Текст книги "Сны над Танаисом (СИ)"

Автор книги: Сергей Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

Я взглянул на императорского любимца, едва сдерживая в себе силу.

– Ты девственник, маг? – ехидно усмехнулся он. – Смелее. Становись моим другом. Будем с тобой вдвоем умеренно жить.

Он рассмеялся, и у меня на глазах стал развлекаться.

"Моя весталка" повисла у меня сзади на шее и, обхватив бока ногами, принялась лизать мне ухо.

– Что любит господин? – шепнула она.

Дорого обходились мне когорты Максимина.

Сытые глазки Виталиана теперь жадно ощупывали мое тело.

– А ты – красавчик, понтиец, – гнусавя протянул он.

– Довольно, – осадил я его. – Мужские ласки вредны для твоей печени.

Виталиан весело оскалился:

– Умеренность – так во всем. Даже в том, чтобы не быть кем-нибудь.

Ему очень понравились свои слова. Он повторил их уже про себя, одними губами, и поднял вверх указательный палец.

Я ждал, что спустя миг он вспылит, и не ошибся. Он брезгливо тряхнул рукой, и девочки исчезли. Он резво вскочил с места и, прижавшись к моему плечу, лихорадочно зашептал; он дышал, как на бегу, и брызгал мне в ухо слюной:

– Хоть ты и маг, но либо слеп, либо на самом деле глуп! Разве ты не видишь, что здесь хозяин я? Я! Я – хозяин всему этому быдлу! Что тебе нужно? Пол-легиона? Легион? Ты получишь весь Одиннадцатый Клавдиев! Весь! Сколько там быдла, в твоей норе? Как его... в Тинисе... в Танаисе, разрази его Юпитер! Тысяча? Две? Ты получишь шесть тысяч лучших солдат! Хочешь! Я вижу. При каждом старике, при каждой шлюхе ты поставишь трех стражей. Твою нору окружат кострами и копьями в несколько рядов. Достаточно одного моего слова. Каково, красавчик понтийский маг?

Он скользнул пальцами по моим чреслам.

Дорого, слишком дорого обходились мне римские мечи.

Я взглянул на него в упор, и он отпрянул.

Он поднялся и, отойдя на два шага, досадливо вздохнул.

– А все-таки ты знаешь, где моя смерть, – с уверенностью заключил он. – Ты зол, но ты избавил меня от боли. Ты пришел покупать товар. Ты хорошо заплатил, но не доплатил самой малости. Будь честным торговцем: всего два слова – когда я умру?

В этот миг я увидел смерть царского любимца: его прирежут через год, ему вспорют печень, которую я прилежно вылечил. Меня едва не стошнило, тяжелый стыд придавил мне душу.

– Когда же я умру? – повторил он почти ласково, заметив перемену в моем лице.

– Сегодня, – сказал я самым твердым голосом.

Он побледнел и сгорбился. Растерянная улыбка поползла по его губам.

– Ты шутишь... – едва слышно пролепетал он.

– Не шучу, – резко возразил я. – Ты прикажешь своим бандитам зарезать меня на ближайшем углу. Но едва они пустят мне кровь, как такая же кровь хлынет у тебя из горла, и ты забьешься на полу в предсмертных судорогах. Потом ты затихнешь. Твоя печень больше не будет болеть. Ты мне не друг, но мы теперь связаны на всю жизнь. Жив я – жив и ты. Но не наоборот.

Виталиан распрямился и изобразил на лице восхищение.

– Ты знаешь, как жить, – признал он. – Я бы посадил тебя в золотую клетку. Для спокойствия... Впрочем, не следует. Еще захиреешь в неволе... Ты знаешь себе цену, понтийский маг.

– Я знаю цену тем, кого я врачую, – ответил я ему. – Пятьсот денариев – рождение, двести денариев – жизнь, один денарий – смерть.

Виталиан засмеялся, сначала тихо, потом громче, и смеялся долго, всхлипывая и закатывая глаза.

Я очень огорчил Синтию. В тот же день, едва поцеловав ее, я помчался в Сирмий с посланием Виталиана к императору и двумя офицерами из его личной охраны.

