Текст книги "Dreamboat 1 (СИ)"

Автор книги: Сергей Петушков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)

– А кто ж? – искренне удивилась дама. – Кому ещё по ночам возможно так вольготно по городу раскатывать? Только чекистам, да ещё бандитам, лихим людям.

Северианов не ответил ничего, по-видимому, поручик Емельянов был изрядно напуган, постоянно ожидал ареста и чекистов видел в любом встречном.

Во-вторых, как долго отсутствовали таинственные пассажиры пролетки? Несколько часов? Вернулись ближе к полуночи. Так-так, превосходно. Вы на часы смотрели? Ах, поручик Емельянов смотрел. Прекрасно, прекрасно! Лиц, случайно, не разглядели? Нет? Фигуры, походка, во что одеты? Косоворотки, картузы, сапоги. Ничего особенного. Да, у одного куртка с отложным воротником и накладными карманами. Походка? А что, разве не у всех одинакова? А роста оба маленького. Впрочем, смотрела я сверху вниз, при подобном взгляде все небольшим кажется. Что ещё? Нет, никогда раньше не встречала этих людей, совершенно точно, господин штабс-капитан, я бы запомнила, если б когда-либо видела, у меня глаз-алмаз, а память знаете какая... Впрочем, все это было неважно, Северианов вовсе не рассчитывал, что дама запомнит кого-либо. Ночь, темнота, страх. Он сердечно распрощался с возлюбленной поручика Емельянова и спустился на улицу. Пошел не на Астраханскую улицу, а, как сказала дама, в противоположном направлении. Пройдя полквартала, свернул на улицу Архангельскую, и в скором времени вошел в тот же проулок, только с другой стороны.

Глава

До революции фамилия Славинский была хорошо известна собирателям картин и искусствоведам, ибо увлекался он коллекционированием изящных искусств всерьез и с всепоглощающей страстью. Падкие на золотые украшения чекисты картин не тронули, и Николай Мефодьевич мог похвастаться подлинниками старых мастеров, набросками Александра Иванова к картине «Явление Христа народу», иконами Андрея Рублева, а также имел в коллекции Рембрандта, Рубенса, Рафаэля. Из последних приобретений он особенно гордился Репиным, Шишкиным, Айвазовским, Пикассо. Рассуждать об искусстве вообще и о живописи в частности коллекционер мог часами, все больше увлекаясь что-то доказывая собеседникам, хотя они и не пытались с ним спорить. Точно так же, как предавался рассуждениям об археологии и истории Николай Леонтьевич Белово а Юрий Антонович Перевезенцев – о значении русской литературы в мировой истории. Высоко поднимая фужер с шампанским, и чокаясь с собеседниками, Юрий Антонович с пафосом декламировал стихи Евгения Баратынского:

Я не люблю хвастливые обеды,

Где сто обжор, не ведая беседы,

Жуют и спят. К чему такой содом?

Хотите ли, чтоб ум, воображенье

Привел обед в счастливое броженье,

Чтоб дух играл с играющим вином,

Как знатоки Эллады завещали?

Старайтеся, чтоб гости за столом,

Не менее харит своим числом,

Числа камен у вас не превышали.

Кирилл Петрович Троепольский, четвертый в их компании, не смотря на пропитое лицо, слыл человеком весьма культурным, говорил тихим проникновенным голосом, а на мизинце правой руки носил массивное золотое кольцо. Он виртуозно исполнял на скрипке Моцарта, Штрауса, Грига и любил уговаривать: "Не имей Амати, а умей играти". Скрипка Амати, кстати, у него была. В 1913 году её презентовали Кириллу Петровичу в Петербурге, событие знаменательное, и театр Василия Ильича Дерюгина "Парнас" с большим трудом сумел вместить всю публику из сливок общества, жаждущих услышать звучание скрипки великого мастера в руках выдающегося земляка. Сказать по совести, играть на незнакомом инструменте было несказанно тяжело, Кирилл Петрович выложился полностью, но в грязь лицом не ударил, сумел обуздать норовистый инструмент и сорвал сильнейшие овации. По окончании концерта гримерную маэстро почтил высоким визитом сам губернатор и милостиво осведомился о прелестях нового инструмента. Опустошенный и совершенно вымотанный Кирилл Петрович чувствовал себя выжатым лимоном, судорожно допивал вторую бутылку шампанского, преподнесенную публикой замечательному музыканту вместо цветов. На вопрос вельможного гостя ответил дерзко и неучтиво: "Она похожа на необъезженную лошадь!" Такому сравнению губернатор неожиданно обрадовался до чрезвычайности, ибо единственное, что его интересовало в жизни – это скаковые лошади, в общем, с ответом маэстро угадал.

