Текст книги "Приказано поступать по совести (СИ)"

Автор книги: Сергей Елисеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 25 страниц)

Воцарилось молчание. Запорхал снежок, завыл ветер, задувавший в окна редкие снежинки. Канонада гремела, не переставая. Операторы БПЛА не оставляли попыток обнаружить укрывшихся в доме бойцов, и посему дроны не переставали кружить вокруг многоэтажки. И вдруг, с улицы послышались голоса. Иван поднялся на колени и на четвереньках подполз к окну, осторожно выглянув наружу.

К дому стягивались отряды противника. Выходит, что-то выдало солдат. Быть может, дроны всё же смогли их обнаружить? А может, разговоры выдали их? Впрочем, какая разница?

Тут Иван понял, что он не жалеет. Он осознал, что Артём прав. Умереть в бою, сохранив солдатскую честь – большая награда. Макси взглянул на Олега. Вместе они прошли через многое. Жизнь парней была богата на запоминающиеся события, порой они видели правду и жёсткие вещи. Рядовому Максименко было жаль, что их история заканчивается так рано. Но в то же время он был счастлив, что они сделали всё, что зависело от них. Они исполнили приказ. Приказ поступать по совести. Они не бросили республику, не предали своих товарищей, и даже когда силы были неравны, всё равно бросились в самое пекло, чтобы спасти свой народ. И ежели душам их суждено усопнуть сейчас, то на небесах им уготован вечный покой.

С нижних этажей начали доноситься шаги. Парни передёрнули затворы автоматов, укрывшись за стенами у прохода на лестничную площадку. За спиной Ивана, прислонившись к стене, сидел сержант Гуляев, сжимая в руках пистолет. Топот всё нарастал.

– Для меня было честью служить с вами, парни... – с тоской в голосе пробурчал Артём.

– Служу республике! – ответил Олег, стиснув зубы.

– Служу человечеству. – тихо добавил Иван.

Глава 26

24 декабря 2025 года, ночь.

Атаки дронов не прекращались на протяжении долгих часов. Винтокрылые птички раз за разом спускались с небес, дабы забрать наши жизни, но мы отчаянно бились, пуская к небосводу десятки пуль, в надежде, что хотя бы одна попадёт в очередной дрон, с треском лопастей нёсшийся по наши души.

Но с каждой минутой всё яснее становился тот факт, что победу нам не одержать. Патроны были не бесконечны, а моральный дух был всё ниже и ниже.

Вечерело. Солнце стремительно уходило за горизонт и над городом нависала ночная тьма, холодная и пугающая. Небо словно бы светилось от всполохов огня пожаров, покрывших город. Подули холодные ночные ветра, принесшие за собой пепел взрывов. От их пробирающего до костей мороза не было спасения. Голод, холод и безысходность медленно убивали нас, и в отличие от врага, спастись от них было невозможно даже в самых смелых фантазиях.

Я искоса посмотрел на Полину. Дети окружили её, словно признав своей мамой, а она их нежно прижимала к себе, отдавая последнее своё тепло.

Пусть у меня и дрожали от холода ноги, а челюсть уже в тысячный раз отстукивала один и тот же ритм, но я нашёл в себе силы, чтобы встать и, переваливаясь с ноги на ногу, дойти до другого конца комнаты, чтобы заботливо укрыть девушку своей ветровкой. Тем самым я лишился последнего, что согревало меня.

Сил не было, и я, припав к стене, опустился рядом с Полиной, слегка приобняв её. Пацаны сидели по углам просторной гостиной, ставшей нашим очередным убежищем, не выпуская из рук автоматы. Это была третья квартира, которую нам пришлось сменить за последние часы – от предыдущих едва ли остался камень на камне. На Егора было жалко смотреть: он весь побледнел, взгляд его помутился, а обезболивающие переставали действовать. Он изо всех сил старался держаться в сознании, но силы покидали его.

– Лёха, что с обезболивающими? – спросил я.

– Последняя ампула морфина...больше нет... – дрожащим от холода голосом выдавил Лёха, временами поглядывавший на раненное плечо и исцарапанную руку.

– Нормально, братва...я выдержу! – пропыхтел Егор, в ту же секунду скорчившись от боли.

