Текст книги "Dreamboat 1 (СИ)"

Автор книги: Сергей Петушков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)

– Так не один же ты, я полагаю, вениками заведуешь, может товарищ твой, а ты сразу – банник, шишок.

– Нет! – покачал указательным пальцем перед лицом Северианова парильщик. – Я тоже поначалу на Митьку, племяша, грешил, так он клянется, что не его рук дело. Банник...

На языке Северианова упрямо вертелся вульгаризм, с той же основой, но начинавшийся на букву "е", в результате чего представитель потусторонних сил превращался в бранное слово.

– Свояк мой, Мефодий, сказывал, он в баню пошел, у него своя, хорошая такая, небольшая, но знатная, полок гладкий, надраен, наполирован. Так вот, подошел к баньке, дверь в предбанник открыта, но в мыльную заперта, и слышно, как кто-то ушатами гремит, воду льет, да крякает от удовольствия так, что зависть берет. Мефодька в предвкушении жаркого парку да душистого веника слюну пустил, квас с пивом холодненькие дожидаются, невтерпеж ему, однако внутрь ломиться не стал, уважение проявил, ушел. Посидел немного, пива откушал – и опять в баньку. Совсем, надо сказать, невмоготу ему: да сколь терпеть можно! А как подошел – так и обомлел: двери все нараспашку, и в предбанник, и в мыльную, и в парилку, значить. Но вот ведь незадача: на полу воды ни капли, шайки все сложены аккуратно, а баня и вовсе не протоплена. Мефодька аж побелел весь: банник мылся, шутки шутил...

– Может быть, Мефодька твой с пивом слегка переусердствовал? – вновь не поверил Северианов. Знал по опыту: сказки, былины, разные страшные да мистические истории рассказывают, когда собственное разгильдяйство скрыть пытаются. – Или к пиву водочки добавил, а признаться боится?

Филипп Митрофанович обиженно засопел, но продолжил.

– Неподалеку, в селе Моховатке, поживает Егор Иванович Смирдин, приятель мой добрый. А рядышком с ним – соседка, молодка красоты сказочной, что твоя лебедушка, загляденье, все при ней. Сох по ней Егор Иванович, а она словно не замечала.... Так вот, моется раз в баньке Егор Иванович, только припозднился он, но моется спокойно, не торопится, вдруг, чу?.. В дверь стук. – Филимон Митрофанович замолчал, выдерживая паузу, драматично хлебнул чаю, ожидая севериановской реакции. – Он мужик не робкого десятка, пошел открывать. Хоть и за полночь уже, в такое время только лихие люди гуляют, но не забоялся Егор Иванович. Дверь открыл – и обомлел. Стоит соседка в одной рубашке, говорит:

– Здравствуй, не мог бы ты меня попарить?

Само собой понятно, что Егор Иванович здесь дара речи лишился, сомлел и только мычать может, что твоя телушка. А она зашла спокойно и молча легла. Начал Егор Иванович ее парить, ну сами понимаете, сердце наружу выскакивает, руки дрожат, мысли всякие в голову лезут, но виду не подает. Наверное, это его и спасло, она вдруг вскочила, как ошпаренная, и вон из бани! Егор Иванович за ней кинулся, как был голышом, на улицу, а там никого нет, только следы копыт, идущих в сторону леса...

Северианов молчал: сказать было нечего. История показалась ему шикарной, в меру страшной, в меру загадочной, и было ясно, что Филипп Митрофанович этих историй знает великое множество, просто набит ими под завязку, как бочка соленой селедкой; и про "банника" может рассказывать до второго пришествия или до морковкиного заговенья, в общем, бесконечно долго. Юрий Антонович Перевезенцев, известный новоелизаветинский поэт и прозаик от сих историй пришёл бы в неописуемый восторг и немедля затеял бы книгу, решив посоперничать с "Вечерами на хуторе близ Диканьки" Николая Васильевича Гоголя, благо материал был первостатейный и изумительный, но Северианов решил разговор заканчивать: все, что требовалось, он узнал. Мазнув внимательным взглядом приказчика-кусочника, в третий раз якобы случайно пробегавшего мимо, Северианов сердечно поблагодарил парильщика Фильку.