Эти представители Новоелизаветинской интеллигенции очень любили посидеть на втором этаже роскошного ресторана "Каир" Петра Сидоровича Чеводаева, побеседовать об изящном под рюмочку изысканнейшего вина и творения французской кулинарии мсье Донадье. Ресторатору они служили замечательной рекламой для привлечения почтенной публики, их разговоры изрядно занимали посетителей, чувствовавших себя прикоснувшимися к высокому и прелестному, поэтому Петр Сидорович брал с них плату весьма скромную, даже, скорее, символическую. Он сам, ценивший все изящное, с величайшим удовольствием подсаживался к представителям культуры, выпивал немного портвейна, с тоскливым восторгом вспоминал о днях былых и ностальгировал по ушедшему. Среди новоелизаветинских трактирщиков Петр Сидорович Чеводаев слыл большим чудаком: он платил работникам жалование. Это было странно и весьма непривычно, обычно половые отдавали хозяину за место определенную сумму, да еще процент с чаевых, и это считалось нормальным повсеместно. Но Петр Сидорович полагал, что любой труд должен оплачиваться по справедливости; поэтому, когда в городе воцарилась Советская власть, и вчерашние половые, буфетчики, мальчики на побегушках и прочие поломойки вдруг сделались гегемоном, победившим пролетариатом и хозяевами жизни, Петр Сидорович, по странности, не попал в категорию кровососов и эксплуататоров, избежал обысков, реквизиций и прочих революционных прелестей, и продолжал трудиться, как и прежде. Мало того, на фоне всеобщих гонений, он расширил трактир, превратив его в ресторан, прибрал к рукам второй этаж, открыл там превосходнейший бильярдный зал, игровые комнаты, где можно с превеликим удовольствием пометать карты и небольшую гостиницу, нумеров на двадцать. Представителей победившей революции угощал великолепнейшими обедами совершенно даром, что мало способствовало его популярности среди отрицательно настроенной к большевикам части населения. И после освобождения Новоелизаветинска от красных, Чеводаев оказался в немилости и сделался опальным. Ну, согласитесь, это же просто неприлично, когда тот же Прокофий Иванович Лазарев повсеместно трубит о зверствах ЧК, а Петр Сидорович Чеводаев заявляет во всеуслышание: "Чека? Как же-с, припоминаю, приходилось встречаться, не раз захаживали ко мне господа в кожаных куртках да при маузерах, обедали-с. Ничего не скажу плохого – вполне приличные люди". Это, мягко говоря, само по себе было слегка крамольно, а на деле сильно отдавало пособничеством красным и большевистской агитацией. Неудивительно, что бывшие товарищи и собратья отреагировали соответствующим образом: сообщили в контрразведку.

– Это грабеж! Меня ЧК разыскивает, а он их обедами-завтраками потчует! – громко выказывал недовольство Лазарев. Петр Петрович Никольский лично занялся этим делом, посетил ресторацию Чеводаева и с удовольствием оценил бульдожью хватку и ум бывшего трактирщика. Разорённым реквизициями и экспроприациями коллегам Петра Сидоровича приходилось ныне начинать дело заново, практически, с нуля, а у Чеводаева появилась большая эстрада с "венгерским" оркестром, прикупленный за бесценок парижский повар мсье Донадье, славящийся своими изысканными паштетами, накрахмаленный, в белом колпаке толстый лысый добряк с огромными гренадерскими усами и неизменно приклеенной улыбкой, а также небольшая собственная кондитерская. Петр Петрович отведал ракового супа с расстегаями, нежнейшей парной телятины под коньячок, закусил поросенком с хреном, все это, естественно, за счёт заведения, покатал шары на бильярде, блаженно улыбнулся и слегка пожурил Чеводаева.

– Все у Вас хорошо и правильно, Петр Сидорович, но не нужно так сильно увлекаться демократией и народоволием. Если, не приведи Господи, вдруг случится, что у вас здесь бывают большевики – обещаю Вам крупные неприятности! Очень крупные, смею Вас уверить. Не пугаю, предупреждаю.

– Я вне политики, я всего лишь коммерсант! – ответствовал Петр Сидорович. – Я, знаете ли, Петр Петрович, люблю людям удовольствие доставлять. Имею такую слабость.

Петр Петрович весело погрозил изящным указующим перстом.

– Ну, положим, удовольствия я ваши вполне понимаю. Окажете человеку удовольствие на лишние 10 копеек, клиентуру переманите, а барыш в сотни рублей выйдет с этих-то копеек. Ладно, Петр Сидорович, удовольствуйте себе на здоровье, но помните мои слова: большевиков и коммунистов в шею! Навет на Вас лежит у меня в столе, и если дать бумаге ход...– Петр Петрович недоговорил, многозначительно посмотрев в переносицу Чеводаеву, с удовлетворением отметил, как смутился ресторатор.

Петр Петрович и не мыслил, что попал в самую точку, сам того не ведая. Памятуя о прежних визитах людей в кожаных куртках, ресторатор не смог отказать Троянову, и в дальних комнатах ресторана "Каир" иногда появлялись подозрительные личности, обговаривая какие-то свои дела. Троянов уверял, обещал степенно, клялся честью чекиста, что по скорому возвращению Советской власти, поведение Чеводаева, его помощь подполью непременно зачтется и Петр Сидорович, потея от страха до дрожи в коленках, терпел присутствие большевиков.

Глава

С началом улицы Белоцарской булыжная мостовая заканчивалась, начиналась деревянная, то есть положенные поперёк дороги древесные стволы, которых хватило ровно до середины, дальше улица представляла собой некую размытую дождями и раздолбанную тележными колесами глиняную поверхность. Каждую весну в разливающееся половодье напитавшаяся талой водой речка Белоцарка вымывала часть стволов и уносила прочь. Спустя несколько дней вода сходила и бушующая бурливая Белоцарка вновь превращалась в наполовину пересохший приток реки Вори – тогда стволы рубились вновь и укладывались на место вымытых, свежие, еще пахнущие смолой. Данное курьезное происшествие повторялось каждый год. Замостить дорогу булыжником, который, как известно, тяжелее воды, всегда не хватало то денег, то времени, то желания, то сил, то всего одновременно. А бывший городской глава, весьма патриотически настроенный, гордо и напыщенно заявил, что «Русские называют дорогой то место, где собираются проехать». После майских боёв, когда отступающих к лесу красных накрыли плотным артиллерийским огнем, к всеобщему пейзажу добавились воронки от разрывов, разрушенные прямыми попаданиями снарядов и сгоревшие дома, Белоцарская улица превратилась в труднопроходимое бездорожье, отчасти схожее со стиральной доской. Окраина города, сразу за Белоцаркой начинается лес. Старые, вросшие в землю по самые окна дома. Низкие редкие заборы. Отсюда до Губернаторской улицы, дом 8, здания бывшей чрезвычайной комиссии, а в настоящий момент контрразведки было очень далеко. Да и дом, где раньше проживал председатель новоелизаветинской ЧК Житин мало походил на хоромы. Типичный четырехстенок, с четырехскатной соломенной крышей без конька, резные наличники. Дом был пуст и неприветлив, словно отпугивал.

– Хозяйка до коровы подалась, – сообщила Северианову восседавшая у соседнего плетня пожилая мадам, с любопытством грызущая подсолнечные семечки в компании ещё двоих таких же пытливых и дотошливых матрон. Северианов поблагодарил, на вопрос, что ещё противозаконного сотворила Авдоха Емельяниха, бывшая квартирная хозяйка Житина, ответил загадочно и неопределенно, чем только подогрел пытливое любопытство и въедливый интерес трезвонниц сарафанного радио.