– Да ты себя видел? На тебе лица нет! – возразил Вадик, беспокоившийся за друга сильнее всех остальных.

– Я же сказал: я в порядке! – отрезал Егор.

Повисло напряжённое молчание, прерываемое лишь гремящей вдали канонадой. Из радиоэфира американцев мы знали, что враг приступил к штурму аэропорта – последнему опорному пункту нашей армии. В ход шло всё: бомбы, танки и пехота, но наши парни не сдавались, продолжая сражаться.

Моё внимание привлёк Коля, сидевший в дальнем от меня углу комнаты, неподалёку от Егора. Вот уже полчаса он сидел, уткнувшись лицом в колени, положив пистолет у своих ног. Вдруг его затрясло, и он начал бубнить, не переставая:

– Это конец...мы все умрём!

– Колян, успокойся. – с сочувствием в голосе сказал Егор, но его утешения не подействовали.

– Ты что, не понимаешь?! Нам всем конец! – надрывно завопил Колян, а по щекам его потекли слёзы. И пока все находившиеся в комнате ошарашенно смотрели на раннее тихого и неказистого парня, я краем глаза уловил движение его руки.

– Стой! – закричал я, рванув с места, дабы остановить его.

Я не успел. Грохнул выстрел, кровь хлынула брызгами на пол и стены, а сам Коля упал замертво. Я упал на колени в паре шагов от трупа, пустым взглядом смотря на мёртвое тело друга.

– Зачем? – тихо вопросил я.

Коля...почему так? Почему жизнь так обошлась с тобой? На что тебе все эти страдания? Неужели ты не заслужил лучшего?

Полина с ужасом смотрела на труп, прижимая к себе детей. Обессилев, я рухнул на землю и, свернувшись в клубок, заплакал беззвучно, без слёз. Заплакал по Коле и по всем тем, кто сегодня погиб. Нет больше сил бороться! Я не смог спасти собственного друга, так чего ради биться теперь?

– А ведь это я виноват, – не своим голосом пробурчал Лёха, – ведь из-за меня он стал таким.

Я не понимал, о чём говорит Лёха, ибо я почти не слышал его. Весь мой мир в тот момент сузился до беспроглядного мрака, господствовавшего в моей душе. Всё, что окружало меня, в тот момент стало словно иным миром, от которого меня отделало непреодолимое расстояние. Казалось, что я умираю...

– Андрюха! – вдруг сквозь границы моего маленького мира пробился обеспокоенный зов.

Я резко открыл глаза и увидел, как пацаны прильнули к стенам, держа оружие на изготовке, и ошарашенно глядели в окна. В тот же момент до меня донёсся зловещий рокот моторов и стрекотание лопастей.

Над территорией ЖК зависли десятки дронов, начинённые взрывчаткой. Минуту спустя на территорию заехала бронегруппа врага. И на этот раз она была уже куда более внушительная, чем та, что пожаловала на огонёк утром. Две БМП-2, два БТР-70, один "Тайфун" и один грузовик явно намекали на то, что противник намерен решить вопрос жёстко и радикально. Во тьме ночного города их свет слепил и пугал до мурашек.

Из десантных отсеков бронемашин высыпала пехота, соединившаяся с теми отрядами, что контролировали нижние этажи здания до сего момента. Однако, вопреки нашим ожиданиям, они не стали штурмовать здание, хоть сейчас у них были все шансы на победу. Заместо этого они обложили здание, сохранив дистанцию в пару десятков метров и принялись ждать.

Каждая минута того томительного ожидания действовала на нервы. Зубы стучали уже не только от холода, но и от страха. Руки дрожали, приходилось прикладывать большие усилия, чтобы не сорваться и не нажать на спусковой крючок. Тишина буквально звенела от напряжения. Мы молчали, боясь проронить лишнее слово.

И вот, открылся тентованный кузов грузовика, шедшего замыкающим колонны, и произошло то, чего и ждали американцы. Сначала оттуда спрыгнули двое бойцов с автоматами, после чего из кузова пинками начали выгонять безоружных людей – пленных. Их было десять человек и все они были в военной форме. Чей-то камуфляж был залит кровью, у кого-то во рту был кляп, а кто-то едва стоял на ногах.

