Текст книги "Dreamboat 1 (СИ)"

Автор книги: Сергей Петушков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 21 страниц)

– Видишь, как получается, Фома Фомич. Ты совершенно не при делах, Митька Захаров – ничтожество замухрышистое, к происшедшему никаким боком. Кто же банду навел? А?

Фома Фомич физически чувствовал исходившую от Северианов угрозу, молчал.

– Плохо дело, Фома Фомич, как поступать будем? – спросил Северианов. – Думай быстрее, вспоминай! Ты про всех всё знаешь, всё в Новоелизаветинске ведаешь, неужто мыслишек никаких в голове нет?

Фома Фомич устал. Допрос продолжался уже более часа, для того, чтобы лгать и изворачиваться силы потребны, а их у господина Нистратова уже не осталось, он отвечал вяло и равнодушно, не прилагая усилий для увиливания, не ловчил. Об участи своей, дальнейшем существовании Фома Фомич уже не думал, даже предполагать не пытался и весьма походил на лимон, из которого выжали все соки.

– Только предположить могу.

– Валяй, предполагай.

– Митькин приятель, Иван Зельцов из дому ушёл, в Гусилище перебрался. Возможно, у Топчина в банде обретается. Шпана отпетая, а Митьку жалел, пьянствовать к нему приходил. Налузгаются, аки черти, до зелёных соплей, Митька себя человеком и почувствует. Есть, мол, на свете ещё всяческие приятности и удовольствия.

– И?

– Возможно, Зельцов каким-то боком замешан.

Северианов кивнул.

– Ладно, примем за рабочую версию, ибо на правду в известной, разумеется, степени похоже. Зельцов, кстати, уже никаким боