Текст книги "Dreamboat 1 (СИ)"

Автор книги: Сергей Петушков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)

Под ногами стремительно образовывалась изрядная дождевая лужа, брызги попадали на отвороты брюк, он с сожалением посмотрел на свои щегольские ботинки. Для передвижения по мостовой, стремительно превращающейся в болото, более подошли бы сапоги либо галоши.

Дождь постепенно утрачивал напор, превращаясь в редкую изморось. Раскрылись ворота, из них возник-появился красавец дворник в непременном картузе черной кожи для защиты от дождя с лакированным козырьком. Одетый с особым дворницким шиком: темно-синий двубортный глухой жилет с кокетливым вырезом и с отложным воротником, застегнутый на маленькие пуговицы по борту, труженик метлы проявлял настолько ретивое усердие по очистке тротуара от грязи, что то и дело забрызгивал ею проходящую публику, да ещё сердился вслед:

– Мешаетесь только!

Выйдя из-под навеса, "Хмурый" подвернул снизу капризные штанины, пытаясь хоть сколько-нибудь сохранить брюки в потребном виде, и начал осторожно спускаться между частыми одноэтажными домишками вниз по старой деревянной лестнице, прозванной здесь "Сухой спуск". Увы, сухим было только название, кожа ботинок сделалась противно влажной, под ногами мерзко хлюпало. Благо, идти было недалеко, "Хмурый" ещё раз внимательно осмотрелся и постучал в дверь особым – два длинных, три коротких – стуком.

Убогая клетушка путевого обходчика Варфоломеева, пропахшая насквозь ароматом гниющего старого дерева, сырости и "деревни", тяжёлым махорочным духом и запахом нищеты, гордо именовавшаяся комнатой, а также конспиративной квартирой большевистского подполья, сегодня принимала гостей. Возвращение хозяина планировалось лишь под утро, а его семейство находилось у родственников в деревне, откармливалось. Потому рассмотреть внимательно участников сей тайной вечери обладали возможностью лишь голые стены жилища, которые, в чем подпольщики хотели бы быть уверенными, ушей не имели.

Хоть дождь и потрепал слегка его столичный лоск, все равно в тесной норе Варфоломеева "Хмурый" выглядел вальяжным, хотя и весьма демократичным барином, изволившим снизойти до визита к своим холопам. Понимая, что гость только с дороги, на столе возникла небогатая закуска: чугунок с картошкой, хлеб, сало, квашеная капуста, кипяток. Разносолов здесь явно не видели уже весьма долгое время, однако, "Хмурый" и в мыслях не держал кочевряжиться, благодарил принимавших вполне искренне. После долгих странствий и холодного дождя угощение пришлось как нельзя впору. В свою очередь одарил местных товарищей столичным табаком и последними сводками с фронтов.

Местных товарищей было двое. Первый имел совершенно лишенную растительности круглую физиономию убийцы, заплатанный до невозможности кучерский армяк, и въевшиеся намертво в поры кожи частички металлической пыли и смазочных масел, что выдавало его принадлежность к рабочему классу. Второй и вовсе наряжен был огородным пугалом: в совершенные лохмотья, некогда бывшие полевой пехотной формой. Представителем пролетариата назвать его можно было лишь с большой долей условности, ибо его руки были более привычны к рукоятке нагана, чем к лопате, либо кузнечному молоту.

Разговор длился более двух часов, и, в принципе, все детали операции были обговорены в мельчайших подробностях. Оба представителя Новоелизаветинского подполья мало понимали в сущности предстоящих действий и, чего уж греха таить, считали их второстепенными и малозначимыми. По их мнению, важнейшим являлась агитация среди солдат Новоелизаветинского гарнизона, выпуск и распространение прокламаций, сбор сведений о дислокации войск противника, наконец, подготовка вооруженного восстания, чем какие-то непонятные розыски, но Москве, разумеется, виднее. Потому, помощь обещали предоставить всемерную, даже в убыток основной деятельности. "Хмурый" взирал на обоих с лёгкой улыбкой и даже ироничной симпатией. В принципе, наступала пора переговоры сворачивать и расходиться, когда представитель подполья с руками металлиста сообщил:

– Тут такое дело... Штабс-капитан из контрразведки желает встречи, – он замолчал, ожидая реакции, вглядываясь в лицо московского гостя с несвойственной ему растерянностью.