Пинками их вывели вперёд строя солдат. Вслед за ними из-за спин солдат вышел человек, похожий на офицера, в сопровождении троих солдат. Встав рядом с кучкой пленников, он достал из подсумка рацию, и в этот же момент в динамике захрипел низкий, ровный голос.

– Признаюсь честно, я впечатлён, – с ухмылкой произнёс он, – так отважно сражаться могут только лучшие из лучших.

Пацаны не отводили взглядов от прицелов автоматов. Я же вслушивался в слова командира, чувствуя, как вопреки всеобъемлющему холоду у меня вспотели ладони. Я не решался ответить, однако его это, похоже, нисколько не волновало.

– Можешь не отвечать, если не хочешь, это не имеет значения, – продолжал он, – если тебе, конечно, не дорога твоя жизнь.

Послышался лязг затворов, и солдаты, стоявшие позади пленников, направили стволы автоматов им в спину.

– Я даю тебе выбор, – в миг ехидная усмешка исчезла из его голоса, сменившись жестокостью и даже презрением, – жизнь или смерть. Через пятнадцать минут твои бойцы сложат оружие и начнут по одному сдаваться в плен. В противном случае мы расстреляем пленных и начнём штурм.

Он знал, с кем он говорит. Знал, что нас всего несколько человек. Знал, что рацию слушает только один человек. Он видел каждое наше движение и показывал, что он на шаг впереди. Окружив здание, он не оставил нам выбора.

– Андрюх, с ними нельзя договариваться! – решительно заявил Егор.

– А у нас есть выбор? – резонно возразил рассудительный Вадик.

Повисло молчание. Страшно было признавать, что единственный выход – пойти на сделку с дьяволом. Ведь только сдавшись врагу, мы сможем выжить. Но сможем ли мы простить себе трусость и бесхребетность? Сможем ли мы после этого спокойно жить, понимая, что мы предали память всех, кто погиб и кто сражается в этот злополучный день, обернувшийся трагедией?

– Гарантируйте нам безопасность! – сдавленными голосом сказал я в микрофон.

– Мы гарантируем вам безопасность, выезд в страны Европы и безбедную жизнь. – ответил командир.

Он выдвигал предложение, от которого было невозможно отказаться. На глаза навернулись слёзы.

– Прости меня, папа... – прошептал я, – прости, если сможешь...

Я уже было включил микрофон рации, но вдруг Лёха меня остановил:

– Стой! – воскликнул он.

Я вздрогнул, изумлённо посмотрев на него.

– Мы не будем сдаваться! – настаивал Лёха – есть другой выход!

– И какой же? – обречённо спросил я.

– Я их отвлеку, отвлеку внимание на себя. Вы же попытаетесь прорваться за территорию комплекса и уйти в лес!

– Но...стой... – ко мне пришло пугающее осознание, когда Лёха снял с пояса две гранаты.

– Ты же погибнешь! – закричала Полина.

– Пусть так! Я этого заслужил! – Лёха был непреклонен.

– Почему ты так говоришь? – тихо вопросил я.

– Я всю свою жизнь мучил людей! Гнобил тех, кто не мог мне ответить, портил жизнь слабым! Настало время сделать хоть что-то хорошее!

Лёха искоса посмотрел на детей, прятавшихся за спиной Полины, после чего обратил свой взор на меня. Мы встретились взглядами: в его глазах читалось сожаление вместе с решительностью.

– Хорошо. – согласился я – Готовимся к прорыву.

Отдав приказ, я обратился к Полине:

– У тебя телефон жив? – спросил я.

Засуетившись, она достала из кармана гаджет, из многофункционального устройства превратившийся в кусок стекла, кремния и алюминия. На покрасневшей полоске заряда горела цифра, означавшая, что осталось пятнадцать процентов заряда.

– Снимешь нас, когда закончим приготовления?

В ответ девушка лишь молча кивнула. Я наклонился рядом с ней, посмотрев на детей, испуганно глядевших на меня из-за спины хрупкой девушки.

– Вы как? Всё хорошо? – спросил я, пытаясь быть дружелюбным.

Я знал, что этот вопрос глуп и неуместен. Но я не знал, как иначе приободрить детей, которых мы ведём в самое пекло, ибо оставить их здесь мы не можем.

– Мне страшно! – шмыгая носом, сказала младшая из сестрёнок, не отставая от старшего брата.

– Нам всем страшно. – снисходительно улыбнулся я, после чего посмотрел ей прямо в глаза – Не отходите от Полины. А мы с парнями вас защитим.

– Когда мы увидим маму?! – вопросила вторая девочка, смотревшая на меня со страхом и одновременно с надеждой.

– Скоро... – многозначительно протянул я, почувствовав, как на душе становится гадко.

Я поднялся на ноги и вышел из комнаты. Лёха стоял на кухне в гордом одиночестве, сосредоточенно смотря вдаль, на пылающий город. Оставалось десять минут. Я посмотрел ему в спину, и он, видимо почувствовав на себе мой взгляд, обернулся.

– Если есть, что сказать – скажи. Осталось недолго, сейчас самое время. – с печальной ухмылкой на лице сказал Шевчук.

– Знаешь, я ведь ненавидел тебя. – признался я – Сколько знал тебя, столько же питал эту ненависть.

– Могу сказать то же самое о тебе. – парировал Лёха – сколько помню себя, никогда не думал о том, что правильно, а что нет. Никогда не смотрел назад и не думал, что будет дальше. И думал, что всё так и должно быть. Что я – победитель в этой жизни, что в этом мире я – сильный, а слабым в нашей реальности не место. Как же я ошибался...

Я лишь молча смотрел на высокого крепкого парня и удивлялся, как мало времени нужно человеку, чтобы пересмотреть свой взгляд на жизнь и что одной серьёзной встряски достаточно, чтобы прийти к осмыслению своих ошибок и ступить на путь искупления.

– Я настолько забылся от силы и вседозволенности, что забыл ответ на главный в нашей жизни вопрос – что значит быть человеком? Я потерял свою человечность, Андрей. Пропил на тусовках, продал за деньги и мнимое уважение. Это я покалечил того пацана, я довёл свою бывшую девушку до самоубийства! Я загнобил твоего друга! Я сделал Полину такой! А сейчас смотрю на себя и понимаю: я ведь ничем не отличаюсь от американцев! Такой же зверь, такой же мучитель людей, как и они! Я сотворил слишком много зла! Настало время платить по счетам...

– Лёха... – я увидел, как в его глазах заблестели слёзы.

– Нет, послушай меня! – запротестовал он, после чего сбавил тон – Ты правильный пацан, Андрюха. Смотря на тебя, я понимаю, что не всё ещё потеряно, что пока ещё живы такие, как ты, как Егор и Вадик, у наших стран ещё есть шанс. Вы – соль нашей земли, сливки русского народа. И пока бьётся ваше сердце, надежда на лучшее будет жить.!

Повисло неловкое молчание. Я взглянул на часы. Осталось семь минут.

– Пора. – обречённо констатировал Лёха – Спасибо тебе, брат. Спасибо, что направил на верный путь, что позволил мне почувствовать себя человеком. Спаси детей, Андрюха. Дети – самое ценное, что есть у нас теперь. И это..Полину оберегай, защищай её. Она любит тебя, я это вижу. Она хорошая девушка, добрая...просто потерялась по жизни. Дай Бог, чтобы ты и впредь был рядом с ней. Прости меня, если сможешь...

– Каждый заслуживает прощения. И ты не исключение. – ответил я, искренне улыбнувшись.

– Что ж, спасибо. – закрыв глаза, Шевчук улыбнулся одними уголками губ, а по щекам его вновь потекли слёзы. Слёзы сожаления, обиды, но в то же время и слёзы счастья. Мы пожали друг другу руки, тем самым ознаменовав начало новой дружбы. Жаль, что в столь драматичный момент. Жаль, что забыть незначительные обиды и положить конец мелочным конфликтам мы смогли лишь на закате нашей звезды жизни.

Осталось пять минут. Мы с Лёхой вошли в гостиную, где уже собрался весь наш небольшой отряд, готовый к началу прорыва из окружения.

Выбросив всё лишнее, набив карманы и подсумки патронами, гранатами и медикаментами, мы собрались все вместе, дабы совершить довольно необычный ритуал, походивший на прощание.

– Давай. – тихо проговорил я.

