Текст книги "Dreamboat 1 (СИ)"
Автор книги: Сергей Петушков
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 21 страниц)
Это, так сказать, официальная часть истории, известная многим уважающим себя ювелирам.
– Есть и неофициальная?
– Есть. Точнее выразиться, продолжение официальной истории. А еще точнее – мои домыслы, догадки, предположения. Возможно даже выдумки, вожделенное намерение подогнать действительное под желаемое. Итак, после учиненного товарищами чекистами неудачного обыска в моей мастерской, я некоторое, весьма неприятное для меня время провёл в застенках городской ЧК, я уже докладывал Вам о сём прискорбном событии. Так вот, во время пребывания в этом грозном учреждении, довелось мне сидеть с неким столичным господином в одной камере. Господин молодой, этакий сибарит, любитель всяческих наслаждений. Золотая молодежь, интеллигенция. Высокий, очень худой, с роскошно вьющимися смоляными волосам, свободно спадающими на лоб. Небольшие кокетливые гвардейские усики. Глубокие черные глаза, простите за аллегорию, как озера, в которых можно утонуть: женщины от взгляда подобных глаз с ума сходят. Зовут сего столичного франта Виктор Нежданов, и попадает он в Новоелизаветинскую ЧК. Сырая холодная камера, ужас, паника! Ожидание смерти. Сообщество трепещущих, трясущихся от страха людей, которых уже и за людей-то считать затруднительно. Либо душегубы отъявленные, вроде сегодняшних, от одного взгляда на которых оторопь пробирает! Представить невообразимо! Из князи – да в грязи. Из столичной жизни – да в подвалы чрезвычайки! С нами в камере, по счастью, все больше шелупонь сидела, людишки никчемные, спекулянты-самогонщики, их всех через пару дней взашей прогнали. Так вот, показался я чем-то Витеньке, вроде как оба – люди культурные, интеллигентные, разговорились. Знаете, когда смерть рядом ходит, когда её, костлявую, с минуты на минуту ожидаешь, люди весьма откровенны становятся. И на Витеньку такая бесстыжая искренность и чистосердечное прямодушие напали, что всю он мне свою подноготную выложил. Даже такое, что на смертном одре вспоминать не хочется, за что потом всю жизнь краснеть придется.
– Что-то интересное?
– Кое-что. Рос наш Виктор баловнем судьбы, любил всё иностранное, даже обыденные вещи называл на английский манер. Обожал до чрезвычайности посещать рестораны, без ума был от выдержанных коньяков, курил только дорогие папиросы. А еще Виктор до женщин чрезвычайно падок был, амуры крутил направо-налево, напропалую, без разбору. Мужчина он весьма красивый, умело ухаживал, читал стихи, очень быстро соблазнял женщину, после чего терял к ней всякий интерес. И вот тут случилась у него большая любовь с некоей мадемуазелью, с которой вместе от большевиков бежали. Сюда. За границу собирались, в Париж, к кафешантанам, варьете и прочим прелестям сладкой жизни. Да только что-то пошло не так, потерялись они в пути, Витя ожидал свою возлюбленную со дня на день... Суть не в этом. Во всепоглощающую страсть, безудержные и нежные душевные терзания я, конечно, верю, только Витя прекрасным полом чрезмерно обласкан был, чтобы в большую любовь пускаться. И тут называет он фамилию предмета своего обожания. Ирина Дубровская. Вдова знаменитого на всю Москву графа Дубровского. Меня словно молнией поразило: история-то, весьма нашумевшая в свое время и в кругах ювелиров широко известная.
– Вот как?
