Текст книги "Сны над Танаисом (СИ)"

Автор книги: Сергей Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

– Если же света окажется слишком мало? – невольно спросил ученик, подбадривая себя своим собственным голосом.

– Тогда легко оступиться даже в выгребную яму, – без иронии ответил учитель. – Но не время для беседы. Держи голову прямо. Сделай еще один шаг сам и всмотрись.

Ученик повиновался.

Он вглядывался в тьму до боли в глазах и, невольно подавшись вперед, едва не потерял равновесие. Испугавшись укора учителя, он отшатнулся и только в миг этого движения различил словно бы просвет вдалеке.

– Ход, – выдохнул он, стыдясь своей затянувшейся слепоты.

– Спешишь, – сурово сказал учитель. – Не глаза твои виноваты, но поспешность ума.

– Это камень, – изумившись обману зрения, угадал ученик. – Полированная поверхность. Мрамор...

– Хорошо, ученик, – строго похвалил учитель. – Но твоя ошибка обернется ошибкой в судьбе. Это – неизбежная плата за познание царственных истин... Помни, что никогда не следует спешить. Молодой росток нельзя тянуть из земли силой, надеясь, что так он быстрее станет цветком. Он должен вырасти сам – при правильном уходе. Не спеши угадать истину – оборвешь у корня. Пред тобой, Аннахарсис, Первый Камень Фив. Великий основатель города заложил его здесь – и имя его повелевало нами всегда. Зри умом, ученик: Первый Камень повелевает храмом... Теперь же, избранник Сераписа, учи глаза свои. – Жрец встал рядом с учеником и вытянул светильник вперед, прикрыв пламя рукой. – Смотри...

Он позволил свету чуть просочиться сквозь пальцы, и ученик увидел высеченный на поверхности Первого Камня редкой красоты женский лик: высокий лоб, тонкий и прямой нос, тонкие губы в задумчивой, но легкой улыбке.

– Кто это? – изумился ученик.

– Кто?.. – с едва заметной иронией повторил за ним учитель. – Он...

– Он? – не понял ученик, но учитель шире раздвинул пальцы, и свет вычленил из мрака новое пространство барельефа.

Ученик, завороженный красотой лица, не сразу объял глазами новую правду. Но наконец он пригляделся и похолодел: женский лик при лучшем освещении как бы расплылся и, потеряв ясную форму, обернулся бугристым носом грифона... Ниже ясно различались хищные челюсти, а выше, из глубин мрака, мерцали зрачки огромных, выпуклых глаз, давно уже следящих за жертвой.

– Чудовище, – пробормотал ученик, словно от него еще требовалось угадать предмет.

– Игрушка, – вкрадчивым шепотом, немедля отозвался учитель.

Он убрал от огня руку, и свет уже всей своей силой выявил из тьмы новые грани, новые пределы барельефа. Голова грифона оказалась резным камнем, вправленным в перстень. Впереди угадывались контуры огромных пальцев, обхвативших стержень с металлическим блеском.

"Скипетр", – догадался ученик.

– Там... выше... знак, – с трудом проговорил он, унимая дрожь в скулах.

– Довольно света, – оборвал его учитель. – Ты познал великую тайну.

Невольно испугавшись, что вот-вот прозрит более, чем положено, ученик опустил глаза и долго, пристально вглядывался в тонкий огонек светильника...

Так познал он магию Первого Камня. "Первый Камень повелевает храмом". Тот, кто заложил его, – тот будет повелевать и алтарем, и жрецами, и чернью, приходящей к ступеням храма. Дух первого строителя уже неподвластен вихрям судеб ни в царстве живых, ни в темных пустотах – он навечно в Первом Камне, и пока стоят колонны храма, тайное Слово его, как скипетр владыки, будет повелевать.

Да, шесть десятилетий минуло с того дня, когда прозрел он, что призван к высшей власти и храм ее он должен сложить своими руками – от Первого до последнего камня.

Оставалось выбрать Город со смешением языков и народов, город-запруду на золотоносных торговых путях... Он сделает все, чтобы этот город был признан на его веку высшими жрецами новым Средоточием Чистоты. Великая иерархия освятит в нем свой новый Державный храм, но Первый Камень храма уже будет во власти Аннахарсиса, последнего зерна древнего жреческого рода, кровь которого уже угасла в сирийских песках...

Он выбрал Танаис...

Шесть десятилетий труда, пред которым преклонился бы не только искусный каменотес, но и царский ювелир, – и что же?.. Камень рассыпался в руках?

...Старый жрец наконец отвел взгляд от пламени светильника и с трудом различил в сгустившемся против света мраке неподвижные черты чужого лица.

"Кто это? – вдруг тяжело изумился он, поняв, что за ним давно и пристально наблюдают. – А, этот перс... он еще здесь... Лучший ученик уже подослан к своему учителю..."

– Прости, отец, – Сондарзий потупил глаза. – Мне почудилось, что тебе стало... дурно.

– Исход – хлопотное дело, – вздохнул старый жрец. – Однако я все еще не вижу в нем необходимости. Можно было бы подкупить варварских царей.

– Чистые Помыслы думали об этом. Они считают подкуп делом еще более хлопотным. Цены поднялись. Отдать Город – дешевле.

"Еще тридцать лет назад я бы убил такого наглеца", – подумал жрец, вспомнив, что когда-то не чужды были его душе и ненависть, и радость... и горе, пожалуй.

– Чистые Помыслы чтят твои труды и твои заслуги, отец, – добавил Сондарзий; он заметил жестокий прищур жреца и объявил прибереженную для этого мгновения добрую весть. – По Исходу тебе будет дана честь принять священные алтари в Басре.

Басра! Старому жрецу открылась последняя тайна рокового решения высших иерархов. В Басре он будет у них на виду... Какова милость! Какова награда! Стать "вторым в Риме"... Чистые испугались. Они оказались прозорливее, чем можно было о них подумать... Это – не ошибка. Это – честное поражение. Чистые раскрыли его цель. Теперь варварское нашествие им на руку: они хотят, чтобы Города не стало, им нужно, чтобы здесь не осталось камня на камне... Они испугались, что Первый Камень заложит чужой, – хитрый, старый честолюбец из давно забытого жреческого рода. Теперь они спешат. Они признают Город обреченным, даже если опасность не будет ему грозить. Натравить варваров на его стены стоит немногих трудов. Останется только проявить заботу о своих "братьях" – спасти их жизни и золото Танаиса.

– Какова воля Чистых Помыслов? – отрывисто спросил старый жрец, вкладывая в вопрос всю твердость своего голоса.

Посланник в изумлении вскинул брови:

– Воля?..

– В какие сроки намечен вывоз золота?

– До истечения года. Отправлять в Фасис парами торговых галер с пшеницей. Морское охранение будет обеспечено боспорским навархом. Береговое охранение Чистые Помыслы оставили за своими людьми. Твоя забота, отец, доставить золото в Фасис. Остальные хлопоты тебя трогать не должны.

Простая уловка: скрыть под личиной великой заботы великий грабеж...

– Должно быть, в Басре я не буду обделен почетом, – усмехнулся старый жрец.

– Может ли быть иначе, отец? – развел руками перс, уловив в голосе жреца иронию. – Чистые Помыслы считают, что ты достоин большего почета и... – он обвел глазами сумрачные стены, – более просторного пристанища.

– Кто подлежит вывозу? – задал новый вопрос старый жрец.

– Это дело, отец, Чистые Помыслы целиком оставляют на твое усмотрение, – торжественно преподнес Посланник еще одну великую милость иерархов, – Списки "приемных братьев", фиасотов и прочих людей, подлежащих вывозу, следует составить незамедлительно и отослать в Византий Хресту. Вывоз можно начинать через месяц. Хрест готов принять твоих людей вместе со священными рукописями, алтарями и изображениями.

Они давно обо всем позаботились. Вероятно, гораздо раньше того дня, когда послали "отцу фиаса Бога Высочайшего чистому брату Аннахарсису" благоволение на строительство в Танаисе Державного храма и обещание прислать своего архитектора, из "посвященных"...

– Могу не сомневаться, – медленно произнес старый жрец, – что Чистым Помыслам хорошо известно положение дел и в самом Танаисе... и они нашли, как следует теперь поступить с Прорицателем. Эвмаром, сыном Бисальта.