Полина достала из кармана штанов телефон, совершила пару нехитрых манипуляций и, наведя объектив на Егора, начала съёмку. Первые секунды он молча смотрел в пол пустым взглядом. Словно бы очнувшись, он поднял глаза и посмотрел в объектив. В миг сквозь тяжесть и отсутствие надежды, в глазах Егора мелькнула ненависть и непримиримое желание отомстить.

– Двадцать четвёртое декабря две тысячи двадцать пятого года. Больше полусуток мы, находясь в окружении, сражались с силами противника. Американцы вынуждают нас сдаться. Они возьмут этот чёртов дом, чего бы им это ни стоило, завоюют высоту... – сделав небольшую паузу, товарищ продолжил – но без боя мы позицию не сдадим. Сейчас наша группа готовится к прорыву. Эта запись – наша последняя воля, последние наши слова. Меня зовут Кузнецов Егор, мне семнадцать лет. И знаете, я любил свою жизнь, пусть она и была полна ошибок и разочарований. У меня была мечта написать песню. Надеюсь, я смогу её исполнить. Мама, папа...я люблю вас...

Егор замолк, и Полина перевела камеру на невысокого задумчивого Вадика.

– Меня зовут Ковальчук Вадим, мне семнадцать. Была ли у меня мечта? Трудно сказать. Наверное, мне просто хотелось прожить жизнь достойно. И жизнь моя не была лишена смысла. У меня были верные друзья и немногие родные, которые любили меня по-настоящему. Я любил свою жизнь. За всё хорошее и плохое, что она преподнесла мне. Бабуль, дед...надеюсь, с вами всё хорошо. Я люблю вас...

Следующим был Лёха. Смотря на него, я чувствовал, с каким трудом ему давалось каждое слово.

– Меня зовут Шевчук Алексей, мне восемнадцать лет. Мне есть, о чём жалеть. Я многое хотел бы исправить, многое предотвратить. Я ненавижу себя. Я чудовище и мне нет места в этом мире. Мне уготована смерть, и этого не избежать. Но я всё равно счастлив. Счастлив, что хотя бы в последние часы моей жизни мне удалось побыть Человеком.

Лёха замолчал, а по правой щеке его в который раз побежала слеза. Полина перевела объектив камеры на меня.

– Меня зовут Андрей Белозёров, мне семнадцать лет. Мир должен знать правду. Если вы видите это сообщение, вы должны знать – за всем, что произошло в Кишинёве за последние двадцать четыре часа, стоит армия США. Они убили много тысяч людей, когда те оказались у них на пути. И они должны за это ответить. Я любил свою жизнь, хоть временами и был разочарован. Возможно, это мои последние слова. Пап...задай им жару! Мама...встретимся на небесах...

Полина закончила запись и убрала телефон в карман. Оцифровав лишние пару минут своей жизни, каждый из нас словно бы оторвал от себя кусочек своей души, тем самым выпустив его навстречу вечности. Я поднёс рацию ко рту и сообщил в звенящую тишину:

– Мы выходим.

Мы выстроились в цепь. Лёха шёл впереди всех. Остальную группу вели мы с Вадиком, Егор замыкал.

– Удачи, пацаны! – сказал нам в спину Егор – Сохрани нас Бог!

Мы медленно спускались по узкой лестнице, и с каждой ступенькой я чувствовал приближение тьмы. В этой тьме нам предстояло заглянуть смерти прямо в глаза, но не чтобы преклонить пред ней колено, а чтобы дать ей последний бой, дабы сохранить жизнь. И глядя на ставшие серьёзными и сосредоточенными лица парней, бросая взгляд на Полину, не отпускавшую перепуганных детей, я понял, что судьба наша уже предрешена.

Дети – чистое воплощение жизни. Жизни, не запятнанной грехом, не испачканной в крови и не потерявшей своей девственной невинности. Дети есть сама жизнь в её первозданном виде. Мы осознали это, заглянув смерти прямо в глаза, схлестнувшись с ней в неравном бою. И мы будем драться, будем уничтожать, будем грызть зубами и рвать голыми руками. Если нужно, мы готовы положить свои головы, лишь бы сохранить жизнь. Лишь бы дать ей возможность оставить горе и боль позади, чтобы начать с чистого листа движение к новому горизонту. То движение, о котором мы так мечтали, но всё же позабыли.

