Текст книги "Блудницы и диктаторы Габриеля Гарсия Маркеса. Неофициальная биография писателя"

Автор книги: Сергей Марков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 37 страниц)

26

Но пока он снова переписывал «Палую листву» и бесконечный «Дом». Собираясь вновь отправить рукописи в издательство «Досада» в Буэнос-Айрес, Маркес сдружился с его представителем в Колумбии Хулио Сёсарем Вильегасом, политическим иммигрантом из Перу. Однако Вильегас прервал отношения с аргентинским издательством и из Боготы переехал в Барранкилью, где открыл собственный книжный магазин. Дела пошли в гору, была налажена продажа книг в рассрочку, и Вильегас предложил Маркесу стать его разъездным агентом, что давало возможность не только путешествовать, притом по тем местам, откуда происходили его предки, но и зарабатывать больше, чем журналистикой.

Опубликовав еще несколько материалов и рассказ «Зима» (впоследствии переименует в «Монолог Исабели, которая смотрит на дождь в Макондо»), Габриель окончательно прекратил сотрудничество с газетой «Эль Эральдо». «Монолог Исабели…» был прелюдией к повести «Палая листва», но Маркес решил выделить его в отдельный рассказ. В нём уже отчетливы мотивы главных тем его творчества – одиночества и странностей, происходящих со временем, которое, по Маркесу, имеет обыкновение сжиматься, растягиваться, возвращаться вспять. Заканчивается рассказ так: «В воздухе угадывалось присутствие кого-то невидимого, улыбающегося в темноте. „Боже мой! – подумала я, смущённая этим сдвигом времени. – Теперь я бы ничуть не удивилась, если бы меня позвали на мессу, которую отслужили в прошлое воскресенье“».

По заданию шефа Вильегаса Маркес должен был открывать офис-базу в Сьенаге, некогда столице «банановой лихорадки», где жили его дед и бабушка до Аракатаки и где произошёл массовый расстрел забастовавших рабочих, и на некоторое время поселился там. И оттуда вместе с композитором Рафаэлем Эскалоной – который разъезжал по стране в поисках народных мотивов, песен и вовлёк в это Габриеля, интересовавшегося историческими фактами, мифами, сказками, притчами, легендами, – они объездили Сесар (там в марте 1953 года Маркес прочёл в газете о смерти в далёкой Москве Иосифа Сталина и заспорил с друзьями о роли в истории этого политического деятеля, победившего Гитлера), Гуахиру, Риоаче… География передвижений его будущих героев часто совпадает с их тогдашними маршрутами. Например, тем же путём, по департаменту Гуахира, проедет несчастная, замученная ненасытными крестьянами и солдатами героиня «Невероятной и печальной истории о простодушной Эрендире и её бессердечной бабке». Маркес упорно выискивал знавших его деда-полковника и бабушку людей, подробно их расспрашивал, записывал правдоподобные и не очень истории…

Были и замечательные встречи. «То, что в детстве я слышал от деда и бабушки, обрело тогда новый смысл, – вспоминал Маркес. – Однажды мы с Рафаэлем пили пиво на террасе единственного погребка в селении Ла-Пас. Подошёл крепкий мужчина в широкополой ковбойской шляпе, в крагах и с кобурой на поясе. Эскалона побледнел и представил нас друг другу. Он показался мне симпатичным парнем. Протянул сильную руку, крепко пожал мою и спросил: „Вы имеете какое-нибудь отношение к полковнику Маркесу Мехия?“ – „Я его внук!“ – ответил я с гордостью. „Тогда выходит, ваш дед убил моего деда. Меня зовут Лисандро Пачеко“. – „А вашего деда звали Медардо Пачеко Ромеро…“ – „Именно так его и звали. Сорок пять лет назад в селении Барранкас ваш дед, полковник Николас Рикардо Маркес Мехия…“ – „То был поединок“, – напомнил я. „И всё же ваш дед отправил моего на тот свет“, – закончил Пачеко и попросил разрешения сесть за наш стол. „Лисандро, друг, не вороши прошлое, прошу тебя, – обеспокоенно сказал Рафаэль. Он, конечно, не напрасно боялся. – Лисандро, выпей с нами пива, а мне дай пострелять из твоего револьвера. Хочу проверить, не разучились ли в городе стрелять“. – Рафаэль расстегнул кобуру на поясе Лисандро и вынул оружие. „Стреляй сколько хочешь, патронов у меня навалом“, – сказал с улыбкой Лисандро и попросил принести себе кружку пива. Когда Рафаэль разрядил барабан, Лисандро сунул руку в карман галифе и вынул пригоршню патронов. „Дай-ка и я постреляю“. Рафаэль нерешительно протянул револьвер Лисандро. Тот стрелял лучше Рафаэля, а потом они предложили пострелять и мне, но я отказался. Я предложил выпить ещё пива. Они расстреляли все до последнего патрона, а потом мы с Лисандро устроились у него в фургоне и пили тёплый бренди в память о наших дедах. Закусывали холодным, плохо прожаренным мясом козлёнка. Однако Эскалона окончательно успокоился, только когда Пачеко обнял меня и сказал: „Вижу, ты отличный парень, не брезгуешь общаться с контрабандистами. Давай ещё по одной!“ Мы гуляли три дня и три ночи и расстались друзьями. Прошло пять лет, и я описал в „Рассказе о рассказе“ эту встречу и историю поединка двух настоящих мужчин…»

