Текст книги "Dreamboat 1 (СИ)"

Автор книги: Сергей Петушков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)

Пётр Петрович Никольский излишне внимательно разглядывал на просвет содержимое бокала, словно сильнее всего на свете его интересовала затейливая игра бликов в золотисто-коричневом напитке. Маринский вопрос был всего лишь вежливой прелюдией, вступлением в дискуссию и ответа не требовал. И подполковник, и капитан хорошо это понимали.

– Ну что ж, – Марин сделал преувеличенно медленную затяжку, ибо спешка и небрежность в курении сигары так же непозволительны и даже преступны, как в делах таланта или доблести. – Давайте попробуем рассмотреть ситуацию в целом. Почему подпольщиков заинтересовал Тимофеев?

Их роли поменялись, сейчас капитан изображал власть предержащего руководителя, вольного задавать любые вопросы, а подполковник отвечал, словно находился у Марина в подчинении. Правила игры обязывали.

– Контраст: "плохой – хороший" начальник, офицер. Уважает солдат, заступается, не дает унижать. Просто хороший человек...

– А что такое "хороший человек", Пётр Петрович? Ведь это – не профессия. Какими качествами обладает хороший человек? Это личность, которой незнакомы такие чувства, как злоба, зависть и ненависть? В нём сошлись все достоинства, он один стоит многих? Он вносит в жизнь немалую радость, веселье, ликование и заражает ими окружающих? Взять, к примеру, Вас – так, по моему мнению, Вы очень хороший, культурный и интеллигентный человек.

– Спасибо! – подполковник, отсалютовав коньячным бокалом, изобразил легкий благодарный поклон.

– Сами понимаете, себя я априори считаю хорошим человеком, может быть, самым лучшим в этом грешном мире. И генерал Васильев – хороший и добрый человек. Однако, с точки зрения большевика-агитатора Свиридова, Троянов – тоже весьма хороший человек! И это не является неправдой: для своих разыскиваемый нами бывший заместитель председателя Новоелизаветинской ЧК – личность замечательная и выдающаяся. Собственно, именно поэтому мы разыскиваем его, а не того же Свиридова. Который, кстати, тоже мнит себя человеком более чем приличным и замечательным. Вы знаете, служа в уголовном сыске, мне приходилось арестовывать множество убийц и грабителей. Не поверите – люди, знавшие этих душегубов-уголовников: соседи, родственники, просто знакомые – никогда не говорили: он плохой человек. Наоборот, всегда утверждали, что арестованный убийца – персона весьма достойная, положительных качеств и никогда не позволял себе дурных поступков, в общем, хороший человек, потому не ошиблись ли мы, задержав этого типа...

Подполковник молчал, с интересом смотрел на капитана, и Марин продолжил.

– Вы гораздо лучше меня знаете, Пётр Петрович, основные правила вербовки. Как правило, наиболее пригодны те, кто обладают некими моральными изъянами: чрезмерной привязанностью к алкоголю, – капитан Марин поднял рюмку, многозначительно взглянул на содержимое и отпил миниатюрный глоток. – Те, кто связан порочными увлечениями, наркотиками. Либо "запятнанностью" биографии: имеют долги; сильно привязаны к кому-либо или чему-либо; недовольны и раздражены политической ситуацией, затруднениями в карьере, сложностями в личной жизни. Есть ли что-либо из вышеперечисленного у капитана Тимофеева? Что могут предложить ему большевики? Революционную романтику? Или деньги?

– Вы думаете, идея всеобщего равенства и братства не сможет заинтересовать капитана?

– Слова, Пётр Петрович, слова. Красивые, весьма привлекательные, но всего лишь слова. Прекрасные порывы хороши в юности. А капитан Тимофеев далеко не мальчик.

Марин остановился, пригубил коньяк, занялся раскуриванием сигары. Никольский не торопил, ждал терпеливо, понимая, что капитан желает тщательнее сформулировать мысль, лучше донести идею.