– Ох и услужил ты, Филипп Митрофанович, век благодарен буду: и попарил от души, и беседой развлек. Такому хорошему человеку завсегда в ответ услужить готов, ты обращайся запросто, если вдруг какая нужда, не церемонься...

Прямо перед раздевальной Северианов приметил узкий полутемный коридорчик, упиравшийся в неброскую дверь. Вряд ли сюда мог забрести случайный посетитель, скорее всего, только банщик, либо кто-то из подручных. И никаких тайн, либо загадок Северианов за этой дверью не предполагал, скорее всего, обыкновенное хранилище для веников, шаек, мочалок и прочих банных, или, как говорится, "мыльно-рыльных" принадлежностей. Его интересовала сама возможность скрытного проникновения в помещение бани. Дверь охранял массивный амбарный замок с типичной круглой формой дужки и грузной коробкой, мечта любого рачительного хозяина, а также взломщика. Несмотря на тяжеловесность и внешнюю несокрушимость, относился он к так называемой, первой группе, или "замкам для не ответственных помещений". Сам Северианов подобный замок мог вскрыть менее чем за минуту, подполковник Вешнивецкий специально натаскивал их. "Замок сбить – много ума не требуется, только ваша задача – следов не оставить за собой. Тренируйтесь, молодые люди, оттачивайте мастерство, возможно, в дальнейшем это спасёт вашу жизнь, и напротив, отнимет ее у вашего противника". Северианов с изрядной тщательностью осмотрел замок, внешне все было в полном порядке. Осторожно подёргал дверь на себя – от себя. Отверстия в проушинах были изрядны, и замочная дужка была для них тонковата. Северианов без какого-либо труда вскрыл замок, вынул из проушин и, приоткрыв дверную створку, также внимательно принялся осматривать петли навесного замка. "Проникнуть в закрытое помещение можно и без разрушения запирающего устройства путем вырывания приспособлений для его навешивания", – говорил подполковник Вешнивецкий. И сразу же Северианов почувствовал весьма неприятное ощущение, словно в петлях заключалась какая-то каверза, пакость. Ему не понравились гвозди. Потому что они были разными. Гвозди, которыми петля крепилась к косяку рамы, были значительно новее тех, что пригвождали другую петлю непосредственно к двери. Мало того, при тщательном осмотре Северианов не обнаружил характерных приплюснотостей, кои появляются при ударе молотком по шляпке гвоздя. Гвозди не вбили, а словно вставили в дверную раму. Либо при ударах, чтобы заглушить звук, накладывали поверх шляпки что-то мягкое, приглушающее стук молотка. Северианов попробовал расшатать петли: дверная не шелохнулась, словно выросла, а вот вторая слегка шевелилась, как бывает, когда гвозди вгоняют в старые дырки. Северианов прикрыл дверь, вставил замок в ушки петель, вновь аккуратно подёргал дверь. Закрываясь полностью, она все-таки оставляла небольшой люфт для замка, Северианов потянул дверь на себя, лезвием ножа отмерил расстояние, на которое дверь подаётся вперёд при навешенном замке, после чего замок снял и вошёл внутрь. Как и ожидал, штабс-капитан оказался в небольшой комнатке-хранилище: от двери до стены в пол аршина высотой сложены один на другой березовые веники, у другой стены – пирамиды шаек, мочалки, мыло... И крохотное оконце под потолком, даже не оконце, скорее форточка. Кажется, кошка не пролезет. Кажется... Северианов хорошо знал, насколько обманчиво это впечатление. И точно так же доподлинно представлял, что сам он просочится в это окошко совершенно без труда, случалось преодолевать препятствия и более узкие. Окно закрыто изнутри на щеколду, что тоже только кажется преградой. Он закрыл дверь до конца, затем приоткрыл в точности на то расстояние, которое измерил лезвием ножа. И выдохнул то ли с облегчением, то ли с гневом. Если он все понял верно, то загадка разрешилась. Приоткрытая дверь обнажала конец петли и шляпки двух гвоздей из трёх, которыми она крепилась к косяку. То есть, если запертую дверь толкнуть наружу, то два гвоздя крепления петли можно вынуть и изнутри. Оставался третий гвоздь, но Северианов уже знал, как поступили с ним. Гвоздь удалили, срезали большую часть, а шляпку с остатком стержня вставили обратно в дырку. Снаружи не заметить никак: петля держится на двух гвоздях, а третий имеет бутафорский вид, визуально смотрится, как целый, но никакой функции крепежа не несёт. И если, удалив изнутри два гвоздя, просто толкнуть дверь, шляпка третьего вылетит из дырки пробкой шампанского, открывая путь наружу.

Итак, в ночь с 22 на 23 апреля, когда чекисты вознамерились культурно отдохнуть перед боевой операцией, сбросить, так сказать, излишки нервного напряжения, некто неизвестный заблаговременно вскрывает снаружи замок в комнатку-хранилище. Открыв дверь, производит некоторые манипуляции с крепежом проушин: удаляет гвозди, меняет центральный, недоступный изнутри гвоздь на бутафорский. Замок возвращается в петли, пользуясь изрядной шириной отверстий дверных проушин изнутри комнатки-хранилища "мыльно-рыльных" принадлежностей, неизвестный загоняет в косяк дверной рамы два оставшихся гвоздя. Прячется под слоем веников до поры, дожидаясь прихода чекистов. Эх ты ж веник, веник, банный веник – душу тешит да тело нежит. Теперь снаружи запертая на висячий замок дверь никаких подозрений вызвать не может. Даже если Трифон Тимофеевич, либо кто другой зайдет вовнутрь – под вениками чужого не заметит.

Между тем товарищи и мадемуазель Жанна проводят время с пользой и изрядным удовольствием. Как говорится: если мужчины пьют в одиночестве – это попойка, если же пьют в компании женщины – это праздник. В самый разгар веселья неизвестный тихо и осторожно открывает изнутри дверь, выходит и, сам оставаясь невидимым, из темноты наблюдает за культурным отдыхом Оленецкого и Башилина. Улучив момент, возможно, когда вся честная компания направилась в парилку, производит подмену шприца с наркотиком и удаляется назад, вновь закрыв дверь изнутри...

Под вениками неизвестный хоронился до начала активных действий, потом дверь вскрыл, а веники в темноте как надо не разложил, схалтурил, мол, и так схавают. И ведь схавали, подозрений не возникло, лишь парильщик про банника подумал. Уходил, понятно, через окно, потому и задвижка осталась открытой. Однако же потом, спустя день или два, вернулся, гвозди в дверной петле поменял. Кто он?

Северианов задумался. Если он прав, то Оленецкого расчётливо и хладнокровно убили. Причём убийца действовал в одиночку, без сообщника, иначе, зачем весь этот огород городить, напарник просто впустил бы его незаметно и так же незаметно выпустил обратно. Убийство исполнено безукоризненно, никто ничего не заподозрил, все списали на несчастный случай. И что это значит? Только то, что все очень плохо. В несчастный случай верят и мадам де Ловаль, и заговорщик Прокофий Иванович Лазарев, и, что хуже всего, начальник контрразведки Петр Петрович Никольский... А это значит, что комиссара ЧК Оленецкого убили не заговорщики, не "Организация борьбы с большевиками", а кто-то ещё. Зачем? А главное, кто? Некто, ненавидящий большевиков всеми фибрами? Чушь! Агент разведки белых? Допустим, того же генерала Васильева? Слабовато. Стал ли агент действовать на вражеской территории без поддержки офицерского подполья? Северианов задумался, а ведь, пожалуй, возможно. Профессионалу связываться с дилетантами – это крах, поражение и очень скорая гибель. Северианов некстати вспомнил, как попал в засаду чекистов. Но, в подобном случае, Никольский должен был знать... И зачем инсценировать несчастный случай? Здесь, пожалуй, правы и мадемуазель Жанна, и Прокофий Иванович Лазарев: проще застрелить из засады. Или в той же бане разрядить барабан револьвера и в Оленецкого, и в Башилина. А можно ещё и "зачиститься", чтобы совсем свидетелей не осталось: заодно с чекистами застрелить банщика Трифона Тимофеевича и мадемуазель Жанну. Грубо, но значительно проще.