– О нем наслышаны, – кивнул Сондарзий. – Чистые Помыслы сочли его деятельность по нынешнему дню полезной. Внимание Города должно быть сосредоточено на его личности и на присутствии римлян. Народ должен думать об обороне. Тем более что слухи о скором нашествии уже не потушить. Необходимо, чтобы взаимная неприязнь римлян и танаисцев постоянно подогревалась мелкими стычками. Труда это составить не должно. Исход при таких настроениях произойдет... неощутимо.

"Итак, мне остается лишь следовать за перстом Прорицателя, – подумал старый жрец. – Странная прихоть судьбы".

– Все ли ты передал, Посланник Чистых Помыслов?

– Да, отец, – поднимаясь ответил перс.

– Ты сыт?

– Да, отец. Благодарю.

– Больше мне спрашивать тебя не о чем. Твоя галера отойдет через час. Ты волен направить ее в любую сторону.

Перс поклонился:

– Я отплыву в Византий. Мой конь вместе со знаком передачи вести будет вывезен в Рим другим путем. Прощай, отец. Да вдохнет Высочайший силу и удачу в твои чистые помыслы.

– Удачного пути и тебе, Посланник Чистых Помыслов, – коротко улыбнулся старый жрец. – Впрочем, в пути ты, верно, принял уже столько пожеланий и от стольких богов тебе послана удача, что моя молитва вряд ли понадобится, разве про запас.

– Отец, – в ответ широко улыбнулся перс, – не умаляй силы своей молитвы. Ее возьму я посохом, остальные же останутся ничтожным запасом... Что это? – Перс приподнял брови и прислушался.

Из дальнего угла доносился ровный, мелодичный стрекот.

– Сверчок? – Перс вопросительно взглянул на жреца, словно ожидая подвоха. – Но ведь они... только по ночам...

– Ночь, Сондарзий. Ночь, – кивнул старый жрец, – Это знак тебе: Посланнику нельзя задерживаться на месте больше того времени, какое требуется для передачи вести. Торопись.

– Прощай, отец, – перс еще раз поклонился и стремительно вышел в двери.

Старый жрец задумался и стоял неподвижно, пока не ощутил на себе чей-то взгляд. Он повернул голову и встретился с недвижными глазами, следившими за ним из коридорного мрака.

"Не рано ли быть шакалам в Городе, – усмехнулся старый жрец. – Или уже правда – ночь, сверчки и на развалинах звери..."

Владелец шакальих, желтоватых глаз, Скил-Метатель, встретив взгляд жреца, чуть помедлил и тихо шагнул в комнату.

– Все помыслы сегодня меняются, – сказал старый жрец. – Посланник принес нежданные вести. Тебе, Скил, придется приложить много усердия на благо фиаса. Тебе, Плисфену и Гуллафу.

– Во имя Высочайшего, отец, – Скил сделал короткий поклон.

– Во имя фиаса, Скил. К низкому труду не призывай богов... Это – наш труд. Сегодня ночью десяток грабителей из числа меотов должны проникнуть в Город. Лучше, если это случится у Южных ворот. Все дело – без криков и суеты. Ворота должны быть открыты, стража – перебита. Никакого огня. Пусть ограбят две-три лавки и сразу уходят. Римские посты отвлечь. На улице Ста Милетцев меотов встретит Гуллаф. Прикинь сам, сколько ему будет по силам, чтобы твои люди не суетились и не путались у него под ногами. Пять или шесть трупов будет достаточно. Ушедших от погони отпустить по крайней мере до Каменного Ручья.

– Отец, дело нелегкое... Малый срок, – Скил в растерянности покачал головой.

– Иного срока не будет. Торопись.

– Повинуюсь, отец. Во имя фиаса... – Скил шагнул было к дверям, но жрец коротким движением руки остановил его.

– Проследи, чтобы галера Посланника благополучно отошла от причала, – добавил он.

Скил заглянул жрецу прямо в глаза, что позволял себе только в миг двусмысленного приказа. Жрец не ответил на его взгляд презрительным прищуром, позволив Скилу понять глубокий намек, с которым приказ был произнесен.

– Торопись, – снова сказал жрец.

Двери дома, а следом тяжелые ворота, приоткрывшись, выпустили Скила на улицу Золотой Сети.

До заката его видели в разных местах: на пристани, в доме ювелира Месаргирида, что у Южных врат Города, дважды – в лагере римлян. Затем в течение двух часов он не был замечен в Городе никем.

Наконец он снова вошел в Город через Южные врата, где его увидел Эвмар-Прорицатель. Они разошлись на мосту, едва взглянув друг на друга, но, пройдя несколько шагов, Эвмар оглянулся Скилу вослед.

"Здесь – новый замысел", – подумал он, спеша в римский лагерь, где сила легиона впервые пришла в живое, целенаправленное движение. Весть с востока подтвердила слух об опасном передвижении конницы боранов, и на исходе дня начался военный совет. Будущее, первое сражение легиона на новом месте потребовало много споров и мнений, и к Южным вратам Эвмар вернулся лишь к середине ночи.

Врата оказались приоткрытыми, а сторожевые огни на башне – потушены.

Эвмар смягчил шаги.

"Плохая тишина", – подумал он, шагнув в Город, – и едва не споткнулся о неподвижное тело стражника.

Присев на корточки, он присмотрелся: голова стражника лежала в темной луже – у него было перерезано горло.

Эвмар глянул по сторонам: у ступеней, ведущих в башню, был убит еще один стражник.

"Они не оставили у ворот никого из своих, – изумленно подумал Эвмар. – Это – странно".

Город был безмолвен, только цикады пели далеко за стенами... Однако теперь Эвмар ясно ощущал близкое присутствие нескольких человек, пристально наблюдавших за ним: трех – с высоты крепостных стен и стольких же – с крыш ближайших домов. Все соглядатаи были вооружены.

"Затаились, – хмуро усмехнулся Эвмар. – Стрелки Аннахарсиса, не иначе. Старик неистощим на выдумки".

Он не поднимался в рост еще несколько мгновений, пока не услышал приближающийся топот. Последний раз оглядевшись, Эвмар сделал короткий скачок к одному из выступов крепостной стены, подножие которого не простреливалось с крыш. Невидимые соглядатаи не шелохнулись.

Человек, выскочивший вдруг из-за угла, метнулся было к воротам, но Эвмар качнулся вперед и сбил его ударом ноги.

Тройка бежавших следом замерла на месте, – и, не проронив ни единого возгласа, кинулась на соседнюю улицу.

Невидимые зрители на стене и на крышах остались невозмутимы.

Во мраке улицы между тем появились еще две стремительные тени.

Первый, не заметив опасности, бросился к воротам по кратчайшему пути. Эвмар встретил его плоскостью меча и оттолкнул назад. Раздался глухой удар, и чужак, вздрогнув всем телом, повалился плашмя на камни мостовой – тот, второй, бежавший следом, ударил его по голове.

– Гуллаф! Стой! – негромко, но отрывисто произнес Эвмар, отступив к стене: по светлым одеждам и густым светлым волосам он узнал прославленного танаисского драчуна.

– Прорицатель! – хрипло выдохнул Гуллаф и так же хрипло, тяжело вздохнул, – Ты снова... ты суешься везде... Кто звал тебя?

– Не тот же, кто зазвал в Город этих шакалов... Вижу, что помешал герою довершить ночной подвиг.

– Утопись в свином дерьме, – злобно процедил Гуллаф и, поднимая меч, шагнул навстречу.

Ни единого шороха не донеслось сверху, но Эвмар ощутил натяжение тетивы – сначала одной, потом, миг спустя, еще двух.

"Глазастые... – мелькнуло у него в голове. – Но рано... Не сегодня".

– Рано ссоримся, – беззлобно усмехнулся он, – Грабители в Городе... И ты успел вовремя, хвала богам. Не горячись. Вспыльчивость не красит такого воина, как ты... Кто эти?

– Меоты, – чуть остыв, сухо ответил германец.

– В голову бы не пришло... Стражу перебили они?

– Не знаю.

– Это я выясню. Ты же торопись. Остались еще трое. Они станут плутать по улицам и до утра натворят бед.

– Этот жив? – Гуллаф кивнул в сторону самого первого беглеца, скорчившегося у ворот.

– Да. Его я беру себе. Спеши. Сейчас они выйдут к стене и станут пробираться к Северным воротам. Если ты срежешь путь по Священной, то застигнешь их врасплох.

Гуллаф немного помедлил и, наконец, не поворачиваясь к Эвмару спиной, сделал несколько шагов назад – и исчез за углом.

В этот самый миг Эвмару показалось, что сверху со странным резким свистом метнулась вниз летучая мышь. Он рывком отскочил к стене и услышал, как натужно простонал его пленник – меот будто бы стал с трудом подниматься на четвереньки, но тут же бессильно завалился на бок и затих.

– Проклятье! – прошептал Эвмар, склонившись над ним.

Лезвие тяжелого ножа без рукояти ушло глубоко в спину чужака.

Эвмар убрал меч в ножны. Нарочито неспешным шагом он вышел из ворот на мост и, прислонившись к перилам, дождался, пока появится живая стража и скроются соглядатаи. Скрылись все, кроме одного.

Один недобрый взгляд всю ночь неотступно следовал за Эвмаром, лишь только он приближался к стенам Города менее, чем на один стадий.

Утром в толпе горожан на агоре Танаиса, перед храмом Бога Высочайшего, Эвмар оглянулся на Южную башню, и вновь ему не удалось уловить лика соглядатая: он был скрыт тенью в амбразуре.

"Пусть ненавидят, – усмехнулся Эвмар. – Зато с каким рвением боятся..."

– Похоже, мои доброжелатели нашли способ избавиться от меня, – сказал он стоящему рядом Аминту, – таким образом, чтобы я, умирая, недоумевал по поводу своей смерти: насильственная она или нет. Какой-то негодяй еще с ночи с поразительной настойчивостью точит мой затылок, верно, надеясь сделать в нем дыру.

На тревожный взгляд Аминта он ответил улыбкой:

– Рано, Аминт. У меня есть еще полгода.

– ...Смертью забытый, Авел повесится сам в славу науки своей, – стараясь поддержать улыбку Эвмара, с философской иронией продекламировал Аминт.

– Вообрази астрологом себя, Аминт: взгляни на ход светил и угадай, что скажет нам теперь великий жрец.

– Будет верней, если я воображу себя не Авлом-астрологом, а – Эвмаром-Прорицателем. Так будет легче угадывать черные помыслы... Старик заговорит о тяжелых временах и о власти, не годной ни на что – лишь на подражание императорским триумфам. Он заклеймит римских бездельников, пьянствующих под нашими стенами в то время, как горстка разбойников спокойно разгуливает по улицам и за ночь может без особого труда вырезать половину Города...

Контур белой жреческой тоги показался в сумраке храма. Лишь в самых дверях горожане смогли различить голову жреца и его жилистые, неподвижные руки. Он сделал два неспешных шага наружу, обвел взглядом лемсху и сделал еще шаг – на край верхней ступени. Его гладкий бронзовый череп заблестел на солнце, как шлем римского легионария.

– Граждане Танаиса! – произнес жрец и заговорил о тяжелых временах и о власти, не годной ни на что – лишь на комическое подражание императорским триумфам...

Глаза старого жреца остановились на середине толпы и почти не мигали, руки висели, как сухие ветви, а голова не двигалась, напоминая об изваянии; короткие, тонкие губы жреца еле шевелились – и потому удивителен был громкий, чеканный голос, слышный широко и объемно, как со сцены амфитеатра.

Жрец говорил об упадке эллинского духа, о том, что последним героем-защитником, подающим пример бесстрашия и бдительности, сделался германец, вскормленный материнским молоком где-то в далеких краях непроходимых болот и научившийся выговаривать эллинские слова лишь в возрасте юноши-воина.

Сам германец стоял на ступенях храма с самодовольным, но в то же время растерянным видом. Еще более растерянной и никак не радостной казалась глядевшая на него толпа. Триумф героя не получался сам собой, и Эвмар заметил, что старый жрец начинает скрывать растущее удивление.