– Мы с Вами знаем, Пётр Петрович, что вербовка на идейной основе весьма сложна, но и весьма надёжна. Человек, борющийся за идею, за убеждения делает это самоотверженно, за совесть, не в пример другому агенту, работающему за страх, либо за деньги. Очень мало вероятности, что он окажется предателем, струсит, отступится в нужный момент, переметнется на противоположную сторону, где платят больше. Поскольку видимых изъянов у капитана Тимофеева нет, его попытаются завербовать на идейной основе, распропагандировать, убедить, что красное будущее значительно лучше белого. Только не так, как это пытался сделать Свиридов, к нему подведут опытного человека, обладающего значительным даром убеждения, притягательностью и обаянием, железной логикой и огромной волевой энергией. Почти гипнотизёра. А это будет совсем не Троянов.

– Присутствие Троянова на переговорах покажет серьёзность и возможности подпольщиков.

– Может быть, да, а может быть, и нет, Пётр Петрович. В сущности, кто такой Троянов? Бывший заместитель председателя городской ЧК, один из руководителей подпольного комитета. Ну и что? Какие гарантии может дать Тимофееву Троянов? Какое светлое будущее лично капитану предложить?

– Высокую должность в Красной армии, например?

– Это не во власти Троянова. И думаю, не во власти никого из тех, кто остался в городе.

– Но пообещать-то можно. А Троянов – как гарантия серьёзности намерений и нешуточной ответственности.

– Можно, конечно, хотя и наивно. Поверит ли Тимофеев? Согласится ли? Синица в руке у него есть, что же касается журавля в небе, то он только обещан. Причем даже не тем, кто управляет полётом журавлей.

– То есть?

– Поставьте себя на место подпольщиков и попробуйте завербовать, к примеру, меня. Свой человек в контрразведке – это очень заманчиво, нет?

Пётр Петрович задумался. Если готовишь ловушку, мышеловку, то наживка должна быт весьма аппетитной. А что можно предложить капитану Марину? Действительно нечего, только обещать, причем обещания эти голословны, ничем не подкреплены.

– Вы уверены в нашей победе, Пётр Николаевич? – спросил Никольский. – Если будете работать на красных – то после того, как они возьмут верх, Вы станете председателем Новоелизаветинской чрезвычайной комиссии, а в случае особой полезности красному делу – Вас переведут в Москву, в центральный аппарат ВЧК. Вы ведь москвич? Вновь окажетесь в столице, в родном городе, причем весьма в высоких чинах. Если же откажетесь, то после победы большевиков Вас расстреляют.

Капитан Марин тяжело и устало вздохнул.

– Хорошо говорите, Пётр Петрович, заманчиво! Москва, как великолепно было бы вновь оказаться в родном городе, где все так знакомо и любимо... Только пугать зря принялись – всё ностальгическое настроение испортили.

– Не пугаю – предупреждаю.

– Всё зыбко, Пётр Петрович, расплывчато. Или – или. Кто верх в этой войне возьмёт – вилами на воде писано, большевики уверены в своей победе, мы в своей. Конкретики маловато, и никаких гарантий. Вы пытаетесь меня подкупить, прельстить высокой должностью и одновременно запугиваете. А должны убеждать, агитировать, заставлять изменить свое отношение к существующей власти, к существующему строю, причем сделать это так, чтобы я сам! свято уверовал в то, что Советская власть – самая лучшая и единственно правильная.

– Вы хотите, чтобы я повторял большевистские бредни про всеобщее счастье? И под впечатлением этого измените долгу и присяге?

– В Вашем исполнении это звучит дико и весьма глупо. Но как это прозвучит в устах большевика?

– Хорошо, – сказал Пётр Петрович весьма лукаво. – А Вы смогли бы завербовать, например, самого себя? Только на обещании, на посулах?

– Разумеется! Видите ли, себя я знаю слишком хорошо, лучше всех на свете и знаю, за какие струны нужно дергать, чтобы искренне уверовать в большевистскую идею. Если также хорошо, как самого себя знать человека – возможно, завербовать совершенного любого.

Ладно, поживём – увидим. Возможно, большевики приведут более весомые аргументы, способствующие качественной вербовке. Как бы то ни было, что бы ни случилось – от капитана Тимофеева будет зависеть: продолжаем ли мы операцию, или захватываем переговорщика и всех, кто окажется на месте событий. Отсюда вопрос: знает ли Тимофеев Троянова в лицо? По каким признакам определит весомость и значимость оппонента?

Марин бил именно в те места, которые и самому подполковнику казались весьма уязвимыми. Пётр Петрович досадливо вздохнул.

– Словесный портрет Троянова у нас имеется.