Если от ситуации обособиться и рассуждать абстрактно, то... То выйдет всё в несколько ином свете. Если, скажем, связать между собой воедино несколько, на первый взгляд, самостоятельных событий, то в результате получится новый вывод, новое суждение. Северианов вдруг понял, что не даёт ему покоя. Троянов! Да, невидимый противник сработал прекрасно: Ордынский и Оленецкий погибли в результате несчастного случая, Башилин скомпрометирован, от руководства операцией отстранен, "Обморок" Житин в растерянности, операция пробуксовывает и уже готова сорваться, но тут появляется Троянов. И берет командование на себя: операция начинается позже, начинается не там, где планировали, вражеский центр не разгромлен, а только потрепан... Но вооруженного выступления все-таки не произошло, господа офицеры до самого освобождения города вынуждены прятаться от чекистов... Тогда зачем было надо затеивать столь хитромудрые комбинации с баней и женским бунтом? Только для того, чтобы обезглавить ЧК? Вернее, не так: чтобы убрать двоих чекистов, оставив в живых Троянова?

А кто сказал, что Троянов должен был остаться в живых? Выжил – не значит должен был выжить... Просто что-то помешало Троянову умереть. Что? Когда в него стреляли, не в эту ли ночь, часом? Или, может быть, Троянов должен был споткнуться на лестнице и сломать шею? Или отравиться угарным газом? Надо проверить, срочно проверить...

Цирюльник совсем не походил на свой картинно-богатырский образ при входе, ни длинных усов, ни молодецкого смоляного чуба не было и в помине, напротив, имел он распаренное красное лицо с мелкими седыми кудряшками вокруг огромной лысины, крючковатый нос коршуна и необъятный живот. Быстро-быстро работал ножницами, неуклюжие с виду руки порхали над севериановской шевелюрой труженицей пчелой, собирающей нектар. Остриженные волосы струились вниз стремительным водопадом, собираясь на полу неровным смоляным ковром. Говорил он ласково, расслабленно-тягуче и убаюкивающе.

– Что ж Вы, дорогой мой, так голову-то запустили, безобразие, ужас, кошмар, просто возмутительно. Вы молодой, красивый мужчина, обязаны выглядеть так, чтобы при одном только взгляде на Вас молодые девушки впадали в сладостную негу и ради Вашего благожелательного отношения готовы были бросить все: дом, родителей, благосостояние. А с такой головой Вы у них, уж извините, только легкое пренебрежение вызовете. Мне, честное слово, стыдно и неудобно за Ваш вид. Стрижка, куафюра, она таланта требует, мастерства. Я, почитай, сызмальства этому ремеслу обучался. Ад настоящий! Спать ложился за полночь прямо на полу, под голову полено, рваная шубейка заместо одеяла. Только и это удовольствие недолго: не успел заснуть – а уже пора просыпаться, вставать и идти за водой. В пять утра. Зимой – в опорках с ушатом на санках, летом – с коромыслом, ведра тяжелые, спина прогибается, ноги еле-еле передвигаю. Вернешься, глаза слипаются, спать охота – мочи нет, но тут следующие обязанности: сапоги хозяйские надраить до зеркального блеска, чтобы, значит, солнечные зайчики скакали. Опять же, дров нарубить, полы подмести и вымыть, самовар поставить. Это чтобы хозяин, проснувшись, смог сразу горячего чайку откушать. Гоняли меня, ни передохнуть, ни присесть на минутку. А чтобы не ленился, да справлялся со всеми обязанностями – всячески подгоняли, ускорение придавали. Подзатыльниками, тумаками, пинками, а то и розгами. Как говорится, чем попало и за всё. И хозяин, и хозяйка, и мастера – все подряд.

Цирюльник немного отодвинулся назад, прищурив глаз, полюбовался плодами своей работы, вновь защелкал ножницами.

– Так вот, часам к десяти хозяин собирал нас, мальчиков – подмастерьев в одной из комнат, и начиналась учёба. Хозяин болел часто, оттого злющий все время был, что твой аспид. Учил нас азам парикмахерского искусства. Сначала рассказывал о способах изготовления париков, шиньонов и кос, а затем давал задания для самостоятельной работы. В течение дня нужно было сделать тридцать полос в три пробора, вшивая в монтюр по одному волосу. Занятие утомительное, не только навыков требует, но больше ловкости пальцев и хорошего зрения, а еще огромной усидчивости – малейшая ошибка тут же приводит к безнадежной порче всего изделия. Ну а что за этим последует – догадаться несложно. Ну а если удавалось свободную минутку улучить – смотрел я во все глаза, как мастера бреют и стригут, завивают локоны и нафабривают бакенбарды, все до мельчайших деталей запоминал, впитывал. И пригодилось впоследствии, первым учеником стал, потом потихоньку сам в мастера начал выбиваться. Трудился, не покладая рук, потом от хозяина ушел, поступил на службу к молодому куаферу Саше Архипову, замечательному талантливейшему мастеру, золотые руки, не побоюсь этого слова! Все парижские новинки знал, всему обучил. К Архипову в очередь на месяц вперед записывались, сама Ольга Павловна, супруга градоначальника прически делать изволили. Саша истинным художником был, своим мастерством любую, прости Господи, кикимору в принцессу превратить мог.

– И что же дальше?

– В Париж отбыть изволили. Меня с собой звал, да я, дурень, не поехал. Я тогда как раз женился, сапоги новые справил со скрипом, гардероб обновил, таким гоголем ходил, что твой павлин. Молодой был да глупый. Так и проработал всю жизнь, из дня в день: стрижка, бритье, локоны завивал, прически различные исполнял. Жена не выдержала, в 1907 году сбежала с тенором театра "Парнас". Я не осуждаю ее, я понимаю. Прекрасное великолепие роскошества, арии и каватины, полонезы и мазурки куда приятнее сердцу того, что я мог дать ей. Потом к Трифону Тимофеевичу пристал. Раньше-то баня здесь знатная была, для господ, не для простого люда. Не хуже знаменитых московских! Все первейшие люди города посещали Трифона Тимофеевича. Ведь если вдуматься, то какой русский человек не любит сходить в баню, где можно расслабиться, отдохнуть, завести настоящий мужской разговор, выпить, наконец!? Это единственное место, куда мужчина может с чистой совестью отправиться и не получить потом взбучку от жены...

Цирюльник на мгновение прервался, отстранился, внимательно рассматривая идеальность получившейся прически, удовлетворенно прищурился, вновь защелкал ножницами.

– К сожалению, ничто не вечно в этом суетном мире: подожгли баньку завистники – и пришлось заново отстраиваться да сызнова начинать. Ну, я тогда Трифона Тимофеевича не бросил, вместе горе мыкали, перед самой войной дела опять на лад пошли. Трифон Тимофеевич обратил свой взор на небольшое озерко Круглое, располагавшееся в пределах территории, ограниченной улицами Ружинской, Новгородской, Казинкой – на границе Верхнеданьевского парка. В народе "Круглое" звали "Новоелизаветинским Байкалом". К реке Воре от этого озерка отходил водосток, вившийся по дну лога, который тянулся вдоль Казинки. Залез тогда Трифон Тимофеевич в долги, последнее заложил, в короткий срок выкопал неподалеку от озерка колодцы и построил здание торговых бань. В газете даже объявление пропечатали следующего содержания: "Новая Центральная Торговля. Баня Т.Т. Дорофеева. Ружинская улица, собственный дом. Устроена по новому образцу с паровым поддавателем пара. Открыта ежедневно. При бане имеется опытный массажист-мойщик". И сразу же после открытия в газетенках упреки посыпались, якобы публика ропщет по поводу того, что полы в бане плохо чистятся и покрываются слоем отвратительной слизи, а душ работает и вовсе пресквернейше. Только зазря они это все затеяли: бани большой популярностью пользовались, так что к 1912 году Трифон Тимофеевич смог заменить деревянный корпус на каменный. Даже помню, умора, специально для иностранцев Трифон Тимофеевич вывеску повесил на английском языке "Русская баня – Russian crematorium". Пошутил. Дескать, что для русского удовольствие – то для иностранца – геенна огненная. Он тогда вообще веселый был, говаривал, раз на Казинке стоим – все казисто у нас будет... Потом революция. Обязали нас простых работяг мыть да стричь, зубы больные удалять, вывихи вправлять. Я это не хуже любого фельдшера могу.