Разумеется, я не получил легиона, да и кто бы прокормил в Танаисе этих бездельников? Однако прибыль все равно была необычайно велика: тысяча солдат, квингиенарная ала и сотня армянских стрелков. Кассий Равенна получил новое, почетное звание "пожизненного трибуна", войску неожиданно был дан статус легиона, а с ним – наименование Малого Меотийского. В Пантикапей полетело повеление Фракийца назначить в Танаис нового наместника. Наступило время Хофрасму стать приближенным Иненфимея, восшествие которого на боспорский престол досадно выпало из моих расчетов, и притвориться моим врагом.

Когда добытое нами войско поднялось в дорогу, когда впереди длинным хвостом запылила квингиенарная ала, когда сквозь поднятую бурую пыль мутно засверкали шлемы легионариев, а лежавшей пылью глухо захрустели подошвы их каллиг, Кассий обернулся ко мне и сильно схватил меня за руку.

Он показался мне утопающим, дернувшимся вверх, из воды, с последними силами. Он приблизил свои глаза почти вплотную, его дыхание овевало мое лицо, он вглядывался в меня с такой мучительной натугой, будто тщился увидеть во мне правду, о которой я и сам еще не догадывался.

Он и заговорил со мной голосом утопающего:

– Скажи, Эвмар, хватит ли нам того, что мы здесь выклянчили?

Мог ли я знать это? Иногда мне открываются судьбы людей, рукописей и храмов, но судьбы войн и государств – нет, только смутные облака кружатся вдали. Это знание путало бы жизнь и цели, Газарн был прав. Какой был бы прок Ахиллу от того, что за день до его гибели я предсказал бы ему победу ахейцев? Что за радость Кассандре узнать о горьких судьбах завтрашних победителей Трои?

Я ответил Кассию как можно более уклончиво и как можно более уверенно. Я сказал ему, что первый шаг удался, и это – важный шаг, ведь наша первая задача – обезопасить себя от замыслов Пантикапея. Я предположил, что римское войско потребуется нам на два-три года: за это время мы, вероятно, дождемся хороших перемен на Боспоре и к тому же яснее определится направление варварского нашествия. Тогда мы узнаем главное: либо нам хватит для обороны от варваров своих собственных сил и торговых хитростей, либо нам не хватит уже и двадцати легионов. Каждому решению свой черед, каждое решение надо доводить до конца. Казалось, я убедил "вечного трибуна" не вглядываться попусту в туманы будущих лет.

Он отпустил мою руку и, отвернувшись, долго, в неподвижности, наблюдал за дорожными маневрами римских манипул.

– Идут молча в чужую страну, – с недоброй усмешкой в голосе проговорил он.

– Здесь фракийцы, иллирийцы, далматы, а римлян и не отыщешь, – сказал я. – В римских шлемах, под римскими значками эти везде чужие. Из чужой страны идут в чужую страну. Они привыкли.

– Я думал, что сил у меня больше, – проговорил Кассий в сторону, словно не для меня – Но я уже устаю. Я забрасываю сеть в последний раз. Если выйдет пустая, значит, жизнь закончена.

Я оставил Равенну с войском, а сам поспешил вперед, в Танаис. В Городе я провел чуть больше двух суток. Мне даже не хватило времени увидеть улыбку Невии. Я наскоро подготовил торжественный и спокойный прием нового пресбевта и тотчас сорвался в Пантикапей.

Да, Пантикапей по достоинству оценил жест указующего перста Империи. Боспорский двор растерялся и на ответные происки не был готов. Ему пока оставалось одно: молча признать силу и, дабы не навлечь на себя беду, держать руки подальше от ножен.

Никаких дополнительных усилий от меня уже не требовалось, и, отдав еще двое суток столице Боспора, я помчался в глубины востока, в Вавилон: чутье подсказывало мне, что там вызрело семя новой великой мысли, нового великого учения.

Ни разу еще поиски не вели меня по столь короткому, прямому и беспрепятственному пути.

Ровно в полдень я вышел на площадь и увидел его на другой стороне. Солнце жгло из вершины небосвода, и площадь казалась чревом раскаленной добела печи. Тени пропали, и только щели между камнями зданий бросались в глаза ясным, черным рисунком.

Он стоял на углу храма, защищая глаза от света ладонью. Он ждал кого-то, но не меня. Вероятно, отца.

Я двинулся через площадь неспешным шагом, чтобы дать ему время приглядеться ко мне.