Коровник встретил Северианова ароматом свежего навозного холма, из которого кривым шпилем вытарчивали вилы, и приветственным мычанием. Войдя внутрь, он столкнулся с внимательным взглядом: теленок смотрел Северианову в лицо умными зелеными глазами, в которых читалась бесконечная любовь и желание непременно понравиться. Авдотья Терентьевна же на внезапного гостя даже не взглянула, продолжая привычно и даже лениво терзать коровье вымя. Тонкие струйки молока с резким звяканьем ударялись в дно ведра. Приглядевшись, Северианов увидел, что женщина еще довольно молода, вся ладная, мягкая, нисколько не ушло с лица юное очарование, держится с неуловимой грацией, не смотря на неудобное положение, смоляная прядь кокетливо выбивалась из-под завязанной под подбородком косынки. Только руки грубоваты, тяжкая это работа, адова – доить коров и ухаживать за ними. Потому что для неё бурёнка является не просто крупным рогатым скотом, а мыслящим существом, с которым нужно ладить, соглашаться, дружить.

–Расскажите про вашего жильца.

– Антошу-то?

– Ну, кому, может быть, Антоша, а кому-то и Антон Семенович, товарищ председатель Новоелизаветинской ЧК.

– Ой! – полуобернувшись, Авдотья Терентьевна с нескрываемым высокомерием оглядела Северианова. – Тоже мне страсти какие! Антоша, он и есть Антоша. Мужик справный, работящий, прелесть просто, что за человек.

– Прелесть? И что же в нем прелестного.

– Так свой, деревенский. И дров наколет, и покосит, и воды принесет, и корову подоит, если вдруг что... Вы, например, корову-то доить не обучены, ась?

Северианов подошел ближе. Под сапогами мягко скрипел дощатый пол, присыпанный свежим сеном. Теленок радостно потянулся к нему, словно собачонка, лизнул руку. И, казалось, завилял хвостом по-пёсьи. Язык был мягкий, нежный; и Северианов, некстати вспомнив банальное "животная – она ласку любит", машинально погладил теленка по голове.

– Совершенно верно, не обучен. Да и не пробовал никогда.

Авдотья Терентьевна пренебрежительно заскрипела малюсенькой, сколоченной из трех обрезков досок скамейкой.

– Вот-вот, я и говорю: неженки вы, господа, белоручки, а Антоша – свойский человек, даром, что начальство большое. Он на работе так уставал сильно, просто ужас, а придет до хаты, топором помашет – дровишек наколет – и как заново родился. За коровой приберет в хлеву, соломы ей свеженькой постелет – и животное довольно, и Антоша на глазах расцветает.

Молока набралось уже полведра, и корова удовлетворенно замычала.

– А что он, вообще, за человек. Давно у Вас жил? Гости к нему ходили? Кто именно?

– Да говорю же, совершенно простецкий человек, наш, крестьянский, от сохи. Жил с полгода где-то, вот аккурат, как Советская власть пришла – так и поселился у меня. Поначалу каждый день строго к вечеру ночевать возвращался. Это уж потом, как пошел Антоша вверх по служебной лестнице, пропадать начал по несколько суток, а иногда и неделями не приходил. Где ночевал, чем питался – только гадать остается. Но я-то не безграмотная Марфа какая-либо, я все понимаю: трудится человек в поте лица, аки пахарь-земледелец, начальником быть – оно ужас как непросто! Сам себе не принадлежишь, ночь, за полночь – бегут, дергают, не оставь без совета, Антоша. А ему по нраву у меня пришлось, иначе переехал бы ближе к своей ЧК, полгорода почти отмахать надо, пока доберешься. А он съезжать не собирался. Я ж ему и покушать завсегда сготовлю, и постираю, и много еще чего...

– Опишите, что он за человек?

– Мужчина тихий, скромный. Сам по себе, людей сторонился. О жизни своей рассказывал мало, больше любил меня послушать. Сядет, бывало, вечером, щеку ладонью подопрет, молочка парного выпьет и смотрит на меня влюбленными глазами. Я от его взгляда с ума сходила. Говорю, не умолкаю, а о чем сказываю – и сама уж не упомню, а он все сидит, смотрит на меня, слушает. У меня от его взглядов в душе все обмирает, таю я, словно снежная баба по весне: вся растекаюсь, ведро с головы скатывается, и нос-морковка падает, отваливается.