– И чекисты захаживали? – спросил Северианов.

– А как же-с! Кто был никем, тот станет всем. То есть, раньше мылся в простонародной мыленке за три копейки, самое шикарное, за гривенник, да постригался "под горшок", а теперь, как представитель победившего пролетариата, запросто можно в господской бане нежиться! Кто ж откажется? Пролетариат с большим удовольствием пользовался. Всю грязь да вшивость сюда приносил, одни убытки да разорение. А пикнуть не моги – враз в ЧК угодишь! Ну а уж сами товарищи чекисты отдыхали здесь во всю ивановскую! Подстригал я их.

– И как они Вам показались?

Цирюльник тяжело вздохнул, обмахивая шею Северианова специальной щеточкой.

– Побриться благоволите?

– Разумеется! – улыбнулся Северианов. – Воспользоваться услугами такого мастера почту за огромную честь.

Горячие салфетки коснулись щек Северианова, цирюльник правил бритву, быстро и в то же время со скрупулезной тщательностью взбивал пену.

– Как не называй их, – цирюльник неопределенно махнул рукой. – Жандармы, полицейские или чекисты – суть одна: держать и не пущать, лишь окраска разная. И те и другие порядок с одной стороны блюдут, а с другой с этого порядка кормятся. В прежние времена городовому обязательно полтинник дай для расположения, хотя он на службе государевой и казна ему жалование платит. Но полтинник – это для пущего уважения-с. Господин начальник городской полиции Давид Михайлович Баженов всегда захаживали с превеликим удовольствием, хорошо, если двугривенный парильщику бросит, это по настроению. Мог и ничего не дать, да ещё и наорать: знай место своё, чернь! И чекисты не лучше и не хуже. Просто власть поменялась, почувствовали себя господами, вот и все.

Легкими выверенными движениями он прошелся бритвой по севериановским щекам, не пропуская ни миллиметра заросшей щетиной кожи.

– Баньку-то Трифон Тимофеевич на совесть отстроил, все в ней по высшему разряду. "Баня парит, баня правит", как говорится. Каменку сам Кузьма Трофимович Правилин клал, лучший мастер на всю губернию, зеркала в раздевальной в большую копеечку влетели. Семейные отделения барышни с собачками посещали, купать изволили питомцев своих, ублажать. Буфет замечательный, квасок на любой вкус: и хлебный, и солодовый, и медовый, и ягодный. И из вареных груш, с клюквой, с вишней, с хреном. Шампанское для господ из высшего общества: "Моэт", "Аи", "Вдова Клико", "Каше блан", "Родерер Силлери", "Абрау-Дюрсо", "Excelsier".

Северианов улыбнулся сквозь мыльную пену.

– Если верить Вашим словам, не во всякой ресторации подобный выбор был.

– Честное благородное слово! Не считайте меня хвастуном или лгунишкой, говорю истинную правду!

– В чем, в чем, а в этом не сомневаюсь! И что же, все в упадок пришло?

– Революция... – индифферентно и внешне совершенно безучастно вздохнул цирюльник. – Все наперекосяк. "Весь мир насилья мы разрушим до основания, а затем...". И так далее. Разрушить-то разрушили, а что впоследствии? "Мы наш мы новый мир построим, кто был ничем, тот станет всем"? Такое возможно? Чтобы из грязи да сразу в князи?

Северианов задумчиво проговорил.

– Жизнь штука сложная. Чего только не случается. И из грязи в князья, и из вчерашних дворян в сотрудники ВЧК, и, наоборот, из пролетариев в купцы. Диалектика...

– Хорошо, – согласился цирюльник. – Я могу понять, когда вчерашний голодранец в большие господа метит, в люди выбиться хочет, это естественно, я сам из таких. Но господам дворянам служить в ЧК? Зачем? В голодранцы, извиняюсь, пожелали?

