Текст книги "Лидия Русланова. Душа-певица"

Автор книги: Сергей Михеенков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 24 страниц)

Через год ограбили цирковую артистку, народную артистку СССР Ирину Бугримову.

На праздничное представление по случаю юбилея советского цирка собралась вся правящая партийная и советская верхушка. С жёнами. Жёны и взрослые дочери блистали нарядами и изысканными украшениями. Все восхищались великолепием бриллиантов Галины Брежневой. От неё не отставала жена министра внутренних дел СССР Светлана Щёлокова. Но когда появилась семидесятилетняя укротительница львов и тигров Ирина Бугримова, ценители и ценительницы бриллиантов буквально оцепенели. Такого в Москве не видел ещё никто.

И вот спустя некоторое время неизвестные грабят квартиру Бугримовой на Котельнической набережной. Похищают все драгоценности. Коллекция бриллиантов Ирины Бугримовой считалась одной из самых лучших частных собраний мира.

Расследование вели сотрудники КГБ. И вскоре нашли и похитителей, и часть похищенного.

Дело держал на контроле шеф КГБ Юрий Андропов. Обо всех фигурантах докладывал Леониду Ильичу Брежневу. Поскольку в истории с бриллиантами была явно замешана дочь Брежнева, операцию предстояло провести тихо и быстро, с привлечением самых опытных сотрудников.

Стало очевидным, что такие камни похитители сбыть в стране не смогут, постараются вывезти за рубеж. И вот спустя несколько суток в аэропорту Шереметьево был задержан пассажир, у которого обнаружили замшевый мешочек, тщательно зашитый в полу пальто. В мешочке лежали три самых крупных бриллианта из коллекции Ирины Бугримовой. Офицеры ведомства Юрия Андропова работать умели, и через несколько дней все налётчики уже сидели за решёткой и наперебой с большой охотой давали показания.

Все трое назвали имя наводчика, получившего баснословные комиссионные, им, как и ожидалось, оказался Борис Буряце. Тут же на квартире Цыгана, купленной для своего сердечного дружка Галиной Брежневой, был произведён тщательный обыск, который подтвердил показания арестованных и заставил следователей «вернуться к другим нераскрытым делам».

Цыгана вызвали на допрос. Галина Леонидовна уже не могла мешать ходу следствия. Буряце явился на допрос, как писали потом журналисты, «в норковой шубе и норковых сапогах, с болонкой в руках и дымящейся сигаретой в зубах». Форс с Бориса Бриллиантовича слетел мгновенно, как только он понял, что его всесильная покровительница выведена из игры: ему объявили, что он арестован и что как минимум ближайшие пять суток он проведёт в Лефортовской тюрьме. Из тюрьмы Борис Бриллиантович так и не вышел, «умер при загадочных обстоятельствах».

Коллекция Ирины Бугримовой была возвращена владелице. Престарелой вдове Толстого тоже вернули всё, кроме королевской лилии, которая канула как в пучину.

С Алексеем Толстым Русланова была хорошо знакома. Известна байка: будто бы на одном из банкетов Лидия Андреевна случайно опрокинула бокал с вином на скатерть, вино разлилось, что-то попало и на Толстого, сидевшего рядом. Тот недовольно пробормотал: «Осторожно, будет пятно на моих брюках!» На что Русланова сказала: «У тебя без пятен только брюки и остались!»

Заказчиком обоих налётов был человек, хорошо разбиравшийся в бриллиантах. Он так и остался неизвестным.

Светлана Щёлокова, как известно, покончила с собой. А вслед за ней застрелился и её муж – экс-министр внутренних дел СССР генерал армии Николай Анисимович Щёлоков. Генерал ушёл с достоинством: надел парадный мундир со всеми наградами, зарядил дорогое охотничье ружьё «Гастин-Раннет», подаренное ему к очередному дню рождения, и подвёл стволы под подбородок…

Галина Брежнева закончила свои дни среди бомжей и пустых бутылок.

Судьба же налётчиков сложилась так.

Их было четверо. Девятнадцатилетняя Вероника Пордеа, бывшая элитная проститутка, а к тому времени жена французского дипломата, которая посещала вдову Толстого и всё выведала. После того как её подельников начали брать с поличным, она спешно покинула СССР – уехала к мужу во Францию. Фарцовщик Лёня Слепак из Одессы был задушен в камере Лефортовской тюрьмы во время следствия. Потомственный вор Толик Бец по кличке Котовский, имевший несколько побегов, был застрелен конвойным во время «попытки побега».

Вот это детектив! Сюжет для любителей немеркнущего жанра.

Наш жанр другой. Судьба Руслановой в рамки детектива не вмещается…

В какой-то момент, когда отношение к ней следователя стало более мягким и почти доброжелательным, Русланова почувствовала: вот сейчас разберутся и отпустят. Но следствие ещё не закончилось, а с воли передавали: вышло распоряжение Главного управления по контролю за репертуаром при Наркомпросе СССР, согласно которому на её песни наложили запрет. «Снять с дальнейшего производства и запретить использовать в открытых концертах, трансляциях и радиопередачах все грампластинки с записями Лидии Руслановой. Разрешить реализацию имеющегося в наличии количества грампластинок в торговой сети, не допуская рекламной трансляции этих пластинок в магазинах».

В народе ходили слухи, что их любимую певицу посадили «за правду». А правда-де была такой: Русланова где-то прилюдно, чуть ли не на концерте, спела такую частушку:

 
Слева – молот,
Справа – герб.
Это – наш советский герб.
Хочешь жни,
А хочешь куй,
Всё равно получишь…
 

Если текст этой дерзкой частушки наложить на характер нашей героини, то вполне можно поверить в то, что она могла пропеть со сцены и такое. Не зря начальник Озерлага полковник С. К. Евстигнеев, вспоминая Русланову, скажет: «Когда серчала, могла крепко ругнуться». А газета «Советское искусство» ещё 16 января 1938 года опубликовала отчёт с одного концерта, в котором принимала участие Русланова, под заголовком «Эстрадные нравы»: «Артист обязан уважать аудиторию, перед которой он выступает. Эту азбучную истину всё ещё не могут понять некоторые артисты эстрады. Певица Л. А. Русланова должна была участвовать в концерте, организованном Мосэстрадой для стахановцев и ударников Первомайского района Москвы. Русланова обещала быть в 9.30, чтобы выступить в концерте первого отделения. Но она опоздала и приехала лишь к 10.30. Первое отделение давно закончилось, и началось второе. Русланова потребовала, чтобы её немедленно выпустили на сцену. Когда ей сказали, что это невозможно, Русланова принялась нецензурно браниться. Администрация попыталась усовестить разгневанную певицу:

– Вас будут слушать лучшие люди района, члены райкома, стахановцы.

В ответ на это Русланова позволила себе хулиганскую выходку по адресу аудитории концерта. Очевидцы утверждали, что певица, большая матершинница, выразилась по адресу собравшихся в зале весьма недвусмысленно: мол, идите вы со своими стахановцами и членами райкома…»

58-я статья Руслановой складывалась по ходу следствия сама собой.

Гармонист Максаков на первом же допросе показал: «Мало того, что Русланова поддерживала меня, она сама допускала такие же антисоветские высказывания. И вообще, я должен заявить, что большинство моих антисоветских высказываний были результатом влияния на меня самой Руслановой. Не будет преувеличением сказать, что я буквально разлагался морально, соприкасаясь с Руслановой, но не в силах был прервать эту связь, так как зависел от неё материально. Не могу не сказать и о её личных качествах. Русланова – это гнилая натура. Ей присуща страсть к наживе, грубость, сварливость. Она избегала петь советские песни на современную тематику, зажимала молодые таланты, и вообще, ей были чужды интересы советского искусства».

Следователь здесь слегка перестарался, и показания гармониста в таком виде, в каком они записаны в протокол допроса, больше похожи на передовицу партийной газеты рангом не выше районной. Кстати, когда генерал Телегин сделал заявление по поводу того, что во время допросов следователи, ведущие протокол, грубо искажают смысл показаний, последовал ответ: «Мы – следователи, а не литераторы, нам нужны только факты, а их принципиальную оценку мы производим сами».

Вот и «производили». Но на Жукова «фактов» всё-таки не наскребли.