– А других? Придет, допустим, человек совершенно никчёмный, властью и полномочиями не обладающий, зато умеющий превосходно болтать языком, представится руководителем городского подполья, скажем, товарищем Алексеем, попробуйте проверить. А то, что мы его не знаем – так он тщательно законспирирован, потому и неизвестен никому.

– Предлагаете операцию не форсировать, отпустить переговорщика и ждать?

– Не хочу быть категоричным, Пётр Петрович. Давайте пофантазируем. Итак, операция прошла успешно, и мы захватили Троянова, либо уничтожили. В случае пленения – он будет молчать. В этом я уверен категорически. Пытки применять к подобному типу бесполезно, он будет держаться до последнего. В результате: мы будем иметь лишь мертвого Троянова, все остальные останутся на свободе. Конечно, мы лишим подпольщиков их флага, коим, безусловно, является товарищ Троянов, но и только. Возможно, его героический конец лишь подвигнет колеблющихся к более активным действиям.

Пётр Петрович Никольский укоризненно покачал головой.

– Вас послушать, Пётр Николаевич, так вообще бороться с большевистским подпольем дело вредное и бесперспективное.

– Бороться надо, Пётр Петрович, однако, я желал бы ликвидировать всё целиком, чем отщипывать по кусочку. Даже весьма аппетитному и сладкому.

– Здесь я с Вами совершенно солидарен, однако, это лишь сладкие мечты, приходится же исходить из суровой реальности.

– Понимаю, господин подполковник. Вы хотели спросить ещё что-то?

– Да! Посоветоваться по поводу технических вопросов. Первый, кого отрядить в наблюдение? Вы, как старый сыщик, должны в этом знать особый толк.

Марин картинно прижал ладонь правой руки к груди.

– Покорнейше благодарю за комплимент, Пётр Петрович. Мыслю же так: работать должны профессионалы, дилетантам в серьёзном деле не место!

– То есть?

– Вохминцев и его бригада. И только! Иван Савватеевич – профессионал, сработает великолепно, в любую щель просочится. Причём, весьма скрытно и незаметно. Любая помощь только повредит ему. Равных ему по умению у нас нет. Кого Вы сможете выставить, господ офицеров, ряженых пролетариями? Штатских в котелках и костюмчиках? Вся эта публика весьма комично будет смотреться где-нибудь в Дозоровке, и всю операцию сорвет мгновенно. Чтобы быть незаметными – нужны рабочие, которых у нас с Вами нет. Увы, Пётр Петрович!

– Что ж, согласен, – кивнул Никольский. – Дальше.

– Захват предлагаю поручить казакам Зубатова. После боёв в Дозоровке у них свои счеты к чекистам должны иметься. А главное, они мобильны. Итак, предлагаю следующее: несколько групп рассаживаем в трактирах. В разных частях города. Казачки лошадей привязывают и, ни от кого не таясь, совершенно открыто пируют. Что-либо празднуют. Только спиртным не увлекаться, а лучше и вовсе не употреблять, хоть это и подозрительно будет. Пусть в маскировочных целях по стаканчику примут на грудь, но ни в коем случае не более. В случае сигнала на захват от Тимофеева, вохминцевские помощники добираются до пирующих казаков, те на лошадях мгновенно преодолевают расстояние до места встречи и захватывают представителей подполья. Здесь, я считаю, главное – скорость прибытия. Быстрее зубатовских никто не сможет. И в вопросах силового задержания они более подготовлены, чем наши солдатики.

Петру Петровичу оставалось лишь подивиться простоте и, в то же время, эффективности маринского замысла. И всё же он попробовал усомниться.

– Справятся ли зубатовские казаки?

– Честно говоря, не знаю, Пётр Петрович. Но для намеченных нами целей – они подходят более остальных, лучше не найдем. Солдаты сработают не в пример хуже. Разумеется, казаков следует отобрать самых надёжных и до последнего момента не сообщать о целях операции. Просто перестраховаться, дабы информация не утекла к подпольщикам.

– Что ж, пожалуй, так и поступим. Я рад, что не ошибся, обратившись к Вам за советом, Пётр Николаевич.