Северианов представил себе картину тающей снежной бабы, улыбнулся, отметив про себя и образность мышления и выпуклость воображаемой картины, вслух никак не откомментировал: Авдотья Терентьевна могла понять все превратно и обидеться, нарушив таким образом начавшийся складываться контакт.

– Совсем про себя не рассказывал? И вы даже не интересовались?

– А мне это без надобности. Блажен тот, кто надолго загадывает, мне бы денек пережить счастливо – и на том спасибочко. Те, кто все время за счастьем гонятся, как правило, его не догоняют.

– Да, наблюдение весьма любопытное, но только, Авдотья Терентьевна все равно не поверю я, что Вы совсем уж ничего не замечали, глаз-то у Вас – алмаз, а то и почище. А?

– Любил Антоша слушать, как я песни пою. Поставим мы самоварчик, он шумит, ровно запевает, тут и я начинаю:

А у нас на селе женихи не водятся,

Вечера коротать за чайком приходиться.

Самовар, самовар, наш красавец писаный.

Залежалый товар, старые да лысые.

Самовар закипит, пузырьки вздымаются.

Пол деревни не спит, девки чувством маются.

Антоша чаек прихлебывает, смотрит на меня так ласково...

История повторялась, начиналась сначала.

– С кем еще, кроме Вас, общался Антон Семенович?

– Человек он замкнутый, малообщительный, разве что по службе, но тут я Вам мало чего сказать могу...

– А что он любил? Кроме самовара и песен?

– Очень любил надеть поутру свежую, отглаженную сорочку, говорил: так часто в рванье ходить доводилось, что от свежей рубашки душа приходит в несказанный восторг.

– Ну, положим, свежеотглаженную сорочку и я с огромным удовольствие одену. Да полагаю, и все остальные. Согласитесь, Авдотья Терентьевна, глупо ходить в грязном и рваном, если можно надеть чистое.

"О чем мы говорим, – подумал Северианов. – Либо Авдотья Терентьевна непроходимая дура, тупица безмозглая, что совсем непохоже, либо притворяется, причем не прикладывая больших усилий. Либо Житин совсем не так прост, каким показался всем. Что о нем известно? Любит колоть дрова, ухаживать за животными и слушать песни в исполнении Авдотьи Терентьевны? Замечательно!!! Превосходный словесный портрет председателя ЧК... Что еще? Увлекался реквизициями. Проживал от ЧК, места службы, практически, на другом конце города. Человек – невидимка, призрак, без образа, без характера.

– Не говорил, откуда в Новоелизаветинск прибыл?

– Точно не припоминаю, не сказывал, как-то вскользь, между делом оговорился, что деревенский, жена померла, один одинешенек он, скитается по России, вот к нам прибился. Терять ему нечего, пошел в ЧК служить,

– Но по выговору смогли бы Вы определить, Авдотья Терентьевна, откуда он: с Волги или из -под Рязани, а то и вовсе, из Москвы, или, наоборот, с окраины какой-либо?

– Да не разбираюсь я. Выговор, как выговор, ничего примечательного, как у всех.

– Это Вы, любезная Авдотья Терентьевна, совершенно напрасно так считаете! Я, например, сильно "акаю", у меня старомосковское произношение. Знаете, "с Масквы, с пасада, с авашнова ряда". Вы говорите по-другому, более протяжно, плавно, будто бы поете слова. Рязанский говор «якающий»: "Внямание, внямание! Пятнадцать часов, сямнадцать минут, тьфу ты, сямнадцать часов пятнадцать минут" или "У нас в Рязани пироги с глазами. Их ядять, они глядять". А в северных районах, в Вологде например, «окают»: "дрова", "бочок". Житель Вологды, Вятки или Архангельска всегда правильно напишет слово: «борода», просто потому, что не знает, что можно произнести: "барада".

Авдотья Терентьевна даже дойку прервала, так велико было удивление: глаза широко распахнуты, рот невольно приоткрылся. Корова промычала, недовольная прерванным процессом, даже теленок укоризненно взглянул Северианову в глаза.

– Скажи, пожалуйста, какие удивительные вещи творятся на свете! Никогда об этом не задумывалась! Только Антоша не "акал", не "окал" и не "якал", говорил нормально, как все.

– А по дому он что делал? Кроме колки дров, ношения воды из колодца и дойки коровы? Полы в хате мыл? Согласитесь, это, все-таки, малоподходящие для председателя ЧК занятия.

– Простой человек ничего не гнушается! И полы он мыл, если мне трудно бывало, и за скотиной ходил...

– И паек в дом приносил, – продолжил Северианов. – И мебель чинил, и огород вскопал. Когда ж время на все находил? Сами же говаривали: по неделям дома не показывался.

– Когда время дозволяло – тогда все и делал! Мужик он рукастый, пол в сенях переложил, печку в бане поправил...

– Когда? – резко спросил Северианов. – Когда печку правил?

– Весной, в апреле, в середине.

– Не позже?

– Нет, в апреле.

– Баня – дело замечательное! – кивнул Северианов. – Я, например, очень парную уважаю, когда, знаете ли, парок кости потрескивать заставляет. Веник березовый, свеженький, только сорванный, из лесу, да как плеснуть квасом на каменку, чтоб дух хлебный! – Северианов даже зажмурился от удовольствия, Авдотья Терентьевна тоже мечтательно прикрыла повлажневшие глазки. – Веником пройтись, сперва только касаясь, потом слегка похлопывая, а потом уж в полную силу хлестать!.. Хороший парильщик, мастер веничком поколдовать – это такая редкость, я имею в виду настоящего умельца, не какую-нибудь замухрышку. Как Антон Семенович в этом плане? Раз печку перебрал – любил, значит, баньку, нет?

– А то ж! – Авдотья Терентьевна даже слегка сильнее, чем требовалось, прогнула спину, выпятив вперед массивную грудь. – Антоша в бане толк понимал, он в воде отвар из трав разводил, хвои добавлял, немного смородинного листа, еще липового цвета. Только не на каменку плескал, а веником разбрызгивал жидкость на стены парной. А на камни – обычную воду лил. И так, бывало, веником меня обработает – еле – еле до кровати добиралась, ноги не идут, а тело будто невесомое, по воздуху плывет, все хвори выходят.

"Интересный человек Антон Семенович Житин, председатель ЧК, большой любитель бани, народных песен и хозяйки, Авдотьи Терентьевны, – подумал Северианов. – В бане, значит, вместе парились, ну а все остальное?"

Хозяйка тоже поняла, что сболтнула лишнего и перешла в наступление.

– Что смотрите так, ваше благородие? У меня муж в германскую погиб, еще в пятнадцатом году; у Антоши семья сгинула, вот и согрели друг друга по-свойски. Без мужика засыпать одной тяжело, ему тоже ласка требовалась. Кому плохо, я вас спрашиваю? Не девица, чай, да и он не юноша сопливый, для обоюдного удовольствия, все честь по чести.

"Она ничего не скажет, – понял Северианов. – Даже если и знает что-либо".

– Добрая жена да жирные щи – другого добра не ищи, – улыбнулся он и без паузы, сразу спросил.

– Обыск был у Вас?

Авдотья Терентьевна возмущенно колыхнула могучей грудью.

– Все перерыли ваши. И дом, и сарай, и дрова, и огород перекопали, все что-то искали. В бане полы вскрыли, стены простукивали, печку спортили, чуть по кирпичику не разобрали.

– Нашли чего?

– Дырку от бублика! Нет у меня ничего, и Антоша сокровищ ваших не брал...

– Сокровищ? – быстро спросил Северианов, не пытаясь, впрочем, поймать Авдотью Терентьевну на противоречиях, скорее, по привычке. – Откуда Вам про сокровища ведомо?

Авдотья Терентьевна смерила Северианова презрительным взглядом, даже теленок сочувственно подмигнул.

– Об этом весь город жужжит, как пчелы в улье: украл Антоша большие бриллианты у ЧК и сбежал... Глупость: не брал он ничего, не такой человек.