– Еще вчера я был уверен, что наш новый Геракл давно выторговал все будущие подвиги у своих "гениев-покровителей", – сказал Эвмар о Гуллафе, – и знает, что в любой потасовке его драгоценную жизнь бережет не Афина, а десяток стрелков-соглядатаев, рассыпавшихся по крышам и по темным углам. Но сегодня ночью я усомнился в этом. Я был изумлен... Мне показалось, что Аннахарсису удалось найти редкой породы простака с руками Аякса и лбом боевого тарана... Подвиги для нового героя заготовлены заранее, слава – тоже, покровительство в поединке – вернее, чем у самого Ахилла. Когда же в герое пропадет нужда и он вдруг помешает новым замыслам, ему будет обеспечена геройская смерть... Не бог ли наш назойливый старичок? Он ведает судьбами лучших людей века.

– Военная сила, которой мы доверили свой покой, – бесстрастно говорил старый жрец, – столь велика, что подобна Колоссу Родосскому: ему трудно разглядеть у своих стоп десяток негодяев-оборванцев, вооруженных мясными ножами. Колоссу, наконец, стыдно тратить свои великие силы на мелких муравьев – он станет дожидаться врагов-великанов. Если последняя ночь ничему не научит вас, сограждане, значит, боги решили поразить ваш город, ибо уже отняли у вас разум.

Танаисцы слушали старого жреца, как завороженные, но проблеска ясной мысли или общего решительного помысла Эвмар не заметил на их лицах.

"Старик по привычке заколдовывает, но не вразумляет", – подумал он.

– Теперь я скажу им, Эвмар, – горячо зашептал рядом Аминт. – Я чувствую, что час настал. Я чувствую своим сердцем, Эвмар.

Эвмар нахмурил брови, но спустя мгновение глаза его зажглись радостью: он прозрел добрый знак судьбы.

– Хвала Аполлону, Аминт! – поддержал он друга, обняв его рукой за плечи, – Твой час настал. Не робей, но будь осторожен.

Раздвинув передних слушателей, Аминт поднялся на ступени и повернулся лицом к толпе.

– Сограждане! – сказал он первое слово, и волнение вдруг ушло из груди с первым решительным выдохом. – Наш славный архонт вполне справедливо призвал нас к бдительности. Наш славный эллинарх еще более справедливо призвал нас к еще большей бдительности. Наконец, многомудрый отец фиаса Бога Высочайшего с удивительным постоянством, украшенным тонкой риторикой, вновь убеждал вас в опасной легкомысленности людей, обязанность которых – хранить покой и благополучие всего Города. Я из их семьи, я – сын и брат. Но я поднялся на эти ступени не для того, чтобы оправдывать их недомыслие. Если они в нем повинны, то будут справедливо осуждены вами, сограждане, и нашими богами. Одно лишь их отсутствие я могу оправдать. Отец мой и брат готовят войска достойно встретить конницу боранов, и если бы вы, сограждане, не были уверены в их воинском опыте, то вряд ли нынешним утром столь беззаботно понесли бы свои товары к причалу...

Аминт осекся, заметив за плечами Эвмара человека, которого еще миг назад там не было.

Эвмар кивнул Аминту и обернулся: перед ним, вплотную, стоял Плисфен, человек Аннахарсиса.

– Отец приглашает тебя в свой дом, – сказал он.

Эвмар не выказал удивления.

– Пока что отец стоит на ступенях храма, – сказал он и, оглянувшись, подмигнул Аминту.

– Отец быстро вернется в дом по сквозному ходу из храма, пока мы будем обходить его дом по улице, – подражая бесстрастному тону господина, объяснил Плисфен.

– Я поддерживаю совет отца фиаса Бога Высочайшего, – продолжил Аминт, ободрившись взглядом Эвмара. – Я призываю вас подумать... Подумайте, сограждане. – Аминт увидел, что Эвмар уходит с площади вдвоем с Плисфеном, и снова заволновался. – Злоумышленники... варвары... жгут Белую Цитадель, нападают на Город по ночам... Явления следуют одно за другим... Сгорает храм Аполлона Простата... Виновные либо несут наказание незамедлительно, либо скрываются совершенно неузнанными. Что можно увидеть во всех этих явлениях? Легкомысленность ли правителя? Злой ли умысел сильного человека, поставившего себе целью убедить Город в слабости правления?.. Подумайте об этом, сограждане.

Аминт спустился в толпу и обомлел, столкнувшись с испуганным взглядом Невии. Лик ее был бледен, губы дрожали.

– Невия, ты ведь осталась с детьми... Кто с ними? – растерялся Аминт. – Что случилось?