Глава

Лес начинался практически сразу за городом, густым частоколом тянулся вдоль берега реки Вори. Улица Прилесная, которую завзятые остряки, естественно, именовали Прелестной, плавно вытекала в лес, трансформируясь в широкую просторную тропу, по бокам которой через каждые версту-две попадались деревянные скамейки для отдыха, искусно сработанные неведомыми умельцами из очищенных от сучьев и веток жердей. Выглядели скамьи в сильной степени грубо и сурово, однако уставший путешественник, желающий передохнуть, перевести дух меньше всего задумывался об эстетике лесной мебели, напротив, находил ее весьма удобной и даже оригинальной. Невыносимо сладко пахло земляникой, росшей вдоль дороги в изрядном количестве, красные ягодки так и подмывали остановить коня, спешиться и, набрав полные ладони лесного лакомства, от души насладиться этим заманчивым десертом. Летнее солнце припекало, конь сладко фыркал и тряс гривой, двигаясь с мягкой поступью, птицы яростно голосили со всех сторон: потоки протяжных трелей, свистов, жалостливо-грустных переливов, серебристо-радостных чириканий и ласковых щебетаний создавали картину настолько идиллистическую, что игнорировать ее не было никакой возможности. Северианов ехал не спеша, в позе царственно-небрежной, откинувшись в седле, расслабившись и полностью отдавшись некоему романтическому настроению. Совершенно неожиданно в голову полезла совершеннейшая чушь, отвлекая штабс-капитана от мыслей о деле и предстоящем разговоре с ювелиром. А потом и вовсе вспомнились стихи, творение Серёжи Малинина:

Весенний лес – младенец с чистыми глазами.

Его улыбчивые тени полны рассветными слезами.

Лес полон светопредставленья,

Деревья, ощущая легкий звон,

С беспечностью и детской ленью

Идут к полянам, на простор.

Вода, перекликаясь с облаками,

Не отрываясь, свет небесный пьет.

И чувство изумления кругами

От дерева до дерева плывет.

Под прелою листвой трава гудит,

И каждый куст, как возглас удивленья.

Северианов вдруг подумал, что уже очень давно вот так, беззаботно-легкомысленно не путешествовал, беспечно подставив лицо постреливающим сквозь частую листву солнечным лучикам и по-мальчишески несерьёзно вслушиваясь и восторгаясь птичьими ариями. Один, как перст, в полевой форме при погонах неспешный всадник в лесу – лакомая добыча для всяческих бандитов, дезертиров, подпольщиков. Как вытарчивающий из заднего кармана брюк толстый кошелёк для карманного вора-щипача. Потому, окажись на месте Северианова кто-либо другой – пришпорил бы коня и постарался поскорее проскочить опасное место. Однако штабс-капитан умел слушать лес. По заливистому пению птиц он мог определить, что посторонних рядом нет, иначе щебет был бы совершенно другим, тревожным. Полуприкрытые глаза фиксировали окружающую обстановку, как бы отдельно от Северианова вычленяя что-либо нарушающее лесную гармонию.

До Афанасьево, где проживали родственники Семена Яковлевича Ливкина расстояние не слишком велико, верст десять, штабс-капитан преодолел его достаточно быстро, пересек узкий ручей, выехал на пригорок и перешёл на шаг. Лес остался позади, река Воря, делая в этом месте изрядную петлю, убегала дальше к горизонту. Деревня была небольшой: дворов в двадцать, нужный ему, если верить беглому ювелирных дел мастеру, предпоследний. Северианов медленно ехал по главной и единственной улице, все ещё пребывая в мечтательно-восторженном настроении.

Конь прядал ушами, насторожившись, подергивал ими из стороны в сторону, вперед идти не хотел, Северианов, враз лишившись мечтательности, мгновенно посерьёзнел, спешился, не доезжая, повел в поводу, внимательно осматриваясь. Мертвая, тревожная тишина стояла вокруг, деревня словно вымерла. Ни одного человека. Подозрительно молчат собаки. Вообще, никакого движения, никакой активности.

Признаки засады. Его видели, спускающимся с пригорка. Одинокий конный офицер...