Поездка была плодотворной и весёлой. И – знаковой, как многое в жизни Гарсия Маркеса. Притом не только из-за чудесной встречи с Лисандро, который потом всюду сопровождал Габриеля и Рафаэля и, выпив, то и дело приговаривал: «А всё-таки, друг мой Габо, твой дед убил моего дедушку, убил…» Шеф Хулио Сесар Вильегас прислал Габриелю – с пометкой: «Учись!» – несколько выпусков североамериканского журнала «Life» на испанском языке, в которых была опубликована только что переведённая с английского повесть «Старик и море».

Немолодой уже Хемингуэй нанёс удар молодому писателю (как и многим из поколения Маркеса во всём мире), от которого тот не мог оправиться по крайней мере десятилетие. Это был настоящий нокаут. Во-первых, поразили простота, краткость, точность, ясность повести-притчи, которую написал великий янки, живущий на Кубе. Габриель наконец-то понял, что имел в виду «учёный каталонец» Виньес в своих последних напутствиях. Во-вторых, возникло желание сжечь свой показавшийся теперь унылым и чрезвычайно многословным роман «Дом». Но от этого желания, слава Богу, он удержался. И, в пятый раз перечитав повесть от первого абзаца: «Старик рыбачил один на своей лодке в Гольфстриме. Вот уже восемьдесят четыре дня он ходил в море и не поймал ни одной рыбы. Первые сорок дней с ним был мальчик…» – до последнего, приводившего в неизменный восторг, в экстаз: «Наверху, в своей хижине, старик опять спал. Он снова спал лицом вниз, и его сторожил мальчик. Старику снились львы», – Габриель скакал по комнате, хлопал себя по ляжкам и твердил: «Ай, да коньо, этот Хем, ай, да карахо!» Он понял, что наконец-то отыскал необходимую форму, почувствовал свой голос, своё дыхание в литературе, в какой-то момент, безусловно, совпавшее с хемингуэевским, но – своё, колумбийца Габриеля Гарсия Маркеса!

Критики выискивали в «Старике и море» всевозможные символы. Сам Хемингуэй над этим посмеивался. «Ни одна хорошая книга никогда не была написана так, чтобы символы в ней были придуманы заранее и вставлены в неё, – прочитал Гарсия Маркес в интервью с Хемингуэем в журнале „Тайм“. – Такие символы вылезают наружу, как изюминки в хлебе с изюмом. Хлеб с изюмом хорош, но простой хлеб лучше. В „Старике и море“ я старался создать реального старика, реального мальчика, реальное море, реальную рыбу и реальных акул. Но если я сделал их достаточно хорошо и достаточно правдиво, они могут значить многое». «„Старик и море“ Хемингуэя, – читал Маркес рецензию известного американского искусствоведа Бернарда Беренсона, – это идиллия о море как таковом… море Гомера, и передана эта идиллия такой же спокойной и неотразимой прозой, как стихи Гомера. Ни один настоящий художник не занимается символами или аллегориями а Хемингуэй настоящий художник, – но каждое настоящее произведение искусства создаёт символы и аллегории. Таков и этот небольшой, но замечательный шедевр».

Гарсия Маркес теперь знал, что и как будет делать.

В июне 1953 года под командованием генерала Рохаса Пинильи в Колумбии был совершён очередной государственный переворот. И вскоре после переворота Хулио Сесар Вильегас, бывший либеральный перуанский министр, был арестован и посажен в главную тюрьму страны «Модело» в Боготе.

Вернувшись в Барранкилью, Маркес недолго проработал заведующим редакцией газеты «Насьональ», куда пригласил его друг Сепеда, и согласился на предложение своего покровителя и друга Мутиса (возглавившего отдел PR филиала североамериканской нефтяной корпорации «Эссо») переехать в столицу и поступить в штат самой престижной газеты страны «Эль Эспектадор».

Мутис купил ему авиабилет с открытой датой. Но Маркес, ни разу в жизни не летавший на самолёте, не уверенный в своей готовности бросить друзей и родных и вообще не убеждённый в верности этого шага, билет утратил. Когда Альваро Мутис в начале января позвонил ему из кабинета главного редактора «Эль Эспектадор», Габриель сказал, что билет подло вытащили из кармана на трибуне во время боя быков. По настоянию Мутиса, написавшего Маркесу в резком письме, что если тот не решится на поворот в судьбе, то останется провинциальным журналистишкой и сопьётся или подхватит в портовом борделе сифилис, редакция выслала новый билет.

Хохмачи из «Пещеры» провожали Габриеля, обойдя все бодеги и бордели. Уговаривали остаться, мотивируя тем, что здесь он звезда, а в столице никто. Когда он всё-таки убедил друзей и подруг-проституток в том, что ему необходимо в столицу, выяснилось, что лететь он панически боится, и стал упираться. Понадобилось влить в него ещё бутылку рома, чтобы взвести, уже слабо вменяемого, по трапу.

27

Мутис встретил друга в столичном аэропорту «Течо» в дребодан пьяным, с ничтожным, перевязанным жгутом чемоданчиком и двумя пакетами в руках. Заплетающимся языком Габриель объяснил, что в этих пакетах – его будущее, не исключено, что Нобелевская премия (там были всё те же приладочные газетные листы, исписанные романом «Дом», и очередной вариант «Палой листвы»). И попросил друга помочь ему найти ночлежку или бордельчик. В машине по дороге из аэропорта Мутис сообщил, что руководство газеты заказало в честь его приезда ужин в пятизвёздочном отеле и что жить он будет у него.

– Ни костюма, ни галстука, ни туфель приличных у тебя, естественно, нет, – утвердительно произнёс Альваро.

Икнув, Габриель инфернально улыбнулся и махнул рукой вдаль.

«Внешне более разных людей, чем эти двое, трудно представить, – пишет профессор Мартин. – Мутис – высокий, элегантный, с лисьими повадками; Маркес – маленький, щуплый, неряшливый… В политике они всегда стояли на противоположных полюсах. Мутиса – он прямо-таки пафосный реакционер, монархист в стране, которая является республикой вот уже почти двести лет, – по его собственным словам, „никогда не интересовали политические события, произошедшие после падения Византии от рук язычников“, то есть после 1453 г. А Маркес позже зарекомендует себя как поборник идей эпохи после 1917 г.: коммунистом он никогда не был, но коммунистическое мировоззрение будет ближе ему по духу, чем любая другая идеология».

Прошёл целый месяц после торжественного ужина, прежде чем новый главный редактор «Эль Эспектадор» Гильермо Кано пригласил Габриеля к себе.

– Итак, сеньор Гарсия Маркес, – сказал редактор, обрубив гильотинкой кончик сигары и раскуривая её, – я готов к разговору с вами. Рассказы ваши мне нравятся. А с журналистскими работами знаком плохо, но я специально выписал подшивку из Барранкильи. И вот что я вам, уважаемый Габриель, предлагаю: поступить на штатную должность редактора основного выпуска газеты с ежемесячным окладом в девятьсот песо.

– В месяц?! – воскликнул изумлённый Маркес. Он не зарабатывал столько и за полгода.