Забавно. Ведь надежды то и нет. Тогда почему я продолжаю мечтать о светлом будущем, думая, словно оно непременно наступит? Быть может, это и есть особенность нашей русской души? Видеть свет, искать надежду даже там, где всем правят страдания и тьма. И сейчас, когда тьма накрывает наш мир, мы, вопреки всему, спасаем саму жизнь, дабы в дальнейшем осветить ею весь мир. Тем самым мы ставим себе великую цель, ради исполнения которой в будущем в священный поход поднимутся десятки народов.

И вот, впереди показалась парадная. Входная дверь была распахнута, и впереди, в паре-тройке десятков метров виднелся стройный ряд солдат, закрывавших своими телами громадные боевые машины.

Лёха в последний раз оглянулся и увидел семь взглядов, смотревших на него с сожалением, но также и с надеждой. Он шёл на смерть, оставляя позади тех, кто указал ему истинный путь. Тех, кто без множества громких слов показали ему, что значит быть живым. Тех, кого он мог назвать своими друзьями. В последний раз улыбнувшись, он ступил на улицу, навстречу врагу. Навстречу своей незавидной судьбе.

Глава 27

24 декабря 2025 года, ночь.

Спустя долгие часы боя стрельба наконец-то стихла. Предприняв несколько неудачных попыток штурма аэропорта, американцы отошли, не достигнув успеха. Но с каждым боестолкновением ряды 2-й бригады редели, потери были катастрофическими.

Освещение в здании аэропорта перестало работать после первого авиаудара. Полуразрушенный первый этаж был погружён во тьму, и только лишь разведённые внутри костры спасали солдат от декабрьских морозов и нависающей над ними ночной темноты.

Казалось, что раненных было в разы больше, чем оставшихся в строю. Стоны и крики эхом отскакивали от стен, кровь была повсюду. Медикаментов на всех не хватало. Медики до последнего пытались оказывать помощь всем, кто в этом нуждался. Но когда дефицит медикаментов обострился, Белозёров принял тяжёлое решение: расстреливать тех, кого уже не спасти.

Решение это далось тяжело двум последним выжившим офицерам, но ещё тяжелее пришлось бойцам, которые были вынуждены исполнять это решение. С одной стороны, куда гуманнее было скоро и безболезненно убить того человека, у которого кишки вываливаются наружу, чем обрекать его на мучительную смерть. Однако, в то же время, когда твой добрый друг и товарищ умоляет тебя о помощи, рука не в состоянии нажать на спуск.

И всё же, загремели одиночные выстрелы. Бесславно обрывая жизни тех, с кем бойцы прошли через этот ад, они убивали последние остатки души внутри себя. С грохотом очередного выстрела человечность разбивалась вдребезги, на маленькие кусочки. Взгляды солдат пустели с каждый новым хлопком. Жизнь отступала под натиском всемогущей смерти.

Так, за несколько часов ожесточённых боёв, из нескольких сотен бойцов бригады и нескольких десятков единиц бронетехники, вся "броня" молдаван была уничтожена, а в живых остались всего несколько десятков молодых парней и два офицера.

– Товарищ полковник, разрешите обратиться! – обратился к полковнику Белозёрову комбат Ионеску.

– Разрешаю. – отозвался комбриг.

Они стояли всё в том же тёмном тесном, полуподвальном помещении без окон. Ещё днём здесь собирались десятки командиров, но сейчас они здесь были вдвоём, в полумраке.

– Потери не поддаются счёту! В строю остались считаные десятки бойцов! Аэропорт нам уже не удержать. Нужно что-то делать, а иначе до утра мы не продержимся.

Полковник и сам давно понял, что продержаться хотя бы до рассвета – задача едва ли из разряда выполнимых. Кроме того, точное время прибытия русских войск в Кишинёв не знал никто.

– Знаю. – ответил полковник – Скажи мне, майор: если я прикажу тебе отступить, ты отступишь?

Такой вопрос застал последнего комбата врасплох. Но уйти от ответа было нельзя: слишком многое было поставлено на карту.

– Если вы посчитаете нужным... – замялся майор, не зная, что ответить. Но полковник не стал дожидаться окончательного ответа.