Человек с нормальной психикой, легковерный обыватель и просто приличный господин назвал бы это в лучшем случае излишней мнительностью, "плодом воспаленного воображения", или просто покрутил указательным пальцем у правого виска. Медицинский светило, вероятно, обозвал бы научным термином "синдром", "последствия боевой травмы", либо чем-то похожим. Однако, если все-таки севериановские подозрения верны, то его уже "срисовали" и теперь "пасут". Кто? – вопрос второстепенный, разберемся по ходу действия, решил Северианов, привязал коня и последующие пятьдесят саженей передвигался сторожко крадучись, ожидая выстрела из-за ближайшего плетня. К нужному дому решил подойти не с фасада, а со стороны хозяйственных построек и огорода. Зажав в правой руке наган, штабс-капитан бесшумно приближался, крался, поднимая ногу выше травы, чтобы не шуршала, ставя на носок, и затем плавно опуская на каблук. Заходил с подветренной стороны и сразу почувствовал лёгкий аромат махорочного духа, самогонки и старых портянок. Подобрался к дровяному сараю, неслышной тенью проскользил вдоль стены дома.

Он не ошибся: за поленницей лузгал семечки колоритный персонаж почти двухметрового роста, в купеческом картузе и цветастой рубахе навыпуск. Винтовочный обрез он положил на верхние поленья, держа под прицелом калитку и, в принципе, расположился весьма грамотно: с улицы его видно не было, зато с данной позиции вход – как на ладони. Зажав рукоятку изувеченной трехлинейки в правой руке, левой неспешно доставал из кармана сразу горсть подсолнечных семян, закидывал в рот, лениво разгрызал передними зубами по одному и нехотя сплевывал шелуху на носки сапог. Сытым презрительным взглядом ощупывал пространство за калиткой и явно ждал Северианова. Поднял ствол обреза вверх, неохотно почесал дулом копну пшеничных нестриженных волос за ухом, широко, театрально зевнул. Мягко ступая, штабс-капитан неслышно приближался сзади к любителю семечек. Крепкое благоухание свежеупотребленного самогона щекотало ноздри, Северианов резко ткнул мыском правого сапога под коленку противника, осаживая вниз и лишая равновесия, одновременно прихватив локтевым сгибом горло, прижал грудью, резко выдернул на себя, надавил. Противник захрипел, выгнулся дугой, засучил ногами, потрепыхался в удушающем железном захвате и затих. Оттащив тело за сарай, Северианов аккуратно, стараясь не произвести совершенно никакого шума, быстро, но неслышно: мягко, по-кошачьи влетел на крыльцо, так, что ни одна досочка не скрипнула. Взялся за ручку, прижался к стене, прислушался. Дверь открывалась наружу, Северианов легко потянул на себя, выждал секунду. Ничего не произошло, тогда он тихо и очень аккуратно, на носочках проник в полутемные сенцы, сделал три шага. Дверь в комнаты открывалась вовнутрь, Северианов изготовился к бою. В том, что в доме находятся посторонние вооруженные люди, мягко говоря, не желающие ему ничего хорошего, он ни капли не сомневался. На фоне дверного проёма входящий человек является замечательной мишенью. Северианов, толкнув дверь от себя, кувыркнулся через правое плечо вперёд-наискосок, пересекая дверной проем по диагонали. Шуму вышло не больше, чем, если бы вместо человека прокатился большой шерстяной клубок, лишь легкое колебание воздуха, никто внимания не подумал обратить, а когда штабс-капитан вышел из кувырка в полуприсяд и открыл огонь, было уже поздно.

Семен Яковлевич Ливкин сидел на старой, едва дышащей табуретке и представлял собой весьма плачевное зрелище: разбитое свекольного оттенка лицо, мутные перламутровые глаза, казалось, выкатились из глазниц, дыхание сиплое, словно Семену Яковлевичу мучительно не хватает воздуха. Мокрые слипшиеся волосы. Огромный кровоподтек на левой скуле. Связанные за спиной кисти рук. Разорванная сорочка. Очередной абориген лицом напоминающий довольного питекантропа с большим любопытством водил перед глазами Семена Яковлевича лезвием самодельной финки, словно хирург перед сложнейшей лицевой операцией; а напротив них гордо восседал Петр Кузьмич Топчин, лениво постукивая стволом маузера К-96 по левой ладони. Феникс восстал из пепла, Топчин вновь превратился из дрожащей ничтожной развалины в грозного бандитского главаря, атамана шайки. Мысль подобна птице, промелькнет – и не заметишь. Она возникла в голове сама перед нажатием на спусковой крючок револьвера: "Предупреждал ведь, не попадайся вдругорядь, теперь сам виноват, выбор сделал". Дуло нагана дважды сверкнуло огнем. Два выстрела – две пораженные цели. Продолжая движение, Северианов перекатился, изогнувшись, выпрыгнул в стойку, одновременно распахивая дверь в соседнюю комнату. Здесь тоже картина, достойная пера Николая Васильевича Гоголя из серии "немая сцена": связанные хозяева под прицелом жирного детины, успевшего обернуться на грохот пальбы. "Весьма скверно, боец, – немым укором прозвучал в голове голос подполковника Вешнивецкого одновременно с выстрелом. – Ты стал слишком часто стрелять, Николай". Детину швырнуло назад, обрез с изящным пируэтом отлетел в угол. Несколькими ударами ножа Северианов располосовал стягивающие руки веревки, вернулся назад, к Ливкину.

