав несколько рассказов Джека Лондона и отмечая его способности как писателя, подчеркивал: «К тому же его мало заботил успех у публики, и он писал, как его душе было угодно».

Лондон считал, что для успеха писателю необходимо как знание жизни, так и знание тенденций в современной ему литературе и вкусов публики. Писал Лондон, действительно, по-своему, «как его душе было угодно», и именно поэтому прокладывал новые пути, открывал новые темы, новых героев. К счастью для писателя, его жизненный опыт отвечал желаниям читателей и редакторов литературных журналов, удовлетворял их тягу к показу сильных людей в необычных обстоятельствах.