– Да! Ирина родилась в Москве в семье Басманова, человека хлебосольного, с большим достатком, привыкшего жить на широкую ногу и донельзя баловавшего единственную дочь. Ей было 16 лет, когда судьба оборвала жизнь ее отца, а безутешная в горе вдова скончалась немногим позже, и полугода миновать не успело. Попечители выдала Ирину замуж за графа Дубровского – популярнейшего пятидесятилетнего повесу, очень богатого человека. Желая как можно более подсластить сей неравный брак, на свадьбу он подарил Ирине бриллиант "Dreamboat", как он уверял, семейную реликвию. Не смотря на изрядную разницу в возрасте, Дубровский очень любил свою молодую жену, готов был ножки ей целовать и всячески угождать. Однако, к величайшему сожалению, прожив до крайности бурную молодость и растратив свой пыл на других женщин, уже не мог дать этойнеискушенной, но с каждым днем все более пылкой и страстной натуре полнейшего удовлетворения. Ирина все чаще беспричинно хандрила, ее непрестанно мучали головные боли и непонятные тайные желания.Дубровский, конечно, старался развлечь юную супругу: водил на собрания, в оперу,устраивал балы. На балах Ирина блистала, всегда была утонченно элегантна, ухожена, одета со вкусом, с заграничным шиком, а главное, бриллиант "Dreamboat" придавал ей ту изюминку, которая делает даму из высшего общества прекраснейшей из всех окружающих. Дальнейшее пересказываю со слов Нежданова: на одном из подобных балов он и был представлен Ирине. Остальное нетрудно домыслить: молодой, остроумный, блестящий кавалер, настоящий светский лев – он с первого взгляда понравился Ирине, да и Ирина ловила часто на себе его пристальный взгляд. После этого вечера они как бы случайно встречались то в театре, то на званых вечерах. Поначалу Виктор не делал попытоксблизится с Ириной. В 1915 году графиня Дубровская уехала в Крым, там встретила Нежданова, и он стал её любовником. Потом они встречались в Москве. Все это Витенька рассказал мне весьма откровенно, в подробностях. Не думаю, чтобы он лгал или преувеличивал, в подвалах ЧК не до эротических фантазий! Последнее, что мне известно: после случившегося в феврале 1917 года переворота крестьяне сожгли усадьбу Дубровских в Подмосковье, графа хватил удар, и он вскоре умер, а Ирина переехала в Москву. После Октябрьской революции дела шли все хуже. Поначалу власть большевиков всерьёз не воспринимали, ждали, что она рухнет сама собой. Зима была холодной и голодной, Ирина все больше задумывалась о том, чтобы уехать. Например, в Крым, с которым связано столько экзотических воспоминаний, там дожидаться конца большевистского режима. Может быть, в Париж... Но боялась. Страшила дорога, неизвестность. Так прошла зима, а весной вновь появился Виктор Нежданов. Он, казалось, не изменился, все такой же черноволосый красавец с порочно-красивым лицом дамского обожателя. Предложил уехать туда, где нет большевиков, где жизнь прекрасна и беззаботна. Говорил, что на первое время у него есть немного золотых украшений, на жизнь хватит. Предложил обвенчаться, когда обустроятся на новом месте. Не то, что она не верила Виктору, однако страшилась дороги в неизведанное. И все же решилась, в конце концов...
Рассказывая мне все это, Виктор, разумеется, о "Dreamboat" словом не обмолвился. Только он и не подозревал, что историю Дубровских я превосходно знаю, и ведаю, кто на сей момент является владелицей "Голубой мечты". И коли уж пустилась графиня Ирина с Витенькой в дальние странствия в сладостную заграницу, то камушек-то, наверняка, с собой прихватила, и вскорости знаменитый бриллиант в Новоелизаветинске объявиться должен. А "Dreamboat" – это Вам совсем не конфискованное у купчишки Епифанцева залотишко или жемчуга супруги городского головы. «Dreamboat» – это состояние, капитал, даже капиталище. С ним вы можете появиться в любой стране мира, и везде вас примут с распростёртыми объятиями. Как самого дорогого гостя. И безбедную старость вы обеспечите не только себе, но и своим внукам.
Северианов смотрел все так же доброжелательно-заинтересованно, ни одним мускулом лица не дрогнув, словно ничего интересного не услышал.
– Витю, в конце концов, увели, может быть расстреляли, а скорее всего, просто вышвырнули за ненадобностью. Ибо реальной угрозы это трясущееся создание власти Совета Народных Комиссаров не представляло ни в малейшей степени. Меня, кстати, освободили через несколько дней.
Северианов оставался, по-прежнему, равнодушен, словно фамилия Нежданов ни о чем ему не говорила. Хотя вереница мыслей буквально захлестнула сознание. "Что бы вы ни услышали, никогда не выказывайте своего интереса, – учил подполковник Вешнивецкий. – Ваш оппонент ни в коем случае не должен догадываться об истинных ваших помыслах и цели расспросов. Маскируйте предмет своего любопытства, уводите разговор в сторону, обозначайте ложные ориентиры своей корысти".