Беглый ювелир нервными глотками пил воду, пил жадно, захлебываясь. Сидевший рядом Северианов безжалостным образом выговаривал ему, словно почтенный глава семейства нашкодившему дитяте.

– Сами виноваты, Семен Яковлевич, умный взрослый человек, пожилой даже, а ведете себя, как чёрт знает что! Понадеялись на авось, вдруг пронесет, минует роковая чаша – и вот Вам пожалуйста. Результат. В прошлый раз я Вас спас – Вам бы тогда еще открыть мне всю правду, рассказать всё, как на духу. Так нет, наговорили кучу никчемностей, по существу ничего, решили – обойдётся! Вам не приходило в голову, что сегодня я мог бы и не оказаться рядом, это просто счастливая случайность – что так вышло. Задержись я на часок – и мы сейчас не беседовали бы с Вами. Вы бы уже совершенно ни с кем и никогда не беседовали.

Вода стекала по подбородку Семена Яковлевича, становилась розовой, не переставая говорить, Северианов тщательно ощупал лицо ювелира, подал очередной стакан воды. Несмотря на кровоподтеки и жалкий, даже страшный вид, серьёзных повреждений он не обнаружил, зубы целы, нос и челюсти в порядке, не переломаны. Семён Яковлевич отделался весьма легко, не смотря на возраст.

Сегодня Северианов говорил с ним значительно жестче, менее почтительно, чем в прошлый раз.

– Семен Яковлевич, милейший Вы мой, поверьте, Вы подвергает свою жизнь весьма значительной опасности, пытаясь играть в кошки-мышки со всеми. Вы уверили меня, что в городе нет драгоценностей, достойных сколь-либо пристального внимания, а ведь это не так!

Увидев, что ювелир готов энергично запротестовать, Северианов умоляюще-резко выбросил левую руку вперёд, раскрытой ладонью вертикально, словно прерывая на корню возможный поток возражений и уверений.

– Подождите! Сначала я выговорю Вам все, что мне ведомо, затем попробуете разуверить меня, так и быстрей, и эффективнее будет. Итак, бандиты не беспричинно наведались к Вам и в первый раз, и сегодня! Это вовсе не случайный налет, Вас грабили под заказ. Разыскивали именно бриллиант, алмаз, изумруд, я в этом не сильно разбираюсь, и именно у Вас. Делайте выводы.

– С чего Вы взяли? – простонал Семен Яковлевич Ливкин.

– Он рассказал, – Северианов кивнул в сторону убитого Петра Кузьмича Топчина.

– Этот бандит мог наплести Вам чего угодно, не надо все сразу на веру принимать.

Северианов устало и с некоторой даже безысходностью вздохнул.

– Семен Яковлевич, я очень сильно не рекомендую Вам испытывать судьбу в третий раз, Вас просто банально убьют! Я понимаю Ваше положение: хочется и в живых остаться, и тайну сохранить. Но уж поверьте, шансов у Вас очень и очень немного. Этот человек не лгал, не в том он положении находился, чтобы лгать! Рассказал немного, так как сам практически не знал ничего. Но кто-то уверен, что некий драгоценный камень находится у Вас и нанял бандитов добыть сей камень.

– Не может быть! Нет! – ювелир рыдал почти искренне, в другое время Северианов бы ему поверил.