На вид ему можно было дать около двадцати пяти, но телом он казался моложе своего возраста. Он был худощав и вполне высок. Крупная голова с клиновидным, узким подбородком искажала пропорции, подчеркивая юношеское тщедушие. Его глаз я поначалу не различил: они смотрели в сторону и были прикрыты тенью от ладони.

Он посмотрел на меня и опустил руку, лишь когда я подошел почти вплотную. У него были светло-серые, с мраморным оттенком, редкие для персидской крови, глаза. В них я узнал силу, но она таилась глубоко в роду, и мне не открылось, прорастет ли она в этой душе не только словом, но и опасным живым огнем. Губы его были строги, жестки и неподвижны, такие же, как и две ранние морщины, протянувшиеся от глаз к губам по дорогам слез. Этому человеку предстояло много увидеть и много страдать.

– Ты – Манемс, сын Патека, – сказал я твердым голосом. – Я приветствую тебя и желаю тебе чистого света.

На миг взгляд Манемса помутнел и как бы провалился сквозь меня в пустоту. Когда его глаза, вернувшись в земные пределы, вновь встретились с моими, он произнес в ответ:

– Ты – Эвмар, сын Бисальта. Эллин, почитающий Аполлона. – Он помедлил и добавил, словно с неохотой: – Твое прозвище – Прорицатель.

Плохим словом я помянул старого жреца: его тонкая, злая улыбка дотянулась и до самого Вавилона.

– Я пришел увидеть тебя, – сказал я. – Мой путь был долог, но прям и удачен. Ты послан в царство живых с великой целью. Что видишь ты в жизни людей?

– Борьбу света и тьмы, – был мне ответ, в котором я не услышал ничего нового.

– Как поступишь ты в царстве живых? – вновь спросил я.

– Скажу. И словом отрину тьму от человеческих душ, – ответил он быстро, словно заученную фразу.

– Подобно Христу? – спросил я.

Он взглянул на меня с удивлением, как на невежду.

– Христос, Будда, Моисей – они прошли свои отрезки пути. Наступил мой черед – конца пути достигну я.

Мне вдруг стало не по себе. Я вдруг понял, что не вижу его душу. Мои впечатления не сочетались в ясный узор правды. Передо мной стоял сильный человек, но еще не избранник небес, как если бы его рождение на земле только предстояло. Его слова требовали благоговения, но обнаруживали больше юношеского самолюбия, чем дара прозревать корни страстей. Невольно в этот миг я возроптал на свою судьбу, решив, что она не позволяет мне узнать зерно, из которого наконец взрастут счастье и справедливость в этой кровавой "вечности, беспредельной в обе стороны", о которой вздыхал император Марк Аврелий.

– Ты сомневаешься, – сказал он, заметив мою растерянность.

Я ответил так:

– Вряд ли. Но я смотрю себе под ноги и замечаю острые камни. Мы отличаемся от обыкновенных людей, Манес, не так ли? Нам суждено ходить горными тропами у самых обрывов и по краям ущелий. Внизу – тонкие дороги людей, маленькие домики и крохотные фигурки. Мы видим сверху начала дорог и их концы. Мы сверху видим бандитов, поджидающих жертву, видим и саму жертву за сотни стадиев до засады. У нас завидное положение. Порой нам даже удается докричаться до жертвы и остановить ее на пути. Тогда мы рады и довольны собой. Мы слишком увлекаемся наблюдениями сверху и оттого начинаем спотыкаться на собственных тропах, где тоже полно камней, а то и засад.

– Жалеешь себя, – скривил губы Манес.

– И это вряд ли, – сказал я. – Часто приходилось выбирать между двух зол и принимать жестокие решения. Их груз давит. Ты моложе. Задумаешься позже. А возможно, у тебя более прямая судьба... Отринуть тьму от душ? Благородная цель. Но смотри. Сейчас полдень и нет теней. Вся тьма забилась в щели между камнями. Но солнце вот-вот начнет закатываться, и тени потянутся... в царство живых... День всегда сменяется ночью. А ночь – днем. Не так ли и в душах?.. Не ищи во мне мудрости. Ее нет во мне, и потому нет мне покоя. Лучше ответь без усмешки и удивления.

Манес напряженно смотрел мне в глаза.