Невия схватила его за руку и потянула из толпы.

– Пойдем, пойдем отсюда скорей, – лихорадочно прошептала она. Уйдя с площади, они спустились по ступеням в устье Алтарной.

– Аминт... – Слезы потекли по щекам Невии – она не плакала в голос, сдерживала себя и оттого едва могла вздохнуть. – Аминт! Ты... делаешь то, что должен делать Эвмар. Теперь убьют не только его, но и тебя... Я... я... не переживу...

Она всхлипнула и разрыдалась.

– Невия! – Аминт растерялся и невольно оглянулся назад.

"Он погубит всех, кому заморочил голову", – подумал о Прорицателе старый жрец, встретившись со взглядом младшего сына пресбевта.

Площадь стала пустеть, и старый жрец, удалившись в глубину храма, прошел по потайным ходам в покои своего дома. Его путь занял всего полтора десятка шагов.

Когда он остановился у резного яшмового столика, Эвмар-Прорицатель уже был у дверей. Только этого гостя, который никогда не терялся в дверях и умел принимать на краю взора ложные образы, старый жрец встречал лицом к лицу.

"Вот еще один... посланный", – с досадой подумал он.

"Старик снова затевает дележ", – подумал Эвмар, увидев на столе блюда и вино.

– Привет отцу фиаса Бога Высочайшего, – сказал он.

– Привет тебе, сын Бисальта, – кивнул старый жрец. – Сядем, – добавил он, вежливо, обеими руками, указав гостю на кресло у стола.

– Роли хозяина и гостя станем исполнять по добрым эллинским законам, – сказал он за столом. – Вот фрукты, вот вино. Я слышал, ты предпочитаешь фалерно. Надеюсь, ты достаточно зорок, чтобы подозревать в вине яд.

– Благодарю, отец фиаса, – коротко улыбнувшись, ответил Эвмар. – Подозрения не будет. Я вижу чистоту вина.

Он поднял со стола бокал. Жрец внимательно следил за движением его руки и дождался первого глотка.

– Выходка сына пресбевта – плод твоего воспитания, – не выразив голосом никакого чувства, произнес он.

– Сын пресбевта учится видеть правду. Разве достоин он упрека?

– Он – нет. – Жрец помолчал, и на лице его появилась тень неприятной заботы. – Достоин упрека ты. Ты втягиваешь слабую душу в опасные затеи.

– Душа Аминта не слаба. Ты ошибаешься, отец фиаса, как ошибался и я еще месяц тому назад... Да, у меня с Аминтом единые цели. Но его жизнь дороже моей. Учти это, жрец. И после моей смерти останутся силы, равные Тифонуи в любой миг готовые отомстить за него.

– Заклинания чужих демонов и сарматы Фарзеса, – усмехнулся старый жрец.

– Твоя осведомленность, отец, тоже имеет свои пределы. – Эвмар еще раз пригубил вино и отставил бокал в сторону. – Раз хозяин не угощается, то и гостю не положено.

– Я пригласил тебя, сын Бисальта, не для того, чтобы запугивать и выслушивать от тебя ответные угрозы. Их мы уже исчерпали, и вряд ли кто-нибудь из нас измыслит нечто новое. Мы и так доставляем друг другу слишком много хлопот. Слишком много. И это слишком неразумно для двух ученых людей. Ты упомянул о целях... Цели – вот что должны мы сравнить: в них кроется согласие. Я прошу тебя, сын Бисальта, вывести духа вражды за порог и чистым рассудком своим внять словам человека, который шесть десятилетий только и делал, что задабривал мойр, витавших над Городом.

"Старик начал, словно перед толпой на торге", – усмехнулся про себя Эвмар.

Жрец заметил иронию в его глазах.

– Ты – раб самомнения, – сказал он, словно бы с жалостью к Эвмару, – Ты учишь правде других, но сам не замечаешь простых истин, – выдержав паузу, продолжил он. – Обычный порок всяких учителей и философов: они подобны рыбам – плавают в воде, не замечая моря... В Городе есть только один человек, связанный с тобой единой целью, – я, жрец Высочайшего... Ты хочешь спасти Танаис, и я хочу его спасти. Тебе нужен весь Город, и мне он нужен весь. Только я один знаю, ради чего ты пренебрег покоем и доброй славой слуги Асклепия... Власть духа – вот к чему ты стремишься. Каждый луч солнца, падающий на стены Города, будет пойман твоей душой. Сами стены Города станут твоей кожей, башни – костями, ворота – глазами и ушами. Твои руки превратятся в корабли, отходящие от причала, а желудок обернется торгом. И тогда не станут страшны тебе сети мойр и сам Аид. Будет достаточно одного, последнего заговора.

– Я удивлен, отец фиаса. Твой взгляд на вещи узок. Да, власть духа, но – власть эллинского духа. Какой прок душе копить земные камни и золото? Тебе ли не понимать этого? Неужели за шесть десятилетий ты не увидел, что осталось нам спасать, что призваны мы сберечь в этом мире?

– Эллинский дух... Пусть будет так. Красивое оправдание тайных помыслов души. По молодости смотришь только вперед, но под старость гений заставит оглянуться. Тогда увидишь зеркало правды, той самой, которую ты так нарочито любишь. Тогда увидишь истинный источник своих желаний. Правда в том, что младенец тянется взять себе... Эллинский дух... Ты, великий маг, способен ли ты удержать навечно дым над погасшим костром? Им не разведешь нового огня. Труды твои окажутся бесплодны.

– Плоды же твоих трудов, отец фиаса, созревают с быстротой хлебной плесени.

– Ты всегда спешишь с выводами, надеясь на непогрешимость глаза и силу ума.

– Мы никогда не поймем друг друга, – пожал плечами Эвмар.

Старый жрец отвернулся в сторону. Со странным напряжением он стал вглядываться в пламя светильника. В эти мгновения на лицо его легла слабая тень досады. Когда он вернулся взглядом к собеседнику, бесстрастное внимание вновь овладело его чертами.

– Пусть так, сын Бисальта. Мудрецы, пророки и философы понимают друг друга куда реже, чем купцы и воры... Между тем в одной цели мы едины и перед судом наших богов обязаны прийти к согласию. Каждый из нас стремится сберечь Город. Я потратил на это шесть десятилетий против твоих шести лет. Можешь быть уверен, что хотя бы из-за этой великой траты Город мне, простому меняле, дорог не меньше, чем тебе, спасателю эллинского духа. И оба мы знаем лучше других, что Город обречен. Ныне он обречен вдвойне.

В глазах старого жреца зажглось вдруг новое чувство. С изумлением Эвмар различил в нем мольбу о помощи, но едва ли мог он поверить этому странному свету на неподвижном, бронзовом лице.

"У старика – беда, – решил он, – Новое повеление высших?.."

– Знаешь ли ты, что есть Исход? – почти шепотом спросил жрец.

– Приказ высших оставить храмы и алтари, – ответил Эвмар – и на миг похолодел, осознав вдруг силу нового удара судьбы. "Проклятье, – бессилие, как железный обруч, сдавило грудь. – Не хватит ни жизни, ни ног... ни легионов".

– Я вижу, ты, наконец, начинаешь понимать меня, – жрец улыбнулся одними глазами. – Твои мысли легко разгадать: ты страдаешь тем, что не способен разорваться на десять всемогущих Эвмаров: одного – для Вавилона, одного – для Танаиса, одного – для варварских степей, одного – для Рима...

– Двух – для Басры и Ктесифона, – не сдерживая себя, тяжело вздохнул Эвмар. – И еще нескольких – про запас... Ты прав, отец фиаса. Слишком много сил...

– Итак, Город обречен. В знак своего доверия к твоим помыслам я разгласил тайну, за что могу понести наказание не менее суровое, чем исполнение угроз великого мага-прорицателя.

– В этом я не сомневаюсь, отец фиаса. Но вряд ли смогу отплатить тебе за услугу.

– Требуется не плата, не уступки, но лишь ответ на вопрос: намерен ли ты изменить свои помыслы, узнав, что в Город послан Исход.

– Нет, отец фиаса. Ты забываешь о гражданах Танаиса. Они выйдут на стены защищать свой Город, даже если в нем не останется ни одного жреца и погаснут разом все алтари. Есть варварские воины, которые придут на помощь, и есть легион, исполняющий волю Рима. Чистые решают не судьбы народов, но судьбы своих кошельков.