В Лефортове во время следствия Русланова какое-то время находилась в общей камере вместе с актрисой Татьяной Окуневской[85]85
  Татьяна Кирилловна Окуневская (1914–2002) – актриса театра и кино. Заслуженная артистка РСФСР (1947). Родилась в дворянской семье. Отец Кирилл Титович Окуневский – офицер русской армии. Впоследствии воевал в белой армии против большевиков. В 1921 году поступила в трудовую школу, но была исключена из третьего класса как дочь белогвардейца. Окончила другую школу, которая находилась напротив Театра им. К. С. Станиславского и В. И. Немировича-Данченко. В 17 лет начала сниматься в кино. В 1934 году снялась в фильме М. Ромма «Пышка». Затем сыграла главную роль в фильме «Горячие денёчки». Н. Охлопков пригласил её в свой Реалистический театр. В 1937 году вновь был арестован её отец, из лагерей он уже не вышел. Окуневскую уволили из театра как дочь «врага народа». В 1938 году вышла замуж за писателя Бориса Горбатова. Карьера её вновь складывалась успешно. Среди её поклонников были Иосип Броз Тито, Лаврентий Берия, Виктор Абакумов, посол Югославии в СССР Владо Попович. В ноябре 1948 года была арестована. В 1954 году освобождена из лагеря. После реабилитации работала в Театре им. Ленинского комсомола, снималась в кино в эпизодических ролях. В 1959–1979 годах – артистка Госконцерта и Москонцерта. Написала книгу мемуаров «Татьянин день». По словам её дочери Инги Дмитриевны Суходрев, многие страницы воспоминаний – искусная мистификация.


[Закрыть]. Вот какую историю, рассказанную Татьяной Окуневской, пересказал мне весной 2013 года в Тарусе актёр театра и кино народный артист России Николай Чиндяйкин.

Однажды Русланову и Окуневскую заставили натирать паркет в одном из кабинетов тюрьмы. Кабинет принадлежал какому-то большому чину, быть может, самому начальнику Лефортовской тюрьмы. Там часто бывали Абакумов и другие высокопоставленные лица из МГБ. И вот они, великая певица и не менее знаменитая актриса кино, надраивают, натирают воском дубовый паркет. Окуневская, не отличавшаяся особой любовью к физическому труду, работает с ленцой. Русланова – драит как матрос палубу. «Лид, что ты так взялась? Давай вот тут ещё немного – и пошли они…» – «Нет, надо начистить как следует. Давай, давай, драй получше. Пол должен сиять как зеркало!» – «Зачем?!» – «А чтобы эти суки увидели в нём свои поганые хари!»

Глава двадцать пятая
ТАЙШЕТ. ОЗЕРЛАГ

«Среди сопок Восточной Сибири, где жилья человечьего нет, затерялся в неведомой шири небольшой городишко Тайшет…»

Генерал Крюков отбывал срок в Краслаге. Русланова находилась рядом, в Тайшете Иркутской области. Если мерить сибирской верстой, сидели они в соседних зонах. Когда Крюков по этапу прибыл в лагерь под Тайшет, его жену уже отправили за Урал, на запад, во Владимирский централ.

На зоне Крюков работал учётчиком на строительстве какого-то небольшого объекта. По лагерному телеграфу ему пришло сообщение: Русланова жива, здорова, переведена во Владимир и находится там в тюрьме…

Крюкова не трогали. В лагере под Тайшетом он пробыл до августа 1953 года.

Обвинительное заключение Руслановой предъявили 7 сентября 1949 года.

«Крюкова-Русланова, являясь женой генерала советской армии Крюкова (арестован за враждебную деятельность), установила через него тесную связь с одним из военачальников, претендовавшим на руководящую роль в армии и стране. Будучи осведомлена о бонапартистских настроениях последнего, Крюкова-Русланова в силу своего приближённого положения к нему всячески его популяризировала, приписывая незаслуженную славу.

Крюкова-Русланова в силу своего враждебного отношения к ВКП(б) и советскому правительству распространяла среди артистов клевету о советской действительности и с антисоветских позиций осуждала мероприятия партии и правительства, проводимые в стране».

Какое пустое, профессионально несостоятельное обвинительное заключение! Даже Жукова не назвали Жуковым, то есть своим именем. Хозяин не позволил. Маршал Победы по-прежнему был нужен ему. Но – покорным, верным и дисциплинированным солдатом, а не лукавым политиком. Таких и без того вокруг хватало.

Вообще обвинительное заключение – это «процессуальный документ, в котором подводятся итоги предварительного следствия, делаются обвинительные выводы, к которым пришёл дознаватель или следователь на основе исследования обстоятельств дела. В нём приводятся доказательства, подтверждающие совершение преступления и виновность лица в его совершении».

К делу приложена приписка следователя: «Вещественных доказательств по делу нет».

Но это ещё не всё. Русланова отказалась подписывать, что ознакомлена с обвинительным заключением.