– В душах нарушена гармония дня и ночи, – произнес он подавленным голосом, словно ощущая боль в груди. – И в полдень, не прячась, далеко тянутся тени. Я пришел восстановить силу света.

– Да помогут тебе твои боги, – искренне пожелал я ему.

– Чем живешь ты? – спросил он.

– Врачеванием, – прихвастнул я безо всякого желания покрасоваться или оправдаться. – Я начинал с чирьев. Но теперь, сдается мне, я замахнулся на слишком великий недуг. Пытаюсь сводить чирьи с тронов, остановить гибельную варварскую лихорадку, очистить кровь в эллинских жилах. Порой мне кажется, что я взялся омолодить Сократа уже после того, как он принял цикуту. Вместо отваров и настоев я прописываю лекарство римских когорт и сам достаю лекарство в нужном количестве.

– Суетишься, – коротко вздохнул Манес. – Римские легионарии на закате Империи отбрасывают длинные тени.

– Я хочу спасти родину, – сказал я сокровенное, что и для себя самого не произносил словами.

Манес помолчал.

– Кто этого не хочет? – еще тяжелее вздохнул он. – Немногие отщепенцы. Но более крепкие стены возведет твой народ, лишь поверив твоему сильному слову и силе твоего человеческого врачевания. Большего не сумеет ни он, ни ты.

– Мне мало слова, – признался я. – Моя судьба – не успевать со словом. Так складываются обстоятельства. Псы нападают – остается защищаться. Или защищать. Такова моя судьба.

– Я понимаю тебя, – кивнул Манес, – но ты сам посадил свою судьбу в золотую клетку. Злом и мечом борется со злом только зло.

Я тотчас вспомнил, кто уже говорил мне это. Мы оба в нашем разговоре повторили слова Закарии.

– В этом мире, – продолжал Манес, – зло – змея, пожирающая свой собственный хвост. Но это кольцо – вечно.

– В Мемфисе это кольцо – символ силы, – добавил я.

– Пусть так. – Манес помолчал в раздумье и сказал: – Я бы хотел увидеть твой Город.

– Приходи, – ответил я ему, – Я буду рад тебе.

Когда я вернулся в Танаис, я узнал, что Невия стала женой Аминта, младшего сына Кассия Равенны.

Тень холодного одиночества снова потянулась от моих стоп вперед, далеко вперед – по моей дороге.

Я встретил Невию на пути с торга. Я отошел в сторону и отвернулся. Оставив на месте носильщика, она сама подошла ко мне.

Мне трудно дышалось в те мгновения – давило грудь, но улыбки Невии я не дождался. Ее глаза блестели слезами.

– Прости меня, Эвмар, – поспешно проговорила она. – Ты все поймешь. Не бойся взглянуть в свою душу. Ты никогда не любил меня, по только – себя, свои мысли и свою силу. В твоих глазах – вихрь смертей и пожаров. В своем сердце ты сокрушаешь царей и бросаешь на смерть легионы воинов. В тебе горит мука войны гигантов. Она обжигает меня. Мое сердце не вытерпит жара твоей судьбы и твоих мук. Я не в силах, Эвмар... Прости. Мне нужен покой и тихий огонь очага. За тобой же всегда тянется ветер смертельной опасности. Я молилась за тебя. Но страх точил мое сердце. Я боюсь твоих глаз и твоей судьбы... Я умоляю тебя, не держи зла на Аминта. Он – добрый. И он слабее других. Я нужна ему больше, чем тебе, Эвмар. "Нужна" – я знаю, что ты хорошо понимаешь такое слово. Он тоже страдает, Эвмар. Его мучают те же мысли, что и тебя. Но его душа нежней и беспомощней. Я буду молить богов, чтобы ты сумел стать его другом. Ему не хватает такого друга, как ты. Только береги его судьбу. Не обожги ее. И прошу тебя – не покидай меня совсем. Будь поблизости. Ведь я... ты дорог мне, Эвмар.

Ее губы трепетали, как крылья мотылька. Спеша и сбиваясь, она выговорила все слова, которые приготовила для нашей встречи. Слезы покатились по ее щекам, и она, отвернувшись, ушла прочь.