– Продолжайте, – кивнул Северианов. – Вы говорили кому-либо о своей догадке?
– Бросьте, Николай Васильевич, о таком вслух не говорят. Даже самым близким людям, даже под угрозой расстрела. Ибо человек, сумевший завладеть "Голубой мечтой" меняется до неузнаваемости. Он мгновенно отбросит ненужные более политические идеалы, жизненное кредо, глупые моральные принципы. "Dreamboat" даёт всё, о чем можно только пожелать: богатство, власть над людьми, иное положение в обществе, любовь и ласки самых утонченных и неприступных женщин. Представьте только, что вам не нужно больше рисковать жизнью, вырывать из глотки других свой кусок хлеба с маслом, добиваться расположения первых красавиц. Из нищего офицера вы превратитесь в одного из столпов общества. Любое, прежде недоступное удовольствие будет вам по карману, – подогретый винными парами, Семен Яковлевич говорил истово, высказывал сокровенное. Лицо из нездорово-багрового стало потно-розовым, увлеченно-мечтательным. – Вы представляете себе, что это значит?
Северианов лишь усмехнулся.
– Увы, Семен Яковлевич, пусть я покажусь Вам безнадежным идеалистом, жалким и глупым романтиком, но произнесу банальную сентенцию: счастье – это не удовольствие, счастье – это победа.
– Бросьте! – величаво отмахнулся господин Ливкин. – Вы мыслите, как нищий. "Пусть я слаще морковки ничего в жизни не едал, но зато... Зато я человек высокоморальный и глубоко нравственный. Моя цель – счастье для всех! Накормить и облагодетельствовать весь мир!" Позиция бедняка, боящегося или не желающего приложить усилие для собственного благоденствия. Так рассуждают большевики: "Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем... Кто был ничем – тот станет всем"... Мечта, иллюзия, потребная для завоевания господства, установления диктатуры. Пользуясь этой идеей, большевики могут захватить власть, но как долго подобная власть продержится? "Голубая мечта" не может принадлежать всем сразу, ему нужен лишь один человек, хозяин. Иначе бриллиант потеряет свою ценность. Да, обменяв "Dreamboat" на хлеб, им можно накормить тысячу голодных, но назавтра они вновь захотят кушать, а бриллианта больше нет, он исчез, утек сквозь пальцы водой. А что касается счастья и удовольствия... Если верить Вам – то большее наслаждение Вам доставляет умерщвление себе подобных. Неужели сегодня Вы испытали приятственный восторг, убив четырёх человек? В таком случае – Вы патологически опасный маньяк, господин штабс-капитан.
Северианов усмехнулся.
– Вы по-своему правы. А по-моему – нет. Счастье человек испытывает добиваясь своей цели, преодолевая трудности и всевозможные препоны, меняясь, в конце концов. Вы лжете не мне, Вы, что гораздо хуже, пытаетесь обмануть самого себя. Еще в первую нашу встречу я заметил выражение истинного наслаждения на Вашем лице, когда Вы изготавливали замечательное украшение, стрекозу, шедевр, с моей точки зрения. В тот момент Вы были поистине счастливы, нет? В глубине души вы созидатель, а не торгаш, признайтесь! И для меня удовольствие составило вовсе не умерщвление, как Вы выразились, четверых человек, а то, что я избавил Вас и Ваших близких от насилия и угрозы со стороны мерзавцев и преступников. Чисто, без потерь с Вашей стороны. Теперь подумайте, представьте себе следующую картину. Вы каким-то чудесным образом самостоятельно, без моей помощи сумели отбиться от бандитов, перебили бы сегодняшних визитеров. Что бы Вы испытали при этом?
Ювелир вздрогнул и на миг зажмурился.
– Не представляю себе подобной коллизии. Но если бы подобное случилось, то испытал бы я чувство облегчения и... И страха, наверное.
Северианов покачал головой.
– Нет, Семен Яковлевич, Вы просто не можете представить этого, Вы поставили в своём сознании барьер, Вы не помышляете о противлении злу, Вы стремитесь победить исподволь, тихой сапой, смирением. Получив драгоценный камень, Вы будете бояться, трястись, чахнуть, осматриваться, дабы кто-либо не попытался отнять его. Нет?