– Совершенно необязательно! Может быть, романтики захотелось, лавры Робеспьера покоя не дают. А возможно, для обогащения... Слышали историю про председателя ЧК, того что с реквизированными драгоценностями исчез при освобождении города? Про Житина?

– Да уж, – цирюльник, словно что-то шепча, пошевелил губами, задумался. Опустил битву, внимательно разглядывая Северианова. Редкие брови сошлись на переносице, лицо, цвета молодой свеклы, побагровело сильнее и походило на хорошо проваренный бурак. Капельки пота предательски набухали на лбу, стекали по щекам, струились по подбородку. Северианов деликатно сделал вид, что не замечает волнений цирюльника.

– А ещё, возможно, родовое имение заложено – перезаложено, в наследство сплошные долги достались, денег нет, долговая яма грозит. А происхождение дворянское на хлеб не намажешь и в рот не положишь. А скажем, какой-нибудь Васька Бесфамильный или Федька Рябой, бывший холоп, дрянь, чернь, ничтожество состояние сколотил на торговле тухлым мясом, либо гнилой пенькой, и теперь сам в богатеях ходит. И если сменить сюртук в талию, смокинг и редингот на кожаную куртку, галифе и фуражку с красной звездой, то у холопа бывшего, а ныне кровососа и мироеда, можно излишки золота изъять на революционные нужды.

Бритва вновь коснулась севериановского подбородка.

– Город наш, что село, навроде и большой, а все друг друга знают, а про того, кого не знают лично, слышали. И Житина я знавал, и остальных. Троянов Ванька с сынишкой моим в казаки-разбойники играли, бывало, я обоим уши драл. Мишка Костромин в подмастерьях у Кузьмы Правилина с малолетства бегал. Жизнь, она по-всякому повернуться может. Не тот человек Житин, чтобы золото украсть, храбрости бы не хватило. Он мужчина тихий был, даже трусливый. Я думаю, так дело случилось: когда понятно стало, что город красным не удержать, и золото достанется победителям, то есть, нашим доблестным освободителям, поддался Антон сиюминутному порыву, прихватил ценности – и бежать прочь. Все как будто бы само собой получилось, он и думать-то о подобном не думал, а тут само всё в руки идёт. Стечение обстоятельств. Невозможная возможность. Судьба, предначертание. Он, пожалуй, поначалу даже противился внезапному порыву, однако, слаб человек... Вот Троянов, тот всегда упрямец был. Он бы ценности постарался эвакуировать, либо спрятать до возвращения красных. У него и мысли возникнуть не могло их присвоить.

– Почему?

Цирюльник вздохнул.

– История долгая. Могу рассказать, коли желание есть.

– Присутствует такое желание.

– Ох! – металлически зашелестела по ремню спинкой вперёд туда-сюда бритва, цирюльник задумался. – Сын мой, Проша, всегда мальчиком тихим был, домашним, спокойным. Любил книжки читать, мастерить что-либо. А таких не сильно любят, в цене больше крепкие кулаки да наглость. Частенько Проша битым возвращался, с синяками и ссадинами, заплаканный. А потом с Ванькой Трояновым сошелся, не знаю уж, как совместились две столь несовместимые натуры. У Ваньки какое-то обостренное чувство справедливости: он за Прошку в бой кидался, что против пятерых, что против десяти. И ведь за просто так, никакого профита от общения с Прошей он не имел. И когда подрос, не изменился совершенно. Хотел весь мир переделать: голодных накормить, слабых, униженных защитить, бездомным дать крышу над головой. Они с Прошей крепко сошлись, на моих, можно сказать, глазах вырос Ванька Троянов. Так и остался идеалистом, дон Кихотом, мечтателем. Только ожесточился, ибо мир несправедлив, безжалостен, немилосерден. Романтиков, бессребреников быстро перевоспитывает. И вчерашние гуманисты становятся палачами, честные – лжецами, ветроплетами, а бескорыстные – сребролюбцами. Остаются такими, какими были – единицы. Многие смиряются, перестают сражаться, подстраиваются под окружающую обстановку. А Троянов не изменился, каким в десять лет был – таким и в тридцать остался. Не мог он ценности присвоить, просто не мог.