Я же почти не слушал ее – я только следил за ее губами, дожидаясь хотя бы отблеска улыбки. Больно было сердцу, но не вспомнило оно своей улыбки. Кого же любил я? Азелек? Невию? Или их улыбку, напоминавшую мне о матери?

Жестокая правда была в словах Невии. В страхе и сомнении я оглянулся назад.

Не унизил ли я цели? Не поспешил ли в средствах? Камни заколебались под ногами на самом краю пропасти, вокруг же опустился мрак.

Между тем мне исполнилось тридцать семь лет, и конец отпущенного мне срока был уже близок. Я спешил укрепить фундамент своего дела, и потому новые сомнения были втройне мучительны.

Из Империи потянулись тревожные вести, которые я давно провидел, но, поднятые вихрем моих сомнений, они заклубились надо мной грозовыми облаками.

Смута в Риме росла. В отсутствие Максимина город горел и волновался. Наконец Сенат собрался с мыслями и силами и придал бунту ясные формы. Фракиец поспешил к своему трону, но увяз у первой же мятежной крепости. "Там ему – могила". Едва я успел так подумать, как легионарии Фракийца, изголодавшись на болотах под Аквилеей, зарубили владыку Империи и, глотая слюни, кинулись за продовольствием на рынки еще вчера осажденного ими города. Дурная комедия, вздохнул бы Сенека, воспитавший дурного актера-императора.

Не было радости осознавать, что теперь, после гибели Фракийца, нам очень выгодно, чтобы кровавая неразбериха в Риме длилась как можно дольше. Пока Рим задыхается в собственном чаду, ему не будет до нас дела. Но стоит воцариться хотя бы недолгому и непрочному спокойствию, и в Империи вспомнят о Малом Меотийском легионе, заброшенном в уже бессмысленную даль. Наместник Нижней Мезии Туллий Менофил, овеянный славой победителя Фракийца, вероятно, уже сейчас рассчитывает подкрепить свои силы и вернуть когорты из Танаиса под свое начальство. Однако, человек умный и очень осторожный, он пока дожидается поддержки какой-либо прочно укрепившейся в столице власти. Такой власти пока нет, и будет ли в скором времени, не ясно.

Я многое испытал в жизни и научился приручать собственные неудачи. Но теперь я был один и не уверен в себе. Некому было дать мне нужный совет. Не было рядом со мной старца Закарии, год назад умер Газарн, не было Даллы, а Кассий Равенна годился для опасного дела, но не для мудрых советов. У меня даже появилось искушение пойти с открытой душой к Аннахарсису.

Тремя днями позже моей встречи с Невией загорелась степь. Двое воинов Фарзеса, ставшего багаратом после отца, примчались за мной. Фарзес знал, что я умею играть с ветрами и укрощать большой огонь.

Сутки я не слезал с седла и отвлекся от своих тягот.

В степи по ветру разбегались огненные дороги.

Когда наконец удалось выровнять направление ветра, я вооружил несколько всадников войлочными факелами, пропитанными нефтью, и расставил их в одну линию на протяжении двадцати стадиев.

Мы ждали огонь. Он двигался нам навстречу с быстротой летящего воронья. Доносился гул его силы. На одно мгновение смутила сердце плохая мысль: оставить седло, отпустить коня и закрыть глаза. Только бы устоять и не задохнуться в туче дыма, а за ней уже никакого выбора и никаких сомнений: легкий взмах огненного крыла шириной в полсвета – и все кончено.

Я очнулся от хриплого вскрика ближайшего факельщика:

– Ветер в спину!

Я невольно тронул коня и оглянулся. В лицо ударил новый порыв ветра, потянувшегося к огню. Этим ветром дышал степной пожар, и медлить было нельзя.

– Пора! – крикнул я варвару. – Бросай факел!

Я поднял шест с красным драконом на верхушке – и в тот же миг, побросав на сухую траву факелы, привязанные к седлам, всадники сорвались с мест.

Спустя еще несколько мгновений навстречу пожару двинулась фаланга встречного пламени.

Я видел, как сшиблись огни. Пламя вдруг оторвалось от земли и взметнулось вверх бледными, стремительно гаснущими обрывками. Дым, словно растерявшись, бессильно заклубился кругами, и ветер, дробясь на множество беспорядочных струй, разгонял его по сторонам.

В этом явлении я узнал конец своей судьбы.

Да, моя судьба представилась мне степным пожаром: в ней было много силы, много огня и много пространства. Меня вдохновляла легкость моих постижений. Но что стояло за моей силой, что тянула она сама в мою судьбу? Прозрения, хитрости и победы – не встречным ли ветром были они? А свет грядущей удачи и высокой цели, что порой показывался мне впереди, – не свет ли это встречного огня, который в безумной гордости принял я за огонь собственного успеха? Не так ли и степной пожар мог радоваться встречному огню, признав в нем не гибель, но только еще одну покоренную пламенем область степи? "Сила мага – во встречном ветре, гибель мага – во встречном огне". Так сказал мне когда-то, в пору моих странствий, один старик-македонец, который перед смертью тихо попросил меня избавить его от мучительной боли в почках, забитых камнями. Он искренне предостерег меня, и то были едва ли не последние его слова. Но лишь теперь я вспомнил их и разглядел скрытую в них правду.

Тоска поглотила мою душу. Я бросил поводья, и мне стало безразлично, куда пойдет мой конь. Он тряс головой и, слыша мою муку, робко перебирал ногами. Не найдя ничего лучшего, я уныло сказал ему:

– Выбери дорогу сам.

Он пошел медленно, но ни разу больше не остановился и не свернул в сторону. Он привел меня в варварский лагерь, к Азелек. Моя дочь взяла коня под уздцы и подвела его к корыту с водой.

В благодарность за удачную охоту на огонь Фарзес позволил мне поговорить с Азелек наедине.

Ей минуло семнадцать, она уже доставала мне до плеча и была стройна, нежна и горда, как настоящая эллинка. Пройдя рядом с ней несколько шагов, я воспрянул духом и повинился перед богами за свое уныние.

– Мой светильник погас, – признался я Азелек. – Я понадеялся на свою силу и забрел неведомо куда. Мой конь сам пришел к тебе. Подскажи дорогу.

Азелек говорила мне тихо и без чувства, как чужому:

– Не жалей, что сделал – уже сделано. Ты исполнял волю своих богов, как мог, и в твоем сердце не было ни лжи, ни страха. Потому все твои дела вновь взойдут хорошим зерном. Теперь тебе не дождаться урожая, потому тоска гнетет тебя. Ты привык жать назавтра после посева – в том была твоя сила. Но и силе время иссякнуть. Приди с добрым приветствием к младшему сыну багарата Города. Не гнушайся его слабости. Он зажжет твой светильник вновь.

"И ты призываешь меня к Аминту", – изумился я, вспомнив мольбу Невии.

– Твои дни коротки, – предупредила меня Азелек, – Но ты успеешь... Торопись, отец.

Я судорожно вздохнул, и вдох воткнулся мне в грудь, словно копье.

Азелек улыбнулась мне так, как улыбалась когда-то Невия.

– Что сумеет скрыть наше родство? – сказала она иным, добрым и любящим голосом. – Кровь детей всегда знает, где ее исток.

Я силился выговорить хоть одно ласковое, отцовское слово, но не мог – уста свело. Слезы согрели мое лицо, Азелек поцеловала меня дважды – в дороги слез, боль моя унялась, и мрак одиночества снова рассеялся. Азелек улыбнулась мне в последний раз, и мы расстались.

Я долго присматривался к Аминту, не в силах понять, каким узлом связаны наши судьбы. Аминт имел доброе и чуткое сердце, но не отличался ни мощью духа, ни деятельным умом, ни глубоким познанием жизни. Конечно, он был еще молод в свои двадцать три года, и дорога его жизни уходила еще далеко. Но бедна была его душа стремлением к странствиям и испытаниям. По натуре он был "эллином семейного покоя". Словно приблудный птенец, не нес он черт своего рода: широкой кости, потомственной воинской ловкости и смекалки деда, отца и старшего брата.

Аминт рос в детстве со слабым здоровьем. Ему достались плохие легкие. Летом, в пору цветения поздних трав, он начинал синеть и задыхаться. Кассий очень страдал, не зная, как помочь сыну. Однажды в его доме гостил гимнасиарх с Хиоса, который некогда был сослан из Рима в понтийские степи вместе с отцом Кассия. Этот человек был стар, но еще крепок телом, любил путешествовать и отличался стоическим образом мысли. Увидев у Аминта один из приступов удушья, он предложил Кассию переехать всей семьей к нему на Хиос: живительный морской дух при отсутствии степных трав мог укрепить здоровье мальчика. Мать Аминта согласилась, и семья Равенны последовала за своим гостем на Хиос.

Гимнасиарх не ошибся: на острове Аминт окреп и, прилежно выполняя упражнения, назначенные стариком, быстро набрал силу. Взгляды старика на жизнь и близость берегов Эллады воспитали его душу.

В лето, когда Аминту исполнилось тринадцать, гимнасиарх был укушен змеей и умер. Мать Аминта приняла чужое несчастье за дурной знак, и вскоре семья вернулась в Танаис. Кассий, боясь за дыхание сына, не слишком радовался возвращению, но его опасения оказались напрасными: приступы удушья у Аминта не повторились.

Судьба Аминта была до сих пор тихой и ясной, как Алтарная улица в час рассвета. Никаких роковых перемен я не видел и в ее будущем. Я слишком привык к опасностям и смутам, к тому, что неотвратимо вношу их в чужую жизнь, и потому, вглядываясь в ровную дорогу Аминта, теряющуюся вдали за холмами, я сильно недоумевал.

Мне ничего не стоило произвести на младшего сына пресбевта ошеломляющее впечатление и накоротко с ним сойтись. Все же, боясь ненароком опалить его судьбу, я решил "спешить медленно". Слова Азелек и вселяли надежду, и настораживали: "твои дни коротки... но ты успеешь... торопись..."

Прошел месяц, прежде чем я стал часто бывать в доме Аминта. Мы говорили с ним о жизни и об эллинах. Он нравился мне, когда рассказывал о стоиках и о своем учителе, гимнасиархе. Он был наивен и нерешителен, он видел чернеющий виноградник, но не знал, как по-своему спасать его, и не предчувствовал гибельного порыва варварской бури. Я ломал голову, чем же он сможет помочь мне в моем деле, но не сомневался, что Азелек указала мне верную тропу.

Вечерами в доме Аминта руки Невии вновь ставили передо мной блюдо с мясом и кувшин вина. Все было почти как прежде.

Настал вечер, когда Невия улыбнулась мне, как прежде.

"Одиссей еще далеко – у острова Цирцеи", – усмехнулся я про себя и пролил вино.

Странный знак приковал мое внимание: я увидел на столе неподвижную, широкую полоску вина и быстрый ручеек, стремившийся к краю. Но прежде чем вино закапало на пол, ручей влился в полоску и, расширяя ее, потек по краю стола.

Аминт, удивившись перемене во мне, позвал меня по имени. Я невольно поднял глаза, но вид мой, вероятно, был столь отрешенным, что встревожились оба – и Аминт, и Невия.

– Что с тобой? – робко спросила Невия.

Какими словами мог я ответить им? Я прозрел связь наших судеб, и она поразила меня. Мне открылось вдруг, что вся моя жизнь, все мои странствия, все мои познания и вся моя сила оказались лишь ручейком-притоком тихой и ровной судьбы Аминта. Не мне, а ему, наивному и несмелому юноше, суждено было исполнить то, о чем смутно грезил я. Ему суждено было достичь той цели, о которой томилась моя душа, мучаясь средствами ее достижения. Я не видел, как удастся ему, Аминту, исполнить. Он шел вперед наивно и прямо, не ведая ни о своем высоком назначении, ни о высокой цели. Мне показалось, что ему и не положено о том узнать: ясность души позволяла ему достичь вершины, до которой не могла подняться моя всепознающая сила.

Последняя истина открылась мне: в царстве живых я – при Аминте. Все, что пережил я до сего дня, и все, что умел, могло теперь слиться всего в одно-единственное слово, сказанное в свой срок. Если же сравнить судьбу Аминта с кораблем, то моя судьба должна была послужить ему мачтой, если только не одним из многих весел.

Правда была такова, но несправедливая, страшная несоизмеримость ошеломила меня. Я, Эвмар-Прорицатель, "понтийский маг", побеждавший огонь, воду, железо и ненависть "посвященных", пришел в царство живых стать слугой, а не багаратом. И не тяжелые победы, и не горькие плоды познания, а всего лишь единое слово, пока что не переданное юнцу, не искушенному ни в жизни, ни в знании, – вот что до поры реет надо мной всесильным Гением-хранителем.