– Вы снова неправы, господин штабс-капитан! В России сейчас "Dreamboat" не стоит ничего. Не более мешка картошки, на который его можно выменять, не представляя истинной ценности бриллианта. Любой вооруженный человек, вроде вас, может силой отнять его у человека вроде меня. Но в законопослушном обществе, за границей, например, где нет гражданской войны, и силой обладает не человек с ружьём, а человек с состоянием, капиталом, бриллиант имеет совсем другую цену и другую важность и силу! Примите это на веру, без сомнений!
Северианов допил квас, и устало откинулся на спинку колченогой конструкции, именующейся здесь стулом.
– Мы все дальше отклоняемся от темы, Семен Яковлевич, мы ведем с Вами абстрактные разговоры о добре и зле, о большевизме и белой идее, весьма далекое отношение имеющие к нашим делам.
– Вовсе нет, Николай Васильевич! Поймите, "Dreamboat" изменит любого и каждого. Красного комиссара заставит забыть об идеях большевизма, равенства и братства, доблестного офицера освободительной армии вынудит отказаться от планов реставрации монархии, мирного обывателя поставит перед искушением взять в руки револьвер и выстрелить в затылок ближнему...
Северианов слышал ювелира, словно сквозь пелену. Перед глазами возникла картина из далекого прошлого. Плотный ружейно-пулеметный огонь, мелькающие впереди фигурки, пулевые фонтанчики возле лица. Рядом хрипит, теряя сознание и снова выныривая из глубин беспамятства Малинин. Афоня, выцеливающий вражеских пулеметчиков. Зловещее осознание того, что их ждали. Пульсирующая боль в прострелянном плече. Бессильная ярость. Надменно-спокойное аристократическое лицо подполковника Вешнивецкого: командир прикрывал их отход. Северианов тогда долго нес на спине теряющего силы и кровь Малинина. Афоня, как всегда, непостижимым образом вывел их из-под огня, а потом одному ему только ведомыми травами и кореньями остановил кровь, вытащил Малинина с того света. К своим они вышли лишь через двое суток, все раненые, обессиленные, злые...
К чему бы это? Человек, завладевший драгоценным камнем, теряет принципы, идеалы и превращается в алчущее животное? Чушь, глупость, бессмыслица. Он бы не бросил тогда Малинина, предложил ему хоть "Dreamboat", хоть все мировые ценности...
– Человек, не знающий истинной ценности камня, будет смотреть на него просто как на дорогую безделушку, прелестное украшение, никчемную побрякушку. Которую, конечно, можно продать и даже задорого, но только специалист знает настоящую цену "Dreamboat". Вы ошибочно полагаете, что вами движет любовь, ненависть, преданность, либо ещё какие побуждающие мотивы. Так всегда описывается в романах, так нас учат с детства, так считают все. Однако, на самом деле, в жизни всем заправляет алчность, корысть, жажда наживы, сребролюбие. Вы можете сколь угодно не соглашаться со мной, но человеческую сущность, увы, не переделать. Своя рубашка всегда была и останется ближе к телу. Вот так-то, господин штабс-капитан!
Северианов флегматично вздохнул, с лёгким сожалением разглядывая потное лицо ювелира.
– Наш спор может быть бесконечным, Семён Яковлевич, и, к сожалению, весьма непродуктивным и бессмысленным, ибо ни Вы, ни я не изменим свою позицию и останемся при собственных мнениях. Рассудить может только время...
Северианов высыпал на стол драгоценности, найденные в тайнике Житина.
– Вам знакомы эти предметы?
Семён Яковлевич Ливкин совершенно не удивился и не задал никакого вопроса. Выбрал из кучки перстенек, поднес к глазам, повертел.
– Как Вам сия побрякушка, Николай Васильевич?
– На мой взгляд – вещь замечательная, вероятно, цена соответствующая, нет? Я не специалист, Вам это известно.