– Рассказывайте! Успокойтесь, выпейте ещё воды, можете чего покрепче, припомните все, чего запамятовали или желаете утаить – и рассказывайте. Не сопротивляйтесь, Семен Яковлевич, я Вам не враг, скорее, наоборот. Если хотите передохнуть – извольте, но потом все равно рассказать придётся. Я не тороплю, но без ответов на вопросы не уеду.

Свояк Семена Яковлевича Ливкина Мирон Савельевич Смолин, хозяин дома, мужиком оказался крепким, к тому же деревенская жизнь, щедро сдобренная визитами белых, красных, зелёных и прочих джентльменов удачи с большой и малой дорог, весьма закалила мужа сестры жены ювелира, а также его супругу, научив относиться к подобным визитам философски, то есть с известной долей терпимости и непротивления злу насилием. Потому от перенесенных переживаний и притеснений Мирон Савельевич оправился очень быстро, значительно раньше Семена Яковлевича, и сейчас на столе появились бутыль самогона, чугунок картошки, свежезарезанное сало, домашняя колбаса, хлеб и большой кувшин кваса. Переодетый в чистую рубашку, с вымытой и перебинтованной головой Ливкин употреблял второй стакан ароматного кукурузного первача, шумно дышал и смотрел на Северианов хитро-виноватым взглядом успевшего сбросить добычу карманника, пойманного за руку городовым. Взгляд этот явно не предвещал предельной откровенности со стороны ювелира, и Северианов с досадой подумал, что Семен Яковлевич и на этот раз отделается какой-либо сказочкой, слегка похожей на правду. И что жить ему в таком случае останется совсем недолго.

– Никакого камня у меня нет, – сказал Семен Яковлевич и голос его звучал вполне ровно. – Нет, и не было. Предполагать можно что угодно, сколь угодно и кем угодно, но от этого желаемое, увы, не делается достижимым. Не смотрите на меня Фомой неверующим, господин штабс-капитан, я говорю чистую правду! Разговорами сыт не будешь, а предположения в карман не положишь. Слова вызывают ощущения, ровно ничем не уступающие и даже иногда превосходящие реальные. Но материальными, увы, не делающимися.

– И что сия аллегория означать должна? – малиновый квас со смородиновым листом был великолепен, Северианов не удержался и налил второй стакан.

– Только то, Николай Васильевич, что камня у меня нет, и если кто-то считает обратное, то от его предположений, у меня не появится волшебным образом бриллиант. Так что не обессудьте.

– Хорошо, попробую принять Ваши слова на веру. Но ведь кто-то считает, что камень у Вас, и наверняка его суждения основаны не на пустом месте. Дыма без огня не бывает, уважаемый Семен Яковлевич. В прошлую нашу встречу, припоминаю, Вы упомянули о драгоценном камне с мудреным английским названием. Кажется, "Голубая мечта" по-нашему. Случайно упомянули, или, все-таки, бандиты насчитывали найти у Вас именно его?

Семен Яковлевич задумчиво допил стакан самогонки, с аппетитом закусил колбасой, шумно выдохнул. Налил по-новой. Он быстро хмелел, алкоголь растворял пережитый стресс и одновременно снимал страх, господину Ливкину начинало казаться, что все неприятности позади, а с возможными он справится сам, не прибегая к ненужным услугам штабс-капитана. Северианов решительным жестом отодвинул бутылку на край стола.

– По-моему, Семен Яковлевич, Вам более, чем достаточно. В прошлую нашу встречу Вы произвели на меня впечатление человека весьма трезвомыслящего и совершенно непьющего. А нынче употребляете даже не коньяк, а, стыдно выговорить, самогон, да ещё стаканами. Рассказывайте, а бражничество продолжите позже. Говорите, потом вместе подумаем, как быть дальше.

– Хорошо. В конце концов, я Вам обязан. Только хочу предупредить, господин штабс-капитан, история длинная.

– Ничего, я готов выслушать эту длинную историю.

– Какие только несчастья не переплелись в истории бриллианта "Голубая мечта", он же "Dreamboat": проклятия, кражи, загадочные смерти, разводы, сумасшествие, публичные казни и многие другие. А началась наша сага сотни лет тому назад – никто не знает, когда именно, возможно, еще до Рождества Христова. В те далекие времена алмаз считался магическим амулетом. Люди верили, что твердость этого "царя камней" придает его хозяину храбрость и мужество в битвах. Знаменитые воины украшали свое оружие алмазами или алмазной россыпью, которые уже тогда считались очень дорогими камнями, и поэтому иметь их могли только богатые люди. Эти камни довольно быстро стали привилегией имущих классов.