Постепенно Маркес реанимировал в Боготе старые знакомства, установил новые. Он быстро делался душой компании, на вечеринках исполнял под гитару валленаты, помнил (или сам сочинял) массу анекдотов, нравился девушкам. Лучшими друзьями Габо стали Альваро и его красавица-жена Нанси, а также каталонец – будто в память Виньеса – Луис Висенс, основатель Киноклуба Колумбии. Мутис продолжал готовить Габриеля к светской жизни. Чем-то это напоминало пьесу «Пигмалион». Альваро учил Габо делать дамам (от которых в карьере многое зависит) комплименты, завязывать галстуки, пользоваться столовыми приборами, зубочистками и т. д.

Мутис ввёл Маркеса в богемные компании Боготы, чуть ли даже не в закрытый круг «золотой молодёжи», которая тогда «провинциального борзописца, наскандалившего выпадами против правительства и написавшего два-три прикольных рассказика» не приняла. Жена Альваро, Нанси, музыковед, завзятая театралка, водила Габо на модные спектакли, концерты, с её подачи он стал ведущим газетной колонки «Кинематограф в Боготе. Премьеры недели».

«Золотым пером» либеральной «Эль Эспектадор» – второй по значимости газеты в государстве после «Эль Тьемпо» – Гарсия Маркес стал уже через полгода. Ему во всём оказывал поддержку веривший в его будущее заместитель главного редактора Эдуардо Саламея Борда (тот самый, кто в своё время с подачи сотрудника газеты Гонсало Гонсалеса, уроженца Аракатаки и дальнего родственника Габриеля, опубликовал один из первых его рассказов «Третье смирение»). Маркес писал заметки, передовицы, комментарии, рецензии, брал интервью, правил и переписывал чужие тексты, отвечал на письма, что-то даже фотографировал, принимал участие в вёрстке, дежурил. Но специализировался на репортаже. Вскоре репортажи его стали излишне, как показалось некоторым, художественными, более напоминающими новеллы.

Девятого июня 1954 года будущего первого писателя Колумбии едва не застрелили. Он возвращался из тюрьмы «Модело», куда отнёс передачу своему перуанскому другу Вильегасу (которого большинство друзей после ареста забыли). На авениде Хименес де Кесада проходила мирная демонстрация студентов. Маркес по привычке репортёра подошёл, чтобы прочитать лозунги и посмотреть, нет ли кого из знакомых. И тут на площади появились солдаты во главе с офицером, выстроились в ряд и сразу открыли огонь на поражение. Габриель успел спрятаться в подъезде какого-то дома. После этого события он окончательно решил быть левым и стал гораздо активнее содействовать Компартии деньгами. (Он и прежде, будучи корреспондентом «Эль Эральдо», помогал подпольной ячейке КПК взносами, и это примечательно, так как до определённого времени брал деньги у отца, едва сводившего концы с концами со своим многочисленным семейством и любовницами.)

Маркес вошёл в партийную ячейку газеты «Эль Эспектадор», исправно посещал партсобрания. Но от активной деятельности – организации забастовок, манифестаций, а если понадобится партии, то и террористических актов, – уклонялся. Учитывая то, что Маркес был хоть и молодым, но уже известным журналистом влиятельной газеты, сам генеральный секретарь Компартии Колумбии Хильберто Виейра решил его всё-таки не мытьём, так катаньем привлечь к конкретным делам. Он пригласил журналиста к себе домой на стаканчик рома и в застолье заметил, что коли Габриель не желает принимать участия в активных действиях, то и в ячейке ему не место. Но предложил рассерчавшему репортёру более эффективное сотрудничество: самую свежую и точную информацию о деятельности КПК и обо всём, что с ней связано, получать лично от него, иными словами – из первых рук. «Это не было обычной вербовкой, – писал Сальдивар. – Коммунисты понимали, какое значение может иметь поддержка ведущего репортёра „Эль Эспектадор“». Маркес согласился. Об условиях договора история умалчивает.