– Да, да, – Ливкин продолжал рассматривать перстень. Поднес поближе к глазам, нежно потер камень о рукав, посмотрел на свет. – Как стремительно и неумолимо спешит время, господин штабс-капитан. Мы с Вами суетимся, пытаемся что-то успеть, пытаемся изменить жизнь, кто-то пытается переделать мир, а результат?.. Все уйдём, кто раньше, кто позже, только украшения переживут нас, со временем увеличиваясь в цене, приобретая свою собственную историю. Эту безделушку, Николай Васильевич, сделал я лично в октябре одна тысяча девятисотого года для юной супруги Микулина Ивана Михайловича, одного из состоятельнейших людей города. О-о-о, это была целая эпопея! В камешек для перстня, бриллиант грушевидной формы в три карата, Микулин вложил кучу денег и лично контролировал мои труды. Приглядитесь: бриллиант окружен двумя рядами миниатюрных белых алмазов – зрелище потрясающее. О, сколько трудов было положено, сколько копий сломлено, пока эскиз не пришелся, по вкусу Ивану Михайловичу. Честное слово, я получил ни с чем не сравнимое наслаждение, изготовляя сей шедевр.
– Заработали много?
– Немало, впрочем, и не слишком много. Эстетического удовольствия от процесса создания украшения получил неизмеримо больше, чем в финансовом смысле: между нами говоря, господин Микулин человек не просто прижимистый, а форменный скряга. Однако, откуда у Вас сии сокровища?
Северианов пожал плечами:
– Обнаружил в тайнике, предположительно принадлежащего Житину. Это дорогие украшения?
Семён Яковлевич задумчиво перебирал, катал в пальцах драгоценные изделия, затем сложил все горкой, подвинул Северианову.
– Как я понимаю, Николай Васильевич, Вас интересует: обладал ли собиратель сей коллекции соответствующими знаниями, отбирая самое ценное, или грёб всё в кучу, по принципу: все золото, что блестит? Так вот, отвечу: драгоценности разной стоимости. То есть, на мешочек перловой крупы Вы сейчас легко можете обменять любое из этих изделий, реальная же стоимость совершенно различна. Изготовленный мной перстень – вещь дорогая, хотя в общей массе конфискованного большевиками цена его теряется. А вот это массивное колечко стоит не более того золота, что в нём заключено, то есть, весьма многим по силам. Держать их вместе – глупо и нерационально, цена перстня в разы превосходит цену кольца. Нет, человек, собиравший эту коллекцию, брал без разбора, что понравится, что плохо лежит. Как сорока, хватает, что блестит сильнее и ярче прочего, не делая разницы между бриллиантом, изумрудом, сапфиром или осколком бутылочного стекла. Иван Михайлович, после установления Советской власти, сбежать то ли не успел, то ли не посчитал возможным – думал, власть на день-два пришла, не больше. Было у него несколько обысков, изъяли все, что нашли, сам господин Микулин несколько месяцев просидел в ЧК, пока, как видно, не отдал все, что было, до копейки. Его взяли одним из первых, сразу после установления Советской власти, еще при старом председателе чрезвычайки, Ордынском. Предприятия его национализировали, в общем, остался гол, как сокол.
– Что с ним теперь?
– А что с ним может быть? Магазины вернули, только убытки кто покроет? Жалуется на нищенское положение, кое-как пытается концы с концами свести, большевиков костерит почем зря... Как и все, впрочем.
– Понятно. – Северианов положил перед ювелиром фотографическую карточку, найденную в комнате Житина. – А этих людей Вы знаете? Может быть, кого-то видеть приходилось?
Ливкин карточку взял, внимательно вгляделся в лица, усмехнулся, прицокнул языком.
– Тот, что слева – это Житин, вне всяких сомнений! Чёрт возьми, это даже интересно! Житин же крестьянин, а тут – человек приличный, культурный, надо полагать, обеспеченный. Одним словом – не лапоть курсив.
Ювелир перевернул карточку, прочитал надпись.
– Владимир, – подсказал Северианов. – Не Антон Семёнович. Может быть, брат? Или просто человек, весьма похожий внешне на председателя ЧК?
– Это он! – категорично заявил ювелир. – Не похожий человек, и не брат-близнец, это именно – Антон Семёнович Житин! Поверьте, пообщавшись с ним лицом к лицу, вы не спутаете его ни с кем. Даже сейчас, только взглянув на карточку, я вспоминаю тот ужас, который имел несчастье испытывать во время обыска. Не знаю уж, почему он здесь называется Владимиром, и что за метаморфоза произошла с его социальным статусом, однако это один и тот же человек. Я более чем уверен.