По одной из легенд, "Dreamboat" был похищен грабителями из индийского храма. По другой – некий пастух нашёл блестящий камешек и, не придавая ему особого значения, променял своему собрату за небольшое количество пшена; этот последний, тоже не зная цены камня, отдал его третьему лицу и т.д., пока, наконец, камень не попал в руки знатока. Также неизвестно доподлинно, как "Голубая мечта" попал в Европу, первое упоминание о камне мы встречаем в 17 веке, тогда он был привезен из Индии французским торговцем драгоценными камнями Жаном-Марком Бюрнье. Бюрнье совершил множество смелых и отчаянных по тем временам поездок в Индию, они были длительными и весьма небезопасными. За вывоз алмазов в другие страны назначена была смертная казнь, которая, кажется, не особенно устрашала туземцев. Неизвестно, купил ли француз "Dreamboat", обменял, или камень попал к нему как-либо иначе, только "Голубая мечта" принёс своему хозяину несчастье. Во время обратной дороги во Францию корабль попал в сильнейший шторм и пошёл ко дну со всем экипажем, спаслись единицы, среди которых был и Бюрнье. Каким непостижимым образом ему удалось сохранить алмаз, легенда умалчивает, но после своего чудесного спасения Бюрнье уверовал в магическую силу камня и хранил его, как талисман, считая оберегом. Шкатулку с камнем он передал дочери, и тут удача оставила семейство Жан-Марка Бюрнье. В то время в Европе имелось очень немного крупных синих алмазов, поэтому, благодаря исключительно сильному сиянию и темно-синему цвету, их просто называли Французскими синими алмазами. Дочь Бюрнье Франсуаза вышла замуж, и тут впервые явила миру сияние "Голубой мечты". Через некоторое время после свадьбы молодожены погибли при загадочных обстоятельствах, а алмаз исчез, чтобы появиться спустя 20 лет уже в Англии, где известный ювелир, золотых дел мастер Джордж Уэйтс придал огранку камню, который приобрел грушевидную форму и стал весить 69,42 карата. Тогда-то он и получил свое нынешнее название: "Dreamboat", "Голубая мечта". Затем он был куплен русским купцом Феофилактовым и вывезен в Россию. Там его за баснословные деньги приобрел граф Орлов и преподнес в подарок императрице Екатерине II, так же, как до этого бриллиант "Орлов". Бриллиантами в это время украшали обувь, одежду, различные кубки, троны, оружие и скипетры. Князь Потемкин имел шляпу, которую невозможно было носить из-за ее невероятной тяжести: настолько она была унизана бриллиантами. Великая императрица любила пометать карты – играла и с фаворитами, и с придворными, и с европейскими монархами. Очень уважала картежничать на драгоценные камни и однажды проиграла сию великолепную драгоценность князю Марусову Никите Семёновичу, завзятому картежнику, при этом никто не мог заподозрить его в шулерстве. Хотя, честно говоря, я уверен, что это лишь красивая легенда, и камень был пожалован за совсем другие заслуги. Однако новый хозяин князь Марусов недолго наслаждался красотой "Голубой мечты". Никита Семенович подарил камень единственной дочери Ольге, которая была повенчана в 1803 году с бароном Михаилом Ивановичем Микулиным. И этот подарок стал роковым. Через несколько дней после рождения дочери Марии Ольга скончалась, ещё через неделю за ней последовала и малютка. Эта утрата сильно подействовала на старого князя, его хватил удар, от которого Марусов уже не оправился. Во время войны 1812 года, камень попал в руки французов, к кому именно истории неведомо, да и не суть важно, поскольку при отступлении французский обоз был атакован казаками, и бриллиант вновь вернулся в Москву. Следующим его владельцем стал князь Дубровский, в его семье ограненный синий бриллиант просуществовал до наших времен, по имевшей место традиции, его принято было дарить невесте в день венчания. А потом произошла революция, и следы камня теряются. Возможно, он до сих пор лежит в укромном месте в виде клада, возможно, его национализировали большевики, возможно, прилип к загребущим рукам одного из тех, что громил барскую усадьбу. Неведомо.