– Весьма интересно, – скептически проговорил бывший офицер Разведуправления Генерального штаба, ныне – агент "Хмурый". – Чем мотивирует, что желает от возможного рандеву?

– Сообщил через моего бывшего сотрудника, что расследует убийство ювелира Свиридского. Дело поганое: целую семью вырезали, аккурат, перед оставлением города. Убийц не нашли, да, честно говоря, некогда уже было искать.

– А теперь контрразведка противника жаждет продолжить расследование, чтобы всецело наказать душегубов и желает получить ваши наработки, так что ли? – спросил абсолютно серьёзным тоном поручик Виткевич. – Вы, Панкрат Ильич, сами в подобный нонсенс верите?

Бритый с лицом убийцы переглянулся с третьим участником беседы, проговорил нехотя.

– Там не все ясно, вроде бы. Контрразведка считает, что в убийстве ювелира замешана ЧК.

– А она замешана?

– Чушь собачья! – зло бросил обладатель солдатских обносок. – Заняться больше нечем было. Во время обороны города.

– Ювелир с ЧК сотрудничал, – напомнил Панкрат Ильич. – Привлекался для оценки реквизированных драгоценностей. Как я понял, штабс-капитана интересует, не чекисты ли убили его?

– Зачем? Зачем чекистам это понадобилось?

– Для того, чтобы что-то скрыть. История непонятная. Драгоценности пропали.

– Не ваши ли люди, Иван Николаевич, убрали семью Свиридского, чтобы скрыть исчезновение золота?

– В жизни не слышал подобной чепухи! – сказал третий. – Ювелир с семьёй при чём? Не единожды, я полагаю, его для помощи привлекали.

– Вам лучше знать, – вздохнул Виткевич.

– Я ерундой, типа реквизиций, не занимался, – сказал тот, кого назвали Иваном Николаевичем. – Моя задача состояла совершенно в ином – контру выявлять и задерживать.

– Однако, узнать у своих архаровцев Вы можете?

– Мои, как Вы изволили выразиться, архаровцы, навряд ли чего расскажут. По причине того, что тоже не знают. Большинство при обороне погибло, из оставшихся почти никто в ЧК не служил.

– Неважно, – сказал Виткевич. – Что за штабс-капитан, как связался с Вами?

– Некто Северианов. Обратился к моему бывшему подчиненному, Самойлову. Передал, просит встречи.

Поручик Виткевич нехорошо улыбнулся. Получилось больше похоже на оскал, словно матёрый волк посмеивается над идеализмом ягненка.

– Северианов? Знакомая фамилия. Как выглядит?

– Я с ним не встречался. Обыкновенный, достаточно молодой. Глаза холодные. Самойлов, тот самый мой бывший подчиненный, под впечатлением, говорит – человек весьма опасный.

– Опасный, – повторил Виткевич. – Понятно. Значит, говорите, Северианов расследованием убийства занялся? Гм, смешно!

– Смешно? – изумился Панкрат Ильич. – Отчего же? Или господин Северианов Вам известен?

– Если это тот человек, о котором я подумал, из развед-диверсионной группы подполковника Вешнивецкого... – Виткевич зло покрутил в пальцах щегольскую тросточку. – Тогда плохо.

– Почему плохо? – осведомился Иван Николаевич.

– Группа была создана по собственному почину и инициативе подполковника Вешнивецкого из разведуправления Генерального штаба и на его личном энтузиазме. Изначально предназначалась для розыска и ликвидации диверсионных отрядов противника. Во время войны с японцами весьма эффективно показала себя в борьбе с диверсионными группами противника в нашем тылу. Однако должного признания инициатива Вешнивецкого не получила, и массово подобные группы созданы не были. Так вот, такой головорез, как Северианов, меньше всего способен расследовать убийства, его прерогатива – обнаружение и захват, либо ликвидация агентуры противника. Потому, предполагаю, разговоры про поиск убийц ювелира – камуфляж, дымовая завеса, его цель – Вы, Панкрат Ильич, и Вы, Иван Николаевич. Исходя из этой возможности, встречу с Севериановым запрещаю категорически!

– Он сказал, что будет один и без оружия, – попробовал вякнуть бритый – Нас будет несколько человек, вооружённых...

"Хмурый" – Виткевич посмотрел на неразумного, усмехнулся. Он не хотел приказывать, желал столковаться с товарищами по-свойски, потому голос его приобрел участливые, даже уговаривающие интонации.

– Мне известно, Панкрат Ильич, что Вы – замечательный токарь-металлист, так, нет?

– Допустим, – осторожно сказал собеседник, не совсем понимая, куда клонит резидент. Виткевич достал из кармана никелированный браунинг, подбросил на ладони, затем протянул рукояткой вперёд собеседнику.

– Нечто подобное изготовить сможете? При наличии чертежей и соответствующего инструмента? И если сможете – долго ли делать будете?

Бритоголовый без особого интереса повертел изящный пистолетик в пальцах, вернул владельцу.

– В принципе, ничего сложного, изготовлю в лучшем виде...

– Замечательно! – кивнул "Хмурый". – Я иного ответа и не ожидал. А теперь представьте себе следующее: я предлагаю Вам некое состязание в изготовлении подобного оружия. Кто быстрее и лучше данную работу исполнит. Не торопитесь смеяться, я, знаете ли, не всю жизнь в разведке служил, в детстве имел небольшой токарный станок, и мне весьма нравилось изготовлять из металла всяческие финтифлюшки и механизмы. И я себя считал очень даже неплохим мастером. Как полагаете, смогу ли я конкурировать с Вами в изготавливании подобного предмета, либо какого ещё? Мне, почему-то кажется, что Вы уделаете меня одной левой. Просто потому, что я – любитель, дилетант, Вы же занимаетесь токарным делом всю сознательную жизнь. Верно?

Панкрат Ильич со сдерживаемой ухмылкой рассмотрел мягкие белые ладони собеседника, перевёл взгляд на свои: грубые, с намертво въевшейся в поры смесью металлической пыли и машинного масла. Поручик Виткевич так же походил на токаря, либо иного пролетария, как схожи между собой любимая господская болонка и дворовый полкан. Панкрат Ильич оценил эту сходность, хмыкнул вполне саркастически, хотя и не зло, мысленно, про себя продекламировал:

На тихом ходу с перебором

Резец самокальный идёт.

А токарь хяровый, хяровый -

Стоит и на стружку плюёт...

"Хмурый" запрокинул лицо назад, высоко задрав подбородок, получалось, смотрит на собеседников свысока.

– Северианов всю жизнь уничтожал шпионов и диверсантов в прифронтовой полосе, он – профессионал! Не думайте, что Вам удастся тягаться с ним, это будет то же самое соревнование, что между мной и Вами, Панкрат Ильич, по части токарных навыков. Северианов разоружит и захватит вас раньше, чем успеете что-либо сообразить. Просто потому, что он умеет это делать! Доступно излагаю?

– Он дал честное слово, что не будет пытаться, – предпринял последнюю попытку Панкрат Ильич. Виткевич покачал головой.

– Лучше не проверять крепость его слов: в данном случае Вы рискуете не просто головой, Вы рискуете полученным заданием.

Видя, что собеседники набычились, и, чувствуя, что не убедил их, "Хмурый" добавил, как ему показалось, весьма настоятельно и неопровержимо:

– Как я слышал, за Вашу голову, товарищ Троянов, большое вознаграждение назначено. Да и за Вас, товарищ Фролов, тоже.

Товарищи Троянов и Фролов переглянулись, резидент говорил дело. Однако, Троянов упрямо сжал губы.

– Посмотрим.

– Не надо смотреть, – устало проговорил Виткевич. – Забудьте про предложения Северианова, наше задание несоизмеримо важнее, от его выполнения слишком многое зависит.

Он понял, что все-таки не переубедил обоих упрямцев, и если Фролов готов был подчиниться приказу, то Троянов задумал что-то, что явно приведет, в конечном счете, к провалу и беде. Потому позволил себе то, чего не хотел ни в коем случае.

– Конкретно Вам, товарищ Троянов, запрещаю планировать какие-либо контакты с Севериановым. Это приказ!

Не так надо было начинать знакомство и совместную работу, совсем не так. Виткевич чувствовал это слишком хорошо. Для этих двоих он, по-прежнему, чужак, белая кость, их благородие, золотые погоны. Сегодня на красных работает, а завтра может переметнуться обратно. Кто предал единожды, предаст снова.

Разве он кого-то предавал в своей жизни? В Разведывательное управление Генерального штаба его пристроил дядя, генерал Николай Александрович Владиславлев, всячески нежно и заботливо опекавший любимого племянника, внявший мольбам сестры и пристроивший Виткевича под родственное крылышко. Спуску, однако, не давал, не позволял от дела отлынивать, в любимчиках будущий "Хмурый" не ходил, гонял его дядя почище других офицеров. Когда в России произошла Революция, генерал собрал офицеров разведуправления и держал перед ними речь, как ему казалось, весьма патриотическую.

– Господа! – патетически начал Владиславлев. – Хотим мы этого, или нет, но власть переменилась, монархию реставрировать, по всей видимости, не удастся, и нужно как-то пытаться существовать дальше. Мы знаем друг друга не первый день, господа. Мы слишком долго служили вместе, служили одному делу, служили великой державе. Потому буду с Вами предельно откровенен. Власть взяли большевики, хорошо это, или плохо – время покажет, однако, Российская империя должна оставаться великой. Речь идет о спасении России. Пусть на другой идеологической платформе, пусть под красным знаменем – не суть важно. Это наше государство, и мы должны его защищать. Потому сообщают Вам своё решение: я буду сотрудничать с новой властью. Неволить не стану: кому Советы не по нраву – волен поступать в соответствии с собственной совестью. Те же, кто останется рядом со мной – будут продолжать развивать и всячески укреплять дело российской разведки.

Виткевич, разумеется, остался. Да он и не помышлял об ином: раз дядя сказал – следует служить дальше. И он служил, так же, как и раньше, только из господина превратился в товарища, да офицерскую кокарду на фуражке сменила красная звезда. О первостепенном значении предстоящей миссии ему в категоричной форме сообщили в Москве, наделив всеми возможными полномочиями. "Операция чрезвычайно важна, – говорил дядя, – в случае провала – насмарку многолетний труд наших разведчиков за многие годы! Мы просто не имеем права на неуспех".

Расходились по одному с интервалом в десять минут. Фролов, в принципе, согласный с "Хмурым", руку пожал крепко, ушел первым. Троянов при прощании посмотрел с вызовом, мол, все вы считаете, что сверху видно лучше, а мы на месте только щи лаптем хлебать горазды. Но возражать не стал, стиснул металлическими пальцами ладонь Виткевича, дождался, когда "Хмурый" уйдет и привычно растворился в лабиринте городских улиц.

Глава 22

У парадной лестницы седоусый унтер-офицер громко и совершенно не стесняясь в выражениях, распекал часового. До Северианова донеслась такая прочувственная, с оттенком в эротико-сексуальную сферу, двухминутная эпитафия, в которой, похожий на моржа унтер упомянул и часового, и его родителей, и прочую родню, а также особо выделил красную конницу Буденного и немецкого шпиона Ульянова-Ленина, что Северианов только усмехнулся. В переводе на русский язык эпитафия уложилась бы в нескольких словах: «Не утеряй винтовку, растяпа!» – но того эмоционального накала не имела бы. Молоденький солдатик варёным раком выпучивал на унтера стеклянные глаза и так тянулся в струну в бессловесном субординационном экстазе, что со стороны походил на статую усердия и ретивости. Объяснив часовому, на какие именно органы он расчленит его в случае каких-либо неприятностей с вверенным боевым оружием, унтер так же красочно расписал куда он введет часовому потерянную винтовку и закончил инструктаж очередным упоминанием матери солдата. После чего двинулся к следующему посту, чтобы там вновь произнести подобный пламенный и прочувствованный монолог. Северианов легко взбежал по ступенькам и направился к Белоносову.

– Доброе утро, Жорж! – приветствовал он подскочившего со стула хранителя чекистского архива. – Как настроение, боевое? Любезность не окажете? Мне нужно найти кое-что, и кроме Вас помочь не сможет никто, Вы здесь один царь и Бог архивных историй.