– Ты прав, сынок. Аэропорт нам не удержать – это ясно. Но и оставить его мы не можем – нельзя отдавать американцам вирус!

– И что вы предлагаете? – спросил Ионеску, глядя на Белозёрова с неким благоговением.

– Мне нужны добровольцы, человек двадцать, что готовы остаться здесь и держаться до конца.

– А остальные?

– Приказываю разбиться на небольшие группы и отступать за периметр окружения, минуя позиции американских войск.

– Но куда нам отступать? Мы понятия не имеем, куда направились две предыдущие эвакуационные группы! Да и будет ли на земле то место, что можно будет назвать безопасным?

– Что бы ни случилось, отступайте в Кодры. Объединитесь и двигайтесь дальше на север, в Бельцы. Не связывайтесь ни с кем, даже с армией России. Доберитесь до бункера, что обозначен в архивах под советским названием "Атлант-22"!

– Но зачем? – удивился комбат.

– Уничтожь его! Уничтожь всё: от документации до электроники, от реактивов до образцов патогенов. Никто не должен добраться до него! Теперь это – твоя новая миссия!

– Есть! – ответил майор Ионеску, отдав честь полковнику Белозёрову.

Офицеры пожали друг другу руки, после чего полковник передал комбату кипу бумаг неизвестного содержания. По словам комбрига, эта документация – ключ к "Атланту-22".

Спустя десять минут офицеры вышли к бойцам в главный зал, вернее в то, что осталось от него после авиаудара. Солдаты, сгрудившиеся у костров, обратили свои взгляды на Ионеску и Белозёрова. Всё замерло.

– Бойцы! Прошу внимания! – обратился к парням полковник. Солдаты тут же поднялись на ноги, представ перед последним командиром. Они ждали, что сообщит полковник, в кругу бойцов прозванный последним защитником республики. Но комбриг вышел к молодым пацанам отнюдь не с добрыми вестями.

– Эта ночь была поистине тяжёлой и кровавой для нас! Мы многих потеряли, но лишь благодаря вашей отваге и самоотверженности оборона стоит до сих пор. Однако, сейчас всё яснее становится тот факт, что аэропорт удержать не удастся...

– И что же нам делать? – вопросил кто-то из солдат.

– Аэропорт оставлять нельзя, иначе вирус попадёт в руки американцев! Мне нужны двадцать добровольцев – тех, кто готов здесь умереть! Остальным приказываю разбиться на небольшие группы и выйти из окружения под началом майора Ионеску. О плане дальнейших действий он вам расскажет сам. Теперь же вознесите к небу свои руки те, кто готов остаться здесь, со мной!

Повисло молчание. Треск пламени, доносящаяся из города стрельба, кровь и порох – каждый из молодых парней отдал бы всё, лишь бы забыть этот ужас и никогда в своей жизни больше его не видеть. Нет той цены, которую они отказались бы заплатить за то, чтобы вновь увидеть свои семьи. Но есть долг и есть поставленные задачи, которые должны быть выполнены. Вопрос лишь в том, кто согласится выполнить приказ любой ценой.

– Я готов! – над рядами голов поднялась рука.

– И я!

– Я тоже!

История повторялась в очередной раз. Руки подняли все. Эти же люди подняли руки вчера утром, в преддверии выдвижения в Кишинёв. Никто не захотел отступать. Они были разными: высокими, низкими, сильными, слабыми, смуглыми, белыми, рыжими, черноволосыми. Они были молдаванами, русскими, украинцами и румынами. И сейчас, забыв про все распри и ссоры, они стоят плечом к плечу, бастионом свободного человечества в битве против западного империализма.

– Хорошо. – с удовлетворением кивнул Белозёров, окинув взглядом своих солдат – Вы сделали свой выбор.

– Мы ждём приказа, товарищ полковник! – обратился к комбригу майор Ионеску, протягивая полковнику кипу бумаг, раннее переданную ему.

– Я даю вам свой последний приказ! Бойцы! Парни! Приказываю вам отныне и всегда поступать по совести!

Светало. И на заре американцы появились вновь. Со стороны "Ворот города" к аэропорту двигались три бронегруппы врага – десятки бронемашин. В аэропорту же, куда стремились американцы, их ждали последние защитники республики. Близился последний бой. Бой за выживание всего человечества.