Приговор Особого совещания при МГБ СССР от 28 сентября 1949 года: «Крюкову-Русланову за участие в антисоветской группе, антисоветскую агитацию и соучастие в присвоении государственного имущества заключить в исправительно-трудовой лагерь сроком на 10 лет, считая срок с 27 сентября 1948 года. Имущество конфисковать».

А дальше был Озерлаг. В разное время там отбывали срок писатели Александр Солженицын и Юрий Домбровский, Борис Четвериков, поэты Анна Баркова и Анатолий Жигулин, дочери атамана Семёнова, жёны Бухарина и Бориса Пастернака, а также пленные немцы и японцы, бандеровцы и власовцы.

Примерно в то же время, что и Русланова, в Озерлаг прибыл этапом поэт Анатолий Жигулин.

Из автобиографической книги Анатолия Жигулина «Чёрные камни»:

«Конвойных было шестеро. Двое шли впереди, двое по бокам, двое позади. Пятеро с автоматами. Шестой – начальник конвоя – с пистолетом и собакой.

Вели нас пустыми, немощёными, грязными после дождя улицами. Но было тепло, и светило солнце. Городок был серый, весь деревянный. Серые от ветхости и дождей домишки и заборы. Слева виднелось что-то похожее на небольшой заводик. Пахло сухим и мокрым деревом, смолою, креозотом. Справа, не видимые нам за домами, грохотали поезда. И со всех сторон, по всему окоёму, были густые зелёные, голубые и дымчатые синие дали – тайга. Тайга как бы хотела показать, как ничтожен в сравнении с нею этот (как его?) городишко Тайшет. Я чуть позднее там, на пересылке, написал стихотворение, которое начиналось строфою:

 
Среди сопок Восточной Сибири,
Где жилья человечьего нет,
Затерялся в неведомой шири
Небольшой городишко Тайшет…
 

Улица стала узкой. Одна из женщин впереди нас, обходя лужу, споткнулась и упала, выронила ребёнка. Строй смешался. Я и низкорослый чернявый сосед мой слева помогли женщине подняться. Я подал ей запелёнутого ребёнка. Он моргал синими глазками и не плакал. И с интересом смотрел на меня.

Шедший слева и чуть позади нас конвоир, белесый дылда с тупым веснушчатым лицом, заорал:

– Не спотыкаться! Не падать! Какого… падаешь, сука!

Конвоир догнал нас (строй уже тронулся) и неожиданно ударил женщину прикладом автомата в спину чуть ниже шеи. Женщина снова упала. Я подхватил ребенка и вдруг услышал гневный картавый возглас своего чернявого соседа:

– Мерзавец! Как ты смеешь женщину бить! Подонок! Ты лучше меня ударь, сволочь! На, бей меня, стреляй в меня!

Картавый рванул на груди лагерный свой серый, тонкий, застиранный китель и нательную рубаху и пошёл на конвоира.

– Я тебе сейчас, сучий потрох, на память глаза выколю! Женщину беззащитную бьёшь, падла!

Я держал в правой руке младенца, а левой вцепился в Картавого:

– Не выходи из строя – он тебя убьёт!

– Ни хрена не убьёт – не успеет, у него затвор не взведён! Я его раньше убью!

С хвоста колонны к нам бежал, хлюпая по лужам, начальник конвоя и, стреляя в воздух из пистолета, неистово орал:

– Стреляй! Стреляй… вологодский лапоть! Взведи затвор и нажми на спуск! Он же вышел из строя! Он напал на тебя! Приказываю: стреляй – или я сам тебя сейчас пристрелю! Рядовой Сидоров! Выполняйте приказ!

Картавый всё шёл на солдата, а тот прижался спиною к серому забору. В глазах его был ужас. И руки его дрожали мелкой, гадкой дрожью вместе с автоматом. Он просто не понимал, что такое делается, он никогда не видел и не слышал подобного: безоружный человек шёл грудью на направленный в него автомат. Солдат оцепенел от страха. Если бы он начал стрелять (а он выпустил бы со страху все 72 пули одной очередью), я, как и Картавый, как и многие другие, был бы убит – я стоял почти рядом, чуть позади Картавого.

Картавый, видя, что начальник конвоя уже близко, смачно плюнул конвоиру в лицо и спокойно вошёл в строй. Теперь его уже нельзя было застрелить.

Подбежавший запыхавшийся начальник конвоя приказал:

– Ложись! Всем заключённым – ложись!..

Заключённые упали, легли в жидкую грязь на дороге. Младенцы и женщины плакали. Лежали мы в грязи часа два – пока не прибежало на выстрелы лагерное и охранное начальство. Пока составлялся начальный протокол обо всём происшедшем. Из разговоров я узнал, что Картавый – тяжеловозник (то есть имеет предельно высокий срок заключения – 25 лет, ссылки – 5 лет и поражение в правах на 5 лет). Лёжа в жидкой тайшетской грязи, мы и познакомились кратко».

Перед отправкой по этапу Русланову освидетельствовали в санчасти Лефортовской тюрьмы.

«При освидетельствовании здоровья заключённой Руслановой Лидии Андреевны оказалось, что она имеет хроническое воспаление жёлчного пузыря и печени, катар и невроз желудка, вегетативный невроз».

Но для ведомства, в котором она находилась, всё это было сущей чепухой. Вывод: «Годна к лёгкому труду».

Само пребывание в лагере – уже нелёгкий труд.

Начальник Озерлага полковник С. К. Евстигнеев был человек правильный. Обязанности свои исполнял добросовестно, без показного рвения. Не зря один из дежурных стукачей писал о нём наверх: «Карьерист и служитель врагам народа…»

А «врагов народа» в подведомственном полковнику Евстигнееву лагере было много.

Евстигнеев из рязанских крестьян. Учился в Москве на режиссёрских курсах, слушал лекции на литературном и историческом факультетах. Но комсомольскую путёвку ему выписали в войска НКВД, а потом, партийную – в систему ГУЛАГа. Для несостоявшегося режиссёра и литератора самое подходящее место.

О том, как протекали её лагерные дни и годы, Русланова вспоминать не любила.

В народе ходят различные легенды о том, что Русланову видели и в Ухтинских лагерях, и в Воркуте, и на Колыме. Свидетельства же, которым можно действительно верить, относятся ко времени пребывания Руслановой в Озерлаге и Владимирской тюрьме.

Возможно, легенды тоже в чём-то правы, потому как даже полковник С. К. Евстигнеев говорил, что «Л. А. Русланова находилась у нас всего три месяца (декабрь 1949 – март 1950)». А где она находилась целых два месяца до декабря?

Говорят, что многие начальники лагерей, куда прибывал очередной этап с певицей Руслановой, старались сразу же переправить её дальше – прочь от своего хозяйства. Заключённые приходили в состояние сильного эмоционального возбуждения, начинались волнения. Начальникам же лагпунктов нужна была спокойная жизнь.

Из некоторых источников известно, что вначале, после приговора, Русланову отправили на общие работы в село Изыкан Чунского района Иркутской области. Село стояло на берегу реки Лены. В окрестностях Изыкана было три зоны. Женская находилась на окраине Изыкана. Заключённые строили первую ветку БАМа Тайшет-Братск. По прибытии в Изыкан Русланову включили в бригаду по строительству нового клуба. Клуб строили на улице Мира, из бруса, просторный, большой. На работу заключённых водили строем. Охранники – двое расконвоированных. Когда по реке буксир тащил баржу с очередным этапом, Русланова пела какую-нибудь песню. По реке голос слышен далеко. Она это знала. Этап замирал, слушал.

Клуб построили к 7 ноября. На Октябрьскую Русланова дала в новом клубе первый концерт. Воспоминаний о нём не осталось. Но сохранились воспоминания о пребывании Руслановой в Озерлаге тех, кто отбывал срок вместе с ней. Или охранял её.

Из воспоминаний полковника госбезопасности С. К. Евстигнеева: «Я раза два-три встречался с ней и, конечно, много раз слушал её в концертах. Пела охотно и много, была недовольна, когда руководство ансамбля ограничивало её, давая возможность выступать другим участникам культбригады. …Внешность у неё неброская, лицо простое, волосы редкие, зачёсанные на две стороны с бороздкой на середине.

Ансамбль, где выступала Русланова, везде ждали, ибо это был высокохудожественный коллектив, в котором выступали профессионалы.

После освобождения Л. Руслановой я её года через два-три встречал на курорте в Железноводске, где она выступала с эстрадной группой».

Из воспоминаний пианистки, выпускницы Московской консерватории Татьяны Николаевны Барышниковой (Перепелицыной):

«Однажды зимой к нам в женский барак пришёл начальник культурно-воспитательной части Скрыгин и сказал: „К вам придёт ещё одна артистка, и я прошу вас встретить её должным образом, особенно не приставать с расспросами, но постарайтесь окружить этого человека вниманием, потому что человек этого стоит“.

Мы были страшно заинтригованы, но меньше всего ожидали, что через некоторое время к нам в барак в обезьяньей шубе с чёрно-бурыми манжетами, в сапогах тончайшего шевро, поверх которых были натянуты простые деревенские белые шерстяные чулки, в огромной пуховой белой шали войдёт Лидия Андреевна Русланова.

Когда она вошла, мы обомлели, потому что Русланова – это была крупнейшая фигура на горизонте советского искусства. Она вошла, села за стол, оперлась головой о руку и сказала: „Боже мой, как стыдно. Перед народом стыдно“.

К ней бросилась Л. А. Баклина[86]86
  Лидия Александровна Баклина (1889—?) – оперная певица (меццо-сопрано), пианистка. В 1922 году окончила Московскую консерваторию. В том же году принята в труппу Большого театра и до 1944 года пела заглавные партии. Бессменная Ольга в «Евгении Онегине», Весна – в «Снегурочке».


[Закрыть], которая её хорошо знала по Москве. Они стали обниматься.

Мы все держались в стороне. Постепенно Лидия Александровна всех нас познакомила с нею. Мы не задавали вопросов, там не было принято расспрашивать, за что она сидит, почему сидит. Это не полагалось, тем более расспрашивать человека, который только пришёл с этапа. Мы раздели её, напоили горячим чаем. Так потихонечку, постепенно освободили ей место, постепенно выяснили, что у неё статья 58–10 (антисоветская агитация) и 11. С ней вместе был посажен один из старейших конферансье Советского Союза Алексеев, поэтому была 11 статья, групповая агитация. И кто ещё, я уже не помню.

О Лидии Андреевне Руслановой можно рассказывать очень много. Я хочу просто коротко сформулировать своё впечатление о ней.

Я не была с ней знакома в Москве. Бог меня простит, но я не была особой поклонницей этого жанра. Я редко её слышала в концертах. Впервые её услышала в юбилейном концерте в честь 10-летия „Пионерской правды“ в Колонном зале Дома Союзов. Я тогда была ещё школьницей. Телевидения тогда не было, изредка я её слышала по радио и видела её, может быть, пару раз в сборных концертах, которые очень часто бывали в Москве на самых лучших площадках. Но то, что я увидела в лагере, меня сделало самой искренней и самой горячей её поклонницей. Это была актриса с большой буквы. Это был мастер в самом значении этого слова. Удивительной красоты и тембра голос, поразительная способность к перевоплощению. Она играла каждую песню, она проживала каждую песню на сцене. Это было понятно буквально с первых звуков её голоса на сцене. И я, уже получившая к тому времени какой-то профессиональный опыт и навык и будучи уже знакома с профессиональными актёрами, я поняла, конечно, что это явление. Помимо этого она была удивительно добрым, поистине по-русски широким и щедрой души человеком. Она очень быстро сошлась со всеми нами.

Когда утром мы отвели её в барак к нашим мужчинам, она тут же нашла какие-то смешные байки, с большим юмором рассказала об этапе. Она не была страдающей, растерзанной, раздавленной. Нет, она держалась с мужеством и достоинством, которое в ней просто поражало, потому что это была звезда. И вот эта звезда оказалась в спецлагере под конвоем, в диких условиях. Она переносила это с поразительным мужеством. Сразу же ей были даны два баяниста, которые стали с ней готовить репертуар. Один из них был Юзик Сушко. Фамилию второго я не помню, он был „слухач“, но способный человек. Она начала с ними репетировать. Когда она репетировала, мы, затаив дыхание, слушали, подслушивали и старались освободиться от своих репетиций, чтобы посмотреть на чудо создания песни.

Первый её концерт состоялся зимой 1950 года. Прорепетировав несколько дней или недель, она подготовила определённый репертуар, и очередной наш концерт должен был завершаться её выступлением.

Её арестовали в Казани, во время концертной поездки, поэтому у неё с собой были прекрасные концертные костюмы. И вообще она была очень хорошо одета. Когда после окончания нашего концерта она вышла на сцену, зал замер. Огромная столовая была набита так, что яблоку было упасть негде. В передних рядах сидело начальство. Надо сказать, что во время наших концертов аплодисменты были запрещены, и поэтому огромная наша аудитория при всей любви и уважении к нашему скромному искусству не могла выразить это аплодисментами. Таков был порядок. Но мы к нему привыкли, притерпелись. Мы выходили без аплодисментов, мы уходили без аплодисментов со своей сцены. Важна была возможность просто работать. А когда вышла Лидия Андреевна, то зал совсем затих. У неё было чёрное платье, зашитое блестящими, так называемыми „тэтовскими“ камнями и на плечах была чёрно-бурая пелерина.

У Руслановой, помимо очень выразительного лица и прекрасного голоса, была удивительная жестикуляция. Особенно мне запомнился её жест, когда она руку, согнутую в локте, поднимала к своему лбу и таким царственным движением опускала книзу. Она вышла на сцену с двумя баянистами и спела первую песню. Мы, затаив дыхание, слушали её кто за кулисами, кто в оркестре (я сидела в оркестровой яме, где стояло пианино), рядом со мной на стуле примостилась Баклина. Мы, затаив дыхание, слушали звуки её голоса. Пела она удивительно, с такой силой, с такой проникновенностью. Это была какая-то лирическая песня, я, к сожалению, не помню её названия, потому что репертуар у неё был огромный.

Когда кончилось её выступление, потрясённый зал молчал, но не раздалось ни единого хлопка. И вот я помню, как мой мозг пронзила мысль: „Боже мой, как она сейчас себя чувствует!“ Она, которая привыкла к шквалу аплодисментов. Она, которая привыкла к такому успеху, к такой всенародной любви. И вдруг сейчас она закончила своё выступление при мёртвой тишине зала. „Как ей, наверно, страшно“, – подумала я. И мне было самой страшно. Мы с Лидией Александровной, найдя руки друг друга, сжали их, как бы думая в этот момент одно и то же.

Затем она спела вторую песню. И вот когда она спела вторую песню с такой силой, с такой страстью, с таким отчаянием – это была какая-то драматическая песня, зал не выдержал.

Первым поднял руки Евстигнеев и захлопал. И за ним загремел, застонал от восторга весь зал. Аплодировали все. И заключённые, и вольные кричали „браво“, кричали „бис“. После этого она пела ещё несколько песен, её долго не отпускали со сцены.

А мы с Лидией Александровной сидели со слезами на глазах, обнявшись на единственном стуле у пианино. И Лидия Александровна потом, сделав руки рупором, басом кричала как бы из зала: „Валенки“, „Валенки“. Это была коронная вещь Руслановой, нам очень хотелось, чтобы она её спела. И она таки спела „Валенки“ знаменитые на сцене лагерной столовой.

Лидия Андреевна как-то скрашивала нашу жизнь, наш быт. Она обладала буквально неистощимым юмором, щедрым сердцем. И скрашивала наши будни своей повседневной заботой. Она мало репетировала, зачем ей это было нужно? Она репетировала только для баянистов, которые ей аккомпанировали. Она целыми днями находилась в нашем бараке. Вся наша зона нам тащила какие-то кусочки сала, муку, печенье. Там было много литовцев, латышей, „западников“ – они все получали посылки из дому. И все несли свою дань Лидии Андреевне, и она по-братски делилась с нами. Кое-кто из нас тоже получал посылки, всё это шло в „общий котёл“. У нас был единый стол. И я очень хорошо помню, как, возвратясь с репетиций, а они у нас заканчивались где-то в 10 часов вечера, из мужского барака после игры в оркестре я, очень уставшая, с трудом доползала до своей кровати. Все уже спали, а Лидия Андреевна, лёжа на своей койке, читала. Она засыпала всегда позже всех, и я слышала её звенящий шёпот: „Танька, иди есть. Там на плите хлеб и кофе…“ Ну, кофе – это была какая-то бурда, эрзац, а хлеб – это были кусочки чёрного хлеба, поджаренные на том растительном масле, которое нам выдавали. Может, даже льняное. Вот она целыми днями, оставаясь одна в бараке, пока мы все бегали на репетиции, она, чтобы сделать этот хлеб более съедобным, по каким-то особым рецептам поджаривала его, делала такие вкусные сухарики. А я, действительно уставшая, говорила: „Лидочка Андреевна, голубушка, ей Богу не хочется“. Через некоторое время она мне опять строго говорила: „Танька! Иди жрать! Время позднее, там всё есть“. Я ей говорю: „Лидочка Андреевна, не могу, устала, спать хочу“. Через несколько минут я слышала, как она тяжело поднимается, кряхтя, со своей постели, надевает какую-то обувь на ноги и, шаркая ногами, подходит ко мне с миской, в которой лежат эти сухарики, и кружкой, в которой горячий напиток, и говорит: „У, чёрт худой, жри, тебе говорят! Мужики любить не будут, тощая какая, а ну жри сейчас же!“ И вот таким образом она частенько меня кормила по ночам, действительно сохраняла мои силы. Очень тёплые отношения были у нас с ней, и я её вспоминаю с необычайной любовью. Пожалуй, это был единственный человек за всё то время, что я провела в лагере, кому я могла ткнуться в грудь, как маме, и выплакаться, и рассказать про своё горе. Такие нежные и теплые чувства она во мне вызывала.

И вот, когда мы поехали на первый выездной и последний в жизни культбригады концерт (поехали мы на какую-то сельскохозяйственную командировку в честь окончания каких-то полевых работ), Русланова поехала с нами. Мы повезли большой концерт. И после концерта, когда она переодевалась, она вытащила из своей сумки, где у неё было концертное платье, нечаянно зеркало, выронила его, и оно разбилось. Она была страшно расстроена – это была плохая примета. И нам она сказала, что это зеркало служило ей много лет и вот теперь что-то будет нехорошее. И действительно, через несколько дней её от нас увезли.

После лагеря я с ней встречалась дважды. Встречи были очень тёплыми, сердечными, мы обнимались и плакали».

Из воспоминаний профессиональной революционерки и бывшей работницы Наркомата здравоохранения СССР Юлианы Алексеевны Ильзен:

«Помню в подробностях её первый героический поступок в лагере. Русланова категорически отказалась петь только для начальства и потребовала, чтобы в зале были, как она выразилась, „её братья-заключённые“. И вот начальство заняло первые ряды, дальше через несколько пустых рядов – серая масса заключённых. Надзирателям пришлось срочно отпирать бараки, поднимать заключённых с нар, и только когда зал заполнили люди в телогрейках, Русланова начала выступление.

В лагерях люди не смеялись. Иногда только вдруг доносился какой-то звериный хохот блатных – значит, над кем-то издеваются. Но вот Л. А. Русланова и Л. А. Баклина, бывало, предавались весёлым воспоминаниям и даже разыгрывали сценки. Ну, например, мы просто умирали от хохота, когда они изображали двух торговок. Помню я, как Русланова изобразила заключённую старуху, которую встретила в пересыльной тюрьме. Желая ободрить и как-то утешить отчаявшуюся Русланову, старуха приплясывала и приговаривала: „А я их обману, обману, они мне дали 25 лет, а я их не проживу, не проживу“.

Русланова часто прихварывала, и однажды её положили в маленький стационар при санчасти. Случилось так, что я тоже заболела, и на несколько дней мы оказались в одной комнате. Этих дней я не забуду никогда. Не забуду, как однажды мы устроили баню: растопили печь, на углях подогрели воду и вымылись с головы до ног. Я занялась приготовлением чая. Чай вскипел, разлит, а Руслановой всё нет и нет. И вдруг Лидия Андреевна входит, и в руках у неё моя постиранная кофточка. „Ты знаешь, тёплая мыльная вода осталась, вот я не хотела, чтобы она пропадала“. И притом, что Лидия Андреевна очень плохо себя чувствовала.

Тогда-то я узнала кое-что из её жизни. Жили бедно. Мать умерла рано, оставив троих детей. Жили милостыней, нищета была непроглядная. Уже во время войны маленькую Лиду определили в приют, где она и начала петь в церковном хоре. Будучи необыкновенно трудолюбивой, она умела зарабатывать и очень любила деньги. По нашим понятиям, Русланова была фантастически богата: коллекция картин, старинная мебель работы крепостных мастеров, серебряные вещи, бриллианты.

Многие получали посылки из дома, и каждый хотел хоть чем-то порадовать и поддержать Русланову. Ей несли кусочки масла, шоколадки, какао и другие деликатесы. Лидия Андреевна очень спокойно всё это принимала, но я не помню, чтобы она это когда-нибудь съедала. Как правило, все эти деликатесы Лидия Андреевна скармливала „работягам“.

Концерты наши продолжались по 3–4 часа, возвращались в барак мы поздно, а подъём в 5–6 утра. Нас, женщин, надзиратели не будили, все спали, и никто никогда не ходил в столовую завтракать. Ходила одна Русланова. Она забирала в кухне наши миски с кашей и раздавала их работягам».

Юзеф Сушко попал в Озерлаг после войны в совсем юном возрасте, ему не было и двадцати. Родом он был из Западной Белоруссии. Осуждён по 58-й. Хорошо играл на баяне. Аккомпанировал Руслановой на концертах.