И тогда, в миг жестокого прозрения, я впервые осознал, сколь высоко поднялся я не в познании, а в гордости, сколь выше своего народа почитал я себя самого, радуясь своей силе и победам над теми, кого считал сильными, – над прорицателями и "посвященными". Они, горстка опасных отщепенцев, умели убивать и повелевать, но признав в них ослепшую силу, я ослеп сам: на их силе я вознес себя, не разглядев, что за тенями, похожими на живых людей, нет ничего, кроме холодных пустот Аида.

Что мог я сказать Невии и Аминту, в один миг пережив мучительный вихрь откровений. Не меньшей силы, чем пройти сквозь железные врата Мемфиса, стоило мне смягчить взор и улыбнуться, сославшись на внезапный приступ головной боли.

– Это случается с детства, – попытался я успокоить моих гостеприимных хозяев. – Если не высплюсь.

Невия недоверчиво нахмурилась и сказала слова, которых раньше избегала:

– Я знаю, там, за нашими стенами, ты увидишь одного из своих врагов.

Я покачал головой и ответил, как мог искренней:

– Нет, Невия, просто мне слишком редко доводится согреться у добрых очагов. Так редко, что, отогревшись, душа начинает болеть, как отмороженная рука.

С того вечера минуло всего два месяца, но, по-моему, прошла целая жизнь, более долгая, чем десять странствий Одиссея.

Дни мои сокращались, а я искал и не находил правду, зерно которой обязан был бросить в жизнь младшего сына пресбевта.

Боясь упустить Слово, я боялся упустить Аминта из вида даже на один час.

Чутье подсказало мне, что я не сумею нанести ему вреда. Я рассказал ему всю свою жизнь, день за днем. Я поведал ему о своих муках и сомнениях. Мы побывали и у роксолан Фарзеса, и у меотов. Невия поначалу сильно тревожилась за Аминта, но наконец и ее женское сердце прозрело, что беды не будет.

За короткое время нашей дружбы Аминт быстро переменился. Его губы стали прямее и строже, а в глазах появился ровный свет сильной мысли. Но и в этих переменах я еще не видел исполнения своей судьбы.

Теперь же цель близка – это я понял вчера, в недобрый день.

Утром мы стояли на Южной башне и молча смотрели, как вдали тянется в небо черное облако. Горела Белая Цитадель.

– Это сделали не варвары, – с уверенностью прирожденного провидца сказал Аминт.

– Ты прав, – кивнул я. – Твои глаза окрепли.

– Враги отца, – добавил Аминт, пристально взглянув на меня.

– Да, – ответил я. – Наши враги.

Аннахарсис нанес нам сильный удар. Эту схватку я проиграл.

– Ты знал? И не мог спасти Цитадель? – спросил Аминт резким голосом, крепла и душа его – он уже начинал судить.

– У нас были хорошие гонцы, – сказал я. – Гестас, сын Мириппа. Он обогнал время, спеша в Цитадель с приказом. Но Феспид – он запутался в своих собственных хитростях Я не смог спасти Цитадель. Не сумел. Хотя ее участь и не была решена богами.

– Я так понимаю, что кавалерия не успела к ним на выручку – и в этом твоя вина, – подумав, решил Аминт.

– Не только в этом, – ответил я.

Мы помолчали.

– Пожар в храме Аполлона Простата и в Цитадели – события, связанные между собой? – спросил Аминт.

– Да – зачинщиком, целью и средствами, – ответил я.

Даже если смерть дожидается тебя завтра, но ты не знаешь ни часа ее, ни обличья, она кажется более далекой, чем та смерть, что ждет тебя еще год, но ясен ее час и виден роковой перекресток дорог, и взмах клинка, и облака на небе – последнее, что успеешь запомнить всего на один миг.

Я увидел свою смерть сквозь черное облако над Белой Цитаделью и поразился краткости своего срока, хотя давно предчувствовал его. Мне осталось всего полгода. Полгода – на исполнение судьбы. Я увидел и перекресток дорог, и час, и тусклое зимнее солнце у самой закатной кромки. Аннахарсис – мужественный враг: его не смутит злая магия моей гибели.