«По сути, репортажи, очерки Габриеля были гораздо глубже и серьёзнее с точки зрения политической и даже революционной, чем так называемая практическая деятельность большинства его современников левого толка, якобы открыто отстаивавших свои убеждения, готовых идти на баррикады…»

Через два месяца, в начале августа, Маркеса отправляют специальным корреспондентом в Медельин, где произошло стихийное бедствие, погибло много людей. (Вечером у церкви к нему подошёл мальчуган лет шести и попросил денег на похороны тётушки. Маркес дал ему песо, спросил, как зовут. «Паблито, – ответил тот. – Пабло Эскобар». Это был тот самый Пабло Эскобар, будущий «великий и ужасный наркокороль».) И там, в Медельине, Маркес уже по-настоящему, на всю Колумбию прославился – выяснилось, что он мастер экстремального репортажа с мест чрезвычайных происшествий. За материал «Итоги и восстановительные работы после катастрофы в Антиокии» в фойе родной редакции его встретили аплодисментами. Затем в газете стали появляться репортажи и очерки спецкора на самые разные темы: «От Кореи до реальности», «Трёхкратный чемпион делится своими тайнами», «Великий колумбийский скульптор, усыновлённый Мексикой»…

28

Однажды Маркес пришёл к главному редактору с опубликованным в газете «Время» очерком о чудом спасшемся моряке и предложил написать нечто вроде документальной повести. Гильермо Кано, как всякий газетчик, любивший свежие, эксклюзивные новости, не сразу, но согласился, и лишь потому, что верил в талант и нюх Габриеля на сенсации. Три недели спустя «Эль Эспектадор» начал публиковать «Рассказ не утонувшего в море», серию очерков, написанных как бы от первого лица – Луиса Алехандро Веласко.

Умирая от голода и жажды, он провёл в море десять дней. Диктатор Пинилья сделал из этого целую пиар-кампанию себе: мол, вот какие у нас моряки! Но Маркесу удалось уговорить моряка рассказать правду. Дело оказалось в том, что на военном корабле по приказу генерала, близкого друга диктатора Пинильи, перевозился контрабандный груз: холодильники, стиральные машины, электроплиты. Разыгрался шторм, экипаж смыло волной, сумел спастись только Алехандро Веласко…

После публикации «Рассказа», поднявшего тираж «Эль Эспектадор» чуть ли не вдвое, отношение правительства к газете резко ухудшилось. Моряк Веласко был уволен из военно-морского флота. Раздражение у властей вызвал и автор «Рассказа не утонувшего в море», которого они без труда вычислили.

Через много лет, в 1970-м, очерки были переработаны Маркесом и вышли в Барселоне отдельной книгой. Если обратиться к ним сейчас, то на первый взгляд они покажутся написанными для журнала о путешествиях и приключениях. Просто, без претензий на художественность, как если бы корреспондент встретился с пострадавшим, записал рассказ на диктофон и слегка отредактировал запись. Первый очерк цикла – «О моих товарищах, погибших в море» – начинается весьма обыденно, с констатации факта:

«22 февраля нам объявили, что мы возвращаемся в Колумбию. Мы уже восемь месяцев торчали в порту Мобил, в Штате Алабама, где ремонтировалось электронное оборудование и обновлялось вооружение нашего эсминца „Кальдас“… Мы занимались тем, чем обычно занимаются на суше моряки: ходили с девушками в кино, собирались в портовом кабачке „Джо Палука“, пили виски и устраивали потасовки…» Всё понятно, привычно. Даже более чем. Но всё же с первых же абзацев, когда исподволь зарождается необъяснимое пока предощущение беды, нет-нет да и промелькнёт «будущий Маркес».

«…Я не хочу сказать, что уже с того момента предчувствовал катастрофу. Но если честно, то я впервые так сильно тревожился перед выходом в море… Я не мог заснуть и, подложив руки под голову, прислушивался к тихому плеску воды о мол и к мерному дыханию сорока матросов, спавших в одном помещении. Расположившийся на нижней койке, прямо подо мной, Луис Ренхифо храпел, как тромбон. Понятия не имею, какие он видел сны, но наверняка бедняга спал бы не так сладко, если бы знал, что через восемь дней будет покоиться на дне морском».

По ходу повествования «настоящий Маркес» (мы узнаем потом сюжеты в его рассказах) всё чаще даёт о себе знать. Вот избежавший верной смерти молодой человек лежит в доме у обнаруживших его людей, а за дверью выстраивается длинная очередь желающих посмотреть на него, как на факира в стеклянном ящике, которого он видел когда-то в Боготе. (Сей ярмарочный мотив прозвучит и в рассказе «Самый красивый в мире утопленник», и в повести «Невероятная и печальная история о простодушной Эрендире и её бессердечной бабке», и в романе «Сто лет одиночества».)