– Все, что в моих силах, Николай Васильевич! – залился рубиновым цветом юный прапорщик, незаметно одергивая китель и поправляя ремень портупеи.

– Смит-Вессон? – указал на огромную кобуру Северианов. Белоносов лишь кивнул. – Я Вам кое-что другое принёс. Боевой трофей, – он выложил на стол браунинг ╧1. – Владейте! Самозарядный, обмахивать не нужно. Найдем время – вместе пристреляем, согласны? – Смит-Вессон, как и солдатский наган, не имел самовзвода, дабы не допустить невозбранного расхода боеприпасов низшими чинами, поэтому его приходилось "обмахивать", то есть, нажимая на спусковой крючок указательным пальцем правой руки, постоянно возводить курок ладонью левой.

Юный прапорщик не просто был согласен, он был счастлив. Влюбленными глазами смотрел на Северианова, как смотрит пылкий воздыхатель на предмет своей страсти и, резвым жеребцом приплясывал на месте от желания услужить.

– Мне нужно все, что есть по убийству ювелира Свиридского. Произошло сие злодеяние за несколько дней до нашего вступления в Новоелизаветинск, точной даты не укажу, к сожалению. Поищите, пожалуйста. Мне подождать или зайти попозже?

– Сейчас посмотрю, господин штабс-капитан.

Жорж управился ровно за восемь минут, папка с лёгким шлепком появилась перед Севериановым.

Дело толщиной похвастаться не могло. Несколько обзорных снимков, фотографии убитых крупным планом, протоколы осмотра, протоколы допросов, справки. Милицейские документы Северианов просмотрел быстро, он почти все знал со слов Самойлова, его больше интересовали чекистские бумаги. Однако, здесь его ждало разочарование: протоколы допросов соседей или знакомых Свиридского ничего не добавили, были они составлены наспех, торопливо и носили характер явной отписки. С одной стороны это было понятно: город сдали через несколько суток, так что всерьёз заниматься убийством ювелира не было ни времени, ни ресурсов. Но тогда непонятно, зачем дело из милицейского производства забрало ЧК. Северианов нашёл ответ на этот вопрос в одном из документов. Итак.

П Р О Т О К О Л

г. Новоелизаветинск

15 июня 1918 г.

Допрос начат в 10 ч. 15 мин. Допрос окончен в 11 ч. 30 мин.

Допрос снял:

Агент 1 разряда уголовно-розыскного подотдела административного отдела Новоелизаветинского Совдепа Сыромятников С.И. с Вардашкина Никифора Ивановича, 51 год, в настоящее время беспартийного, сочувствующего уничтожению экономического рабства ...

Вопрос: Расскажите подробно о вашем соседе, ювелире Осипе Давидовиче Свиридском.

Ответ: Осип Давидович был человек весьма и весьма приличный и деликатный, здоровался всегда первым, раскланивался со всеми. И вообще, в городе считался одним из лучших ювелирных знатоков, ещё при господине губернаторе высоко котировался. Бывало, сам городской голова посылал за Осипом Давыдовычем авто, приглашал для консультаций.

Вопрос: Откуда вам это известно?

Ответ: Осип Давидович самолично рассказывали. Говаривал, доставляют его со всем уважением и почестями на Елизаветинскую площадь, оценить некоторые алмазы и прочие золотые украшения. Проводят в залу, а там и сам господин городской голова, Михаил Васильевич Ободовский и другие высокие лица, сделай милость, Осип Давидович, окажи сию любезность. Он, значит, достаёт увеличительное стекло, рассматривает все великолепие внимательно и говорит: этот алмаз стоит столько-то, а вот этот изумруд – столько-то. Ему, понятно, почет и уважение, денег, конечно, за труды.

Вопрос: Продолжайте.

Ответ: При ваших, Советах, значит, его в саму ЧК частенько возили, тоже, значит, на оценку. Изымут награбленных бриллиантов или золотишка – будьте так любезны, Осип Давидович, оцените, что да почем. Присылали экипаж с товарищем чекистом для эскорту и увозили на полдня, примерно, потом, конечно, возвращали, так что как сыр в масле катался Осип Давидович...