– И здесь искали? – спросил Северианов, глазами обвел пространство от теленка до коровы. Авдотья Терентьевна резко замолчала, вновь принялась с усердием доить корову, и Северианов понял, что пропустили господа контрразведчики хлев, не рылись здесь, и, возможно, он сейчас стоит прямо над тайником с драгоценностями. Конечно, Северианов с трудом мог допустить подобное: слишком надумано, но мысль озвучил.

– А вдруг Вы, Авдотья Терентьевна, сидите прямо на бриллиантовом кладе? Может, он спрятан под полом, как раз там, где Ваша замечательная, гм, скамеечка находится, а?

Женщина едва не подпрыгнула вместе с упомянутой скамейкой, даже корова возмущенно замычала, а доброжелательный теленок отвернулся от Северианова с обидой и презрением.

– Да Вы не отвлекайтесь, корова нервничает. Хороший какой человек, Житин Антоша! Свойский, мастеровитый, все может, все делает, даже полы мыть не гнушается! Мечта просто! Вы же, Авдотья Терентьевна далеко вперед заглядывать не желаете и совершенно не любопытны. Откуда появился ваш сожитель, чем занимается, встречается с кем – Вы не знаете, даже задуматься не желаете. Корова ждет, Авдотья Терентьевна, не прекращайте дойку! Вы – просто идеальная женщина. Защищаете полюбовника своего насмерть, Вас послушать – Антоша Житин не человек вовсе – ангел. – Северианов внимательно посмотрел в глаза сначала теленку, подмигнул ему, потом перевел взгляд на Авдотью Терентьевну. – ВЧК, Авдотья Терентьевна, это не просто три буквы, это, будет вам известно, государственная служба, созданная для борьбы с контрреволюцией и саботажем. А вовсе не для узаконенного грабежа, который называется экспроприацией экспроприаторов. А Антон Семенович Житин нареквизировал ценностей на полмиллиона рублей и сбежал, как жареным запахло. Следы заметая, семью невинных людей вырезал: мужа с женой, девочку молодую, ей восемнадцати не исполнилось. Ножиком, рукой недрогнувшей. Вам за утехи ничего не оставил, может, отжалел бриллиантик за любовь да ласку, нет? Не сверкайте глазами, корова волнуется, удой станет меньше.

– Ложь! – взвизгнула Авдотья Терентьевна, вскочила, едва не расплескав молоко. – Все чушь собачья, брехня!

– Да? – удивился Северианов. – Вы настолько уверены? Или скрываете дружка милого? А поскольку Вы, как выяснилось, не просто жильё Житину сдавали, но и делили с ним ложе, а возможно, и про делишки его в курсе, то получаетесь Вы, любезнейшая, сообщницей главного чекиста, убийцы и грабителя. Контрразведка за меньшие грехи расстреливает, для сведения Вам.

– Что вы говорите такое?

– Или Вы, по– прежнему, валяете Ваньку и рассказывает трогательные истории о мил-друге Антоше – тогда мы едем с Вами на Губернаторскую, 8, в контрразведку. И раскрывать свою душу продолжаете там, но уже не мне. Заодно посмотрите, где и как Житин служил-трудился. Или говорите всю правду сейчас, здесь, немедленно, ни словечка не придумывая, даже если вам совсем не хочется этого делать. Соображайте быстрее, только помните: индюк тоже думал, что плавает, пока вода не закипела...

Постепенно, некрасиво размазывая слезы, хозяйка начала говорить. Как Северианов и предполагал, ничего выдающегося в жизни главного чекиста Новоелизаветинска не было. Гениальностью он не блистал, особыми умственными талантами тоже, делал все по-крестьянски обстоятельно, но просто, без затей. Домой возвращался, как правило, злой, сильно навеселе, хотя никогда пьяным в стельку. По ночам скрежетал зубами и часто плакал.

– Так отчаянно рыдал, сердешный, я его обниму, прижму к себе, а он выругается яростно, потом схватит меня и давай валять, да все как-то отчаянно, будто в последний раз. А иногда в сенцы выскочит, там всегда "гусь" стоял припасенный, хватит стакан, потом ещё и воет, как волк, жутко иногда делалось. Так и мучилась с ним, горемычным...