– Понятно. Остальных не знаете?
– Нет. Никогда не доводилось встречать.
– И фамилия Белогорцев-Архангельский Вам не знакома?
– Нет. Кто это?
Северианов вздохнул.
– Если б знать, Семён Яковлевич. Однако мы отвлеклись.
– Повторю вопрос: кто мог знать о том, что «Голубая мечта» может появиться в городе? И кому Вы говорили о нем, либо кто мог догадаться, что Вам известно о «Dreamboat»?
– Никому, я уже отвечал Вам.
– Я помню. Но так не бывает. Вы могли проговориться совершенно случайно, исподволь, не обратив внимания.
– Молодой человек! Во-первых, я давно уже вышел из того возраста, когда можно трубить направо-налево о своих успехах, либо неудачах, и походя рассказывать случайным знакомым сокровенные тайны. А во-вторых, есть такие вещи, о которых вслух не говорят ни при каких обстоятельствах. Поверьте, я умею хранить тайны, профессия обязывает.
– Я вполне Вам доверяю, Семен Яковлевич, и ни в коей мере не стремлюсь оскорбить Вас. Но ситуации случаются совершенно разные. Мне, например, Вы рассказали.
– Во-первых, Вы, господин штабс-капитан, дело другое, а во-вторых, Вы и без моего рассказа были в курсе, я не прав?
– Все это так, но тайну Вы могли выдать неосознанно, сами не поняв этого. Поверьте, такие ситуации встречаются гораздо чаще, чем хотелось бы. Некто неизвестный уверен, что "Dreamboat" находится у Вас и нанимает бандитов из Гусилища, чтобы камень отобрать и передать ему. По описанию главаря банды: "круглый, как колобок, невысокий, но чувствуется: барин. Одет прилично, культурного из себя строит. Котелок низко надвинут, на самые глаза. Голос такой... простуженный, как будто. Говорит вежливо, но словно бритвой режет". Такой вот незатейливый словесный портрет. Вам не знаком человек, подходящий под это описание? Лучшего, к сожалению, не имею. Пока...
– Под этот портрет подходит немалая часть мужского населения Новоелизаветинска. Господин ниже среднего роста, склонный к полноте... Голос изменить можно, опять же.
– Вспоминайте! Когда и где, при каких обстоятельствах Вы могли упомянуть о бриллианте, о графине Дубровской и ее скором визите в Новоелизаветинск, о Викторе Нежданове.
Наверное, Семен Яковлевич Ливкин, если бы имел такую возможность, вывернулся бы наизнанку, чтобы доказать господину штабс-капитану свою искренность. Вот только Северианов слишком хорошо знал ситуации, когда человек даже самому себе боится признаться в чём-то. Он старается забыть, отгородиться, заменить одно событие другим и постепенно сам начинает верить своим фантазиям, придуманной реальности, неслучившимся происшествиям.
– Семён Яковлевич! Выслушайте меня со всей возможной внимательностью, умоляю Вас. Напрягитесь! Представьте себе следующую картину: некий весьма серьёзный человек узнаёт о том, что "Dreamboat" в Новоелизаветинске. Вы сами только что описывали, как влияет бриллиант на мировоззрение человека, как ломает его жизненные позиции, не стану дальше повторять Ваших слов. Так вот, человек этот весьма давно утратил такие понятия, как сентиментальность, прекраснодушие, добропорядочность. Для него – это просто слова, и цена им – даже не копейка в базарный день, а неизмеримо меньше. Практически, ничего, пустое сотрясание воздуха, оборот речи, не более. Цена чужой жизни также не представляется ему чем-то важным, так, досадное препятствие на пути к желанной цели. Я не представляю себе, кто это, однако, вероятно, этот человек очень страшен, раз сумел привести в трепет такого отпетого негодяя и головореза, как Пётр Кузьмич Топчин, с которым Вы имели несчастье беседовать. Или он с Вами, – Северианов сделал зловещую паузу, внимательно вглядываясь в часто моргающие глаза ювелира. Охваченное испугом лицо Семёна Яковлевича мимикой напоминало премудрого пискаря Салтыкова-Щедрина, либо физиономию потомственного дворянина Елистратова, в тот момент, когда к нему пожаловали с визитом сотрудники ВЧК. – Итак, неизвестный нам господин считает, что "Dreamboat" уже у него в кармане, а то, что этого пока не случилось – лишь вопрос времени. Не знаю уж, каким образом, но он утверждается во мнении, что камень у Вас, либо Вам известно его местонахождение. Дальнейшее – весьма просто и для него обыденно, как для Вас – стакан воды выпить. Он нанимает бандитов, те заявляются к Вам для грабежа. Вас, Семён Яковлевич должны были убить, я не пугаю, я просто обрисовываю Вам сложившуюся ситуацию. Но дальше всё идет не так, как должно было развиваться. Банда исчезает, перестает существовать, уничтожена, все злодеи банально убиты. Как Вы думаете, неизвестный посчитает это случайностью, или решит, что господин Свиридский Семён Яковлевич вовсе не так прост, каким желает выглядеть? Вы зарываете голову в песок, словно страус, при виде опасности, неужели тешите себя надеждами, что этот человек отступится от своих замыслов? Да вовсе даже наоборот, происшедшие события его только обозлят, раззадорят: какая-то козявка посмела бросить вызов Ему? Теперь он пустит в дело не бандитов, а людей посерьёзней, и поверьте, шансов остаться в живых у Вас нет ни малейшего. И умирать Вам придется страшно! Потому что эти люди умеют спрашивать, и им всегда отвечают. Кто раньше, кто позже – но всегда! Вспомните, что с Вами происходило сегодня – так это детский лепет по сравнению с тем, что будет.
Северианов почувствовал, что чересчур нагнал жути: цвет лица Семёна Яковлевича сделался апоплексически бордовым, нервическая дрожь сотрясала все члены ювелира, выпитое спиртное улетучилось мгновенно, господин Ливкин сделался совершенно трезвым и изрядно, до дрожи в печёнке напуганным. Северианов продолжал.
– Не хочу излишне нагонять на Вас страху, но, к сожалению, скрыться Вам не удастся. Не получится. Вас нашли в Новоелизаветинске, Вас нашли здесь, Вас найдут и в другом месте: "Dreamboat" стоит потраченных усилий. Уезжать, пускаться в дальние странствия Вы не желаете, потому обречены. Увы, Семён Яковлевич, но это именно так. Раньше или позже Вас обнаружат.
Ювелир изловчился, перегнулся через стол, дотянулся до противоположного края, трясущимися, но ловкими пальцами схватил самогонную бутылку и набухал себе полный стакан. Северианов не стал препятствовать.
– Ваша роль весьма незавидна, господин Ливкин! Как жребий ни кинь – выйдет всё равно клин. И возможность изменить ситуацию, спастись у Вас только одна, единственная: опередить. То есть ликвидировать первопричину, источник опасности, угрозу. Устранить того человека, который считает, что "Голубая мечта" находится у Вас. Рассказать мне всё, о чём я прошу, всё, что знаете. Потому что, в отличие от Вас, я смогу нейтрализовать этих людей, я умею это делать, как Вы имели неоднократную возможность убедиться, разве нет?
Господин Ливкин, казалось, не воспринимал слова Северианова, целиком занятый содержимым стакана. Со вкусом сделал лошадиный глоток, даже не зажмурился. Потом вдруг произнёс совершенно трезвым голосом, словно в бутылке была прозрачная колодезная вода:
– Говорите Вы весьма складно, господин штабс-капитан, признаю, жути нагнать умеете. Живу я замкнуто, сомнительных знакомств не завожу, с посторонними не общаюсь. Хоть наизнанку вывернись, но не могу я вспомнить, чтобы кому-либо говорил о Дубровской.
– И даже имя её не упоминали? Случайно, вне контекста разговора, просто так, к слову?
– Если «Dreamboat» появился в Новоелизаветинске, то очень немногие ювелиры смогут узнать его. По пальцем перечесть можно.
– Что ж, давайте посчитаем. Свиридский опознал бы его?
– Разумеется! Осип Давидович мастер известный, все знаменитые бриллианты знал назубок. Посреди ночи разбуди – без запинки опишет и "Орлов", и "Санси", и "Хоуп", он же "Голубой француз", и "Кохинур", он же "Гора света", и "Дерианур", он же "Море света".