Северианов понял: чекисты забрали дело, чтобы не афишировать сотрудничество со Свиридским. Но сам факт подобного сотрудничества вовсе не был чем-то из ряда вон выходящим, если ювелира брали для оценки конфискованных драгоценностей. Это не являлось в глазах окружающих чем-то крамольным или злодейским. Значит, было что-то ещё. Что-то такое, что ЧК хотело скрыть. Что? Северианов ещё раз перечитал милицейские бумаги, внимательно просмотрел фотографии с места происшествия. Зажмурился, представив себе картину преступления, вернее, представил себя на месте преступника. Вот они все трое перед ним: сам ювелир, его жена, молодая дочь. Северианов припомнил обзорные снимки, вообразил, смоделировал комнату до аршина, до вершка. Длинный овальный стол, Свиридский в центре комнаты, жена слева, в полуметре, дочка еще дальше. Убийца подходит к ювелиру, правая рука с ножом за спиной, короткий точный удар под лопатку – Свиридский и понять ничего не успевает – выдернуть нож из раны, резкий подшаг к супруге ювелира. Та все видела, все поняла, кричит от ужаса. Или не кричит, это уже не имеет значения. Для нее, во всяком случае. Она пытается вскочить со стула. Или не пытается? Опять неважно, важно, что не успевает. Удар, выдернуть нож – женщина падает. А дальше, чтобы добраться до девчонки, нужно обойти стул с трупом ювелирши. И здесь, Северианов был уверен на все сто процентов, случилась какая-то заминка, задержка, остановка. Увидев смерть родителей и приближающегося убийцу с окровавленным ножом в правой руке, девушка должна была впасть в шок, оцепенение, обездвиженность. Но убийца, вероятнее всего, зацепился за стул или труп женщины, споткнулся, потерял равновесие, может быть, даже, упал. И это приостановление, заминка, канитель мощно выдернули девушку из ступора, и она бросается бежать. К окну, к возможному спасению. За ней! Обогнуть стол, прыжок, удар! Северианов мотнул головой, сбрасывая кровавый морок. Убийца не был бойцом, он был именно убийцей, безжалостным душегубом. Поэтому и побежал в догонку за дочерью ювелира вокруг стола, вместо того, чтобы кувыркнуться через столешницу и встретить бегущую навстречу жертву. Сам Северианов сработал бы быстрее и четче, расправился с противниками мгновенно. Он почувствовал, как закипает внутри ледяная ненависть: встретиться бы с тобой, неведомый злодей, тогда увидим, как ты ножом владеешь. Северианов ещё раз внимательно просмотрел протокол осмотра, ну только что не обнюхал фотографии. И понял все, и подозрения Самойлова, и свои сомнения и этот непонятный неторопливый обыск. Ювелир знал своих убийц. Или убийцу. И тот, уж совершенно точно, не походил на бандита, и визит его не восприняли как угрозу, потому и не испугались, потому Свиридский так удивился удару ножом. Потому ЧК забрала дело у уголовно-розыскной милиции. Но чем мог помешать ювелир чекистам, он ведь только оценивал изъятые сокровища? Или он что-то увидел, узнал, чего не должен был, и его убрали вместе с семьёй, инсценировав бандитский налет? Стоп, стоп, где-то что-то было, уже в чекистских бумагах, Северианов лихорадочно просматривал протоколы и наконец, нашел.

П Р О Т О К О Л

г. Новоелизаветинск

17 июня 1918 г.

Допрос начат в 19 ч. 25 мин. Допрос окончен в 21 ч. 30 мин.

Допрос снял:

Помощник заведующего Отделом по борьбе с контрреволюцией Ярополец И.О. с Вардашкина Никифора Ивановича, 51 год, из мещан, в настоящее время беспартийного, сочувствующего уничтожению экономического рабства, не судился и под следствием не был...

ПОКАЗАНИЯ ПО СУЩЕСТВУ ДЕЛА...

Вопрос: Когда вы в последний раз видели потерпевшего?

Ответ: Да аккурат в день происшествия. Ну, этого кошмарного убийства.

Вопрос: При каких обстоятельствах?

Ответ: Часов около 10, утречком, заехали за ним ваши, чекисты, в смысле, и увезли, как всегда, экспертизу производить, а часам к трем пополудни вернули.