Цирюльник замолчал, продолжая править бритву доведенными до автоматизма движениями: от себя, спинкой бритвы вперёд – ш-шиххх, переворот, на себя спинкой вперед – ш-шихх, и вновь от себя. – Вот такая история.

– Любопытно, – кивнул Северианов. – А как думаете, если Житин с ценностями сбежал – куда он мог направиться? К красным? Но после того как он, фактически, украл драгоценности у своих – ему нет дороги к Советам. И к нашим он тоже, как чекист, прийти не сможет? Куда?

Цирюльник задумчиво пошевелил губами, не ответил.

– За границу? – продолжал Северианов. – В Париж? В Константинополь? В Рим? Через Финскую границу? Это возможно?

– Не знаю, – ответил цирюльник. – Я бы, наверное, не сумел. Раньше это не сложно было, а теперь... Война... А во время боев за город – вообще немыслимо.

Глава 21

Новоелизаветинск встретил его неприветливо. За время, понадобившееся на проходку от центрального входа Царицынского железнодорожного вокзала до пролетки полусонного легкача – минут пять, навряд ли более – яркая солнечная погода сменилась непрерывным проливным дождем, зарядившим резво и надолго, и прекращаться вовсе не собиравшимся. Сделалось мокро и мерзко. Неширокие пыльные улочки, серые страшные хибары, вросшие в землю по самый подоконник, вереница убогих двухэтажных домишек по обоим сторонам улиц, лишь в центре города – некая жалкая потуга на столичный лоск. Серые злые собаки, такие же люди. Провинция, так её растак!

Расплатился с извозчиком и, подхватив чемоданишко, заскочил под какой-то убогий навес, пережидая ливень. Чёрт возьми, он что, привёз этот дождь с собой из столицы? Привёз мрачную, скверную погоду? Серо-зелёное небо, холодные порывы ветра, щемящее чувство тоски и уныния? Что же, не зря ему дали псевдоним – "Хмурый".

Должна же быть справедливость: в Москве солнышко сияет, воскресенье, день выходной, по Тверской да Арбату в парадном облачении фланируют бездельные прохожие, а здесь, гораздо южнее – дождь, слякоть, мерзость. Стук лошадиных подков по булыжникам. Вздрагивающие под яростными дождевыми каплями листья. Пасмурные городские улицы, бесцветные отражения в мокрых витринах.

Точно определить его возраст было трудно: то ли лет двадцать пять, то ли все пятьдесят два. Руки холёные, молодые; походка пружинистая, легкая, гордая; но вот глаза тусклые, злые, повидавшие многое, и не всегда приятное. На лице – не разберёшь: то ли некое подобие улыбки, то ли он просто щурится от летевших в глаза микроскопических брызг. Дождевые капли были мелкие-мелкие, но было их слишком много: сотни тысяч, миллионы, миллиарды. Они пронизывали пространство вокруг, они делали воздух жидким, они проникали за отвороты одежды, они, наконец, растекались по проезжей части бурлящим потоком.

Его не встречала делегация с цветами. Вокруг суетливо передвигались короткими перебежками редкие прохожие, уныло просеменил промокший армейский патруль, причем старший козырнул ему, хотя он вовсе не был одет по форме, а новенькая пиджачная пара изрядно пообтрепалась в дороге. Застигнутые дождём, куда-то рысили по своим делам Новоелизаветинские аборигены, до него никому не было дела. Его не замечали. Никто не наблюдал за ним, не следил украдкой, делая вид, будто рассматривает витрину расположенного на противоположной стороне улицы магазина готового платья "Торг. Дом "Скольте, Баранов и Ко"". Не прижимался впритирку к стене, чтобы хоть немного укрыться под узким козырьком, полухмельной шарманщик, бездушно вращая рукоятку усталого инструмента, выжимая из мокрых недр "уличного органа" какой-то вальс. Лишь бессмысленно, но настойчиво брехал в пустоту мокрый уличный пёс.