В какой-то момент в открытом море единственной реальной, как покажется герою, связью с действительностью становятся его водонепроницаемые часы, которые не подводят, идут исправно. И тут Маркесом выводится на первый план то, что русский литературовед и философ Михаил Бахтин, размышляя о литературе Средневековья, называл «субъективной игрой со временем», и что станет впоследствии для самого Маркеса, для других латиноамериканских писателей, в особенности Кортасара, одной из важнейших тем творчества. Время субъективно – оно идёт не по заведённому испокон века порядку, а в зависимости от сознания, эмоционального состояния героя. Десять минут длятся три часа для «не утонувшего», мучающегося от голода и жажды в ожидании, что ему придут на помощь. Он сбивается со счёта дням, не учтя того, что катастрофа случилась в феврале, в котором всего двадцать восемь дней. Однажды он вообще обнаруживает, что время «повернулось вокруг своей оси» – и этим как бы открывает путь чудесам, которым суждено твориться со временем в произведениях Маркеса.

И ещё задержимся на «Рассказе не утонувшего в море», чтобы отметить непреложный для большого писателя дар перевоплощения. В этом – искусстве перевоплощения – он схож с актёром. «Мадам Бовари – это я», – уверял Флобер. Александр Дюма-отец, когда писал «Три мушкетёра», на весь дом кричал: «Один за всех и все за одного!» Работая над «Холстомером», Лев Толстой, по воспоминаниям, даже внешне чем-то стал походить на лошадь, а когда Наташа изменила князю Андрею с Анатолем Куракиным, то Софья Андреевна от мужа, пришедшего в неистовство, пряталась. И не один великий писатель выходил из кабинета в слезах и на вопрос домашних, что случилось, отвечал: я убил его (её), имея в виду своего героя (героиню).

Таков дар Маркеса, ставший очевидным с молодости. «Рассказ не утонувшего…» написан от лица героя настолько достоверно, что кажется, будто реальный моряк с эсминца «Кальдас» по имени Луис Алехандро Веласко – персонаж выдуманный, а в действительности сам Маркес с матросами был смыт за борт эсминца и провёл десять дней в открытом море без еды и воды. Чуть ли не с первых фраз возникает эффект присутствия. Чудится, что не Луис Алехандро Веласко, а ты переговариваешься с товарищами, один из которых, инженер Луис Ренхифо уверяет, что в любой шторм с кораблём ничего не случится, потому что «это же зверь, а не корабль!». Ты чувствуешь, как свистопляска начинается. Ты ложишься, крепко привязавшись, чтобы не смыло волной, между холодильниками, стиральными машинами и плитами, хорошо укреплёнными на корме, и чувствуешь, как корабль начинает накреняться, ложиться на левый борт. И слышишь приказ: «Всем, кто на палубе, надеть спасательные пояса!..» Неожиданно тебя выбрасывает за борт, тонут матросы у тебя на глазах, а ты каким-то чудом умудряешься оказаться на спасательном плоту, но долго ещё кажется, что слышишь крики о помощи последнего утопающего товарища… Ночью небо усеяли мириады звёзд… Тебя мучит жажда… Тебя начинают посещать акулы и призраки товарищей, а также страхи перед каннибалами… Ты руками ловишь молоденькую чайку, принявшую тебя за мертвеца, пытаешься выдернуть перья, но белая кожица под ними оказывается настолько нежной, что окровавленные перья выдираются вместе с мясом. Вид чёрного месива, налипшего тебе на пальцы, вызывает у тебя омерзение. Ты всё же пытаешься съесть её, потому что уже пятеро суток ничего не ел и не пил.

«Но даже самому изголодавшемуся человеку покажется отвратительным комок перьев, измазанный тёплой кровью и воняющий сырой рыбой». А голод мучает невыносимо, будто выедая уже твои внутренности. «Будь у меня бритва, я бы искромсал башмаки и съел бы каучуковые подошвы. Ничего более аппетитного в моём распоряжении не имелось. Я попытался отодрать белую, чистую подошву, используя вместо бритвы ключи. Но тщетно… В отчаянии я впился зубами в ремень и кусал его до тех пор, пока зубы не заболели. Но не смог вырвать ни кусочка. Должно быть, я походил на дикого зверя, когда пытался выгрызть кусок ботинка, ремня или рубашки…»