Вопрос: Вы уверены.

Ответ: Разумеется. За Осипом Давидовичем всегда один и тот же товарищ приезжал, высокий такой, с усиками, со мной завсегда раскланивался...

Северианов задумался. Ночью с 14 на 15 июня убивают ювелира Свиридского и его семью, инсценируя, будем считать, бандитский налет. А утром, в день преступления, его, в очередной раз, приглашают в ЧК для экспертной оценки. 17 июня дело забирает из милиции ЧК, а 18 июня, утром, бои идут уже на окраине города, в районе Большой Махаловки и лесопильного завода. 19 июня красные с боями откатываются из центра Новоелизаветинска в район Невежинского железоделательного завода, там бои еще продолжаются, но город уже, практически, захвачен. Когда исчез Житин? Точно неизвестно. Прокофий Иванович Лазарев говорил, то ли за два, то ли за четыре дня до изгнания большевиков. То есть, примерно, в это время, 15 – 17 июня. Нужно уточнить, Северианов поднял взгляд от папки с делом, посмотрел на Белоносова.

– Жорж, Вы все на свете знаете. Во всяком случае, что творится в чекистском архиве. Не было ли какой записи об исчезновении новоелизаветинского председателя ЧК Житина Антона Семеновича? Мне очень интересно знать, когда именно оно произошло. Ну и вообще, когда его имя в последний раз упоминается в документах?

Юный прапорщик к этому моменту в очередной раз доставил плюющийся паром чайник кипятка и колдовал над кружками. Запахло мятой и сушеной земляникой.

– Искать надо, Николай Васильевич, – не прерывая своего кудесничества, буркнул Жорж. – Давайте чайку, пока суть да дело.

– Черный чай с добавлением сахара предпочитают люди ответственные, обладающие даром убеждения, – улыбнулся Северианов. – Аромат просто колдовской, отказаться невозможно. Расскажете секрет заварки или сие таинство за семью печатями?

Щеки прапорщика вновь налились кирпично-рубиновым оттенком, даже крахмальный подворотничок сделался нежно-розового цвета.

– Жорж, Вы же офицер контрразведки! – Северианов поднял кружку, втянул ноздрями благоухание раскаленного напитка, сделал крошечный обжигающий глоток. – А настоящий офицер контрразведки должен быть, как гусар, гладко выбрит, слегка пьян и нравиться женщинам... За чай спасибо. – Северианов поднялся, одернул китель. – Когда мне зайти?

– Сегодня уже не получится, к сожалению, Николай Васильевич, помните, нам господин подполковник приказал быть у него, поедем докладываться. Попробуйте завтра, – отчаянно робея, сказал Белоносов, – Я постараюсь, господин штабс-капитан. Все, что в моих силах.

– Спасибо, я снова Ваш должник, Жорж. – Северианов опять улыбнулся. – Как говорится, попытка – не пытка. Верно? Особенно, в контрразведке. Каламбур-с.

Телефонный аппарат затрещал, как всегда, не вовремя и неожиданно. Белоносов схватил трубку, посмотрел на Северианова.

– Так точно! Здесь! Слушаюсь! – и уже Северианову. – Петр Петрович разыскивает, просит к нему подняться.

Глава

День был такой же жаркий, солнце по-прежнему неспешно-лениво передвигалось по девственно чистому небу, все так же тоскливо скучали над головой ореховые грозди, все так же весело насвистывал самовар, и Мария Кирилловна все так же развлекала гостей неспешной беседой.

Необходимыми условиями приема в Светское общество всегда считались наличие титула, древность рода, богатство. Так в аристократический салон не могли попасть люди, жившие на заработки: ученые, профессора, артисты, художники, литераторы. Но Мария Кирилловна всю жизнь и во все времена придерживалась взглядов демократичных и нравственных, потому принимала всех, кто придется по сердцу, людей поведения порядочного и непосредственного.

Бесстрашный джигит с трудновыговариваемой фамилией князь Срвандзтян, высокий улыбчивый молодец, чернявый, но с седыми висками и мутным, перламутровым взглядом, развлекал гостей делом совершенно некняжеским. Пообещав угостить почтенное собрание "настоящей хашламой" и вооружившись бритвенной остроты ножом, он безжалостно кромсал на маленьком деревянном столике сладкий репчатый лук, ярко карминовые помидоры, лилово-багровые баклажаны, укроп, петрушку, кинзу. Стоявшие полукругом гости, в основном, как ни странно, мужчины, имевшие к приготовлению пищи отношение весьма отдаленное, если не сказать нулевое, с утонченной любезностью кулинарных знатоков и компетентностью армейского кашевара задавали князю вопросы.

– Я вижу, вы еще и лук начистили, да? – по-барски вежливо интересовался Захар Захарович Полозков, поправляя пенсне и вежливо принюхиваясь.

– Да, – величаво отвечал князь, не переставая орудовать ножом. Лезвие щедро бросало в лица гостей солнечные зайчики, слепило, словно заигрывало. – Лук для того, чтобы запах баранины в себя впитывал. Моем, чистим лук, помидоры. Чем больше помидоров кладешь, тем больше от них сока для варения...

– Ой, как вкусно луком запахло, следующий этап – это слезы! – скривив сверху вниз губы, Иван Иванович Краснокутский, дворянин и помещик, никогда не пачкавший рук стряпней, отступил назад, предлагая остальным повеселиться его удачной шутке. Срвандзтян, невозмутимо смахнув порезанные овощи в круглобокий, зауженный к низу, чугунок, двумя руками подвинул огромный пук зелени.

– А что это за трава-травка? – теперь снизошел до вопроса и Порфирий Алексеевич Нелюдов, с неподдельным интересом наблюдая за манипуляциями армянского князя.

– Это петрушка, кинза и... – князь задумался. – Как это... Укроп, да. Тоже все нарезаем... – Лезвие вновь заплясало, рубя траву и разбрасывая вокруг слепящие блики. Срвандзтян был спокоен и невозмутим, как студеный гранит, как статуя Аполлона, говорил медленно, нараспев, с ленцой и легким акцентом.

– А что здесь делает мясо? – громко, по-актерски спросил Георгий Богданович Петерсон, управляющий Новоелизаветинского отделения Государственного земельного банка, мужчина солидный, толстый и пожилой. – Это баранина?

– Это баранина, – бесстрастно подтвердил князь.

– А какая часть берется? Любая, или...

– Лучше на косточке. Нога, ребрышки...

– И как называется это блюдо? – пробормотал с мечтательно-вожделенным видом студента, впервые посетившего бордель, Иван Иванович Краснокутский.

– Хашлама...

– Хашлама. Гм-хм... А из чего оно состоит?

– Это овощи и баранина. Мясо тушится с овощами.

Иван Иванович изобразил на лице гримасу одновременного удивления и восхищения, крякнул и энергично пошевелил ноздрями, принюхиваясь. Задумчиво погладил козлиную бородку, глубокомысленно произнёс.

– Тушеное мясо и тушеные овощи. Да-с!

Одним ловким движением князь смахнул порубленную травку в чугунок, спрятал нож и начал укладывать поверх овощей заранее подготовленную баранину, монотонно комментируя свои действия:

– Баклажаны, помидоры, лук. Мясо кладем сверху и на костер. Воды не надо. Я люблю добавить стакан хорошего вина. Когда начнет кипеть немножко – тогда соль добавляем и ни в коем случае не перемешиваем...

Лениво созерцая мужские разговоры, Настя вдруг вспомнила голодный Петроград, перловку, картофельные лепешки и воблу. Лепешки продавали спекулянты на Большом проспекте за немыслимые деньги. Голод не тетка, пирожка не поднесет, гласит поговорка. Можно сколько угодно гордиться дворянским происхождением, гордо держать голову, распускать павлиний хвост, корчить из себя благородную девицу, но когда от голода кружится голова и сводит живот, забываешь про мировоззрение и образ мыслей. Кушать хотят все: и благородные вельможи, и простые рабочие, и университетские профессора, и дворники. Особенно плохо стало с хлебом, давали по карточкам – по 50 граммов на едока. Часто его не привозили в магазин или его не хватало на всю длинную очередь. Спрятала тогда княжна Веломанская подальше гордость, взяла золотые настольные часы и пошла на Сенной рынок в надежде выменять хоть какой-либо провизии на старинный раритет.