Житин исчез из дому за неделю до взятия города, просто уехал утром на службу, и больше она его не видела, думала сначала: погиб во время штурма, только явились после солдаты в погонах и искали его, стало быть, жив...

Северианов задумчиво рассматривал теленка, Авдотью Терентьевну, слушал вполуха, размышлял. Меньше двух месяцев Житин возглавлял ЧК, и все ровно: облавы, аресты, реквизиции. Словно всех все устраивает: и тех, и этих. Предыдущий председатель ЧК проявил гораздо больший контрразведывательный талант, и его убили очень быстро и, как всем кажется, случайно. На заместителя Житина – Троянова произведено пять покушений, погиб комиссар Оленецкий, второй зампредседателя. А Житин никому не нужен. И характер у него совсем не боевой. Правда, начальнику вовсе не обязательно уметь все делать самому, достаточно командовать Трояновыми и Башилиными, но риск слишком велик. Ибо руководишь не рыболовецкой артелью, а ЧК, тут за ошибки придётся расплачиваться жизнью.

– У Вас остались какие-либо его вещи? – спросил Северианов. – Или все изъяли при обыске?

– Да нет, ничего не взяли, – устало проронила Авдотья Терентьевна. – Копались – копались в Антошиных вещах, все перерыли, переворошили, комнату его всю обыскали, баньку испохабили, нашли шиш с маслом, все покидали, как было. Я вещи оставила, выбрасывать не стала.

– Думаете, вернётся? – иронично осведомился Северианов. – Скажите уж честно, как на духу.

– Всяко случиться может. – Авдотья Терентьевна беспомощно улыбнулась.

– Ясно. Уж будьте так любезны, проводите в его комнату, я тоже взглянуть хочу, интересуюсь.

– Ой, да пожалуйста, любуйтесь, сколь душе угодно, нет там ничего, нищие слёзы.

Небольшая светлая комната выглядела нежилой, да такой и была на самом деле. Видно было, что после топорно-безграмотного обыска Авдотья Терентьевна привела все в порядок, тщательно убралась, вернула все на свои места. Аккуратные, расшитые сказочными петухами занавески на окнах, скромная солдатская кровать, строго заправленная, простой деревянный шкаф. Казарменная, почти спартанская безликая обстановка. Словно человека и не было здесь. Такие же безликие вещи. Свежая нательная рубашка, кальсоны, сменная гимнастерка. Северианов машинально, совершенно не ожидая результата, скорее из привычки не оставлять ничего без внимания, осмотрел одежду, прощупал швы. Ничего. Безликий Житин, совершенно безликий. До странности никакой председатель ЧК по кличке "Обморок". Северианов прижался лбом к оконному стеклу, задумался. Искали, искали и ничего не нашли. Потому что ничего не было, или потому что искали не там, где надо? Да с чего, вообще, известно, что что-либо должно быть? Северианов усмехнулся про себя: да с того, что безликим человек не бывает. Скрытным – да. Умеющим тщательно прятать сокровенное, так, чтобы другие не отыскали – да. А вот никаким, безликим – очень сомнительно. Исключения, разумеется, всякие случаются, но Северианов готов был поклясться, что Антон Семенович Житин не такой. Почему? Серая мышь, а может быть, серый кардинал, умело работающий под дурачка, недалекого типа? Про всех остальных: Башилина, Оленецкого, Троянова – есть, что сказать, они осязаемые, из плоти и крови, а Житин безликий? Любил только баню, свежее белье, спиртное да Авдотью Терентьевну? Как долго подобный человек мог возглавлять Новоелизаветинскую ЧК? Северианов решительно направился к хозяйке.

– Это весь его скарб, или было что-то ещё? Припомните, будьте так любезны. Может, забыли что-либо показать или взяли на время с последующей отдачей?

– Да нет, всё здесь, что осталось, – Авдотья Терентьевна смотрела почти по-собачьи преданно, хоть и с некоторой, едва заметной то ли хитрецой, то ли замешательством, потому Северианов настаивал, не отступал.