Вспоминается давнее наше, почти былинное: в начале 1960-х годов на Дальнем Востоке унесло неуправляемую баржу с советскими пограничниками, там был ефрейтор по фамилии Зиганшин, точно так же от голода пытавшийся сварить суп из сапога, а мальчишки распевали по всему необъятному Советскому Союзу в ритме модных тогда танцев буги-вуги и рок-н-ролл: «Зиганшин буги, Зиганшин рок, Зиганшин ест второй сапог!..» Я это к тому, что всё на свете повторяется, перекликается, будь ты в Охотском море или в противоположном Карибском. Но вернёмся к повествованию Маркеса.

Ты убил-таки веслом рыбину, которая, спасаясь от акул, запрыгнула к тебе на плот, и, промучившись с чешуёй и внутренностями, стал её есть. «Я жевал с отвращением… Пережёвывая первый кусок, попавший ко мне в рот за семь дней, я испытывал омерзительное ощущение, как будто ел эту рыбу живьём». Разражается шторм, ты делаешь со своим плотом сальто-мортале, тебя вышвыривает в воду, но ты умудряешься забраться назад, плот переворачивается… Проходит день за днём, ты оброс бородой, ты уже плохо соображаешь и хочешь умереть, ты вспоминаешь Священное Писание, ты читаешь молитвы, откуда-то из детства всплывающие в памяти… И когда одной, а иногда уже и обеими ногами ты стоишь на том свете, «тишина – вот что поражает прежде всего, когда ступаешь на землю. Ещё не разобравшись, что к чему, ты оказываешься в царстве тишины».

Герою удаётся спастись. Первым он встречает мужчину. Характерен для «последующего Маркеса», совмещающего субъективное и объективное восприятие мира, диалог:

«– Я Луис Алехандро Веласко, один из моряков, которые двадцать восьмого февраля упали с эсминца „Кальдас“.

Я считал, что об этом происшествии знает весь мир. Думал, стоит представиться – и мужчина тут же кинется мне на помощь. Однако он не шелохнулся и бесстрастно смотрел на меня, даже не пытаясь остановить собаку, которая лизала моё разбитое колено…

– Вы с куровозки? – спросил он меня, подразумевая, очевидно, каботажное судно, перевозящее свиней и домашнюю птицу.

– Нет. Я с военного корабля… А какая это страна?

И он с потрясающей непринуждённостью произнёс то единственное слово, которое я меньше всего ожидал от него услышать:

– Колумбия».

А в завершение этой документальной повести – happy end. История о мужественном моряке и её счастливый финал чудесным образом станут метафорой, моделью судьбы автора, перевоплощавшегося в своего героя, – поэтому нами и уделено внимание простой журналистской, казалось бы, вещи будущего нобелевского лауреата.

«Развенчивание» героя звучит, кстати, и как пародия на знаменитостей, в том числе на самого «будущего Маркеса»: «Я старался лишь спасти свою жизнь. Но коли уж судьба подсунула мне такую конфетку с сюрпризом, окружив моё спасение ореолом героизма, мне приходится с этим героически мириться. <.. > На аэродроме меня встретили у траппа честь по чести. Президент республики вручил мне орден и похвалил за геройство. Я узнал, что остаюсь на военной службе, да ещё меня повысят в звании. Кроме того, меня поджидал сюрприз – предложения рекламных агентов. Я был доволен своими часами, которые верой и правдой служили мне во время морских скитаний. Но не подозревал, что фирме-изготовителю будет от этого какой-то прок. Однако они дали мне пятьсот долларов и новые часы. А за то, что я пожевал резинку определённой марки и разрекламировал её, мне дали аж тысячу долларов! Фирма, изготовившая мои ботинки, отвалила мне за рекламу её товара целых две тысячи. За разрешение передавать мою историю по радио я получил пять тысяч. Разве мог я подумать, что стоит помучиться в море десять дней – и получишь такой доход?!»

Самому Маркесу до встреч у траппа, орденов, денег за рекламу и т. п. было ещё, как до небес. Пока же Алехандро Веласко, выдавшего тайну, что военно-морской флот Колумбии возит из США контрабандные холодильники, уволили без выходного пособия, а журналист, обнародовавший этот рассказ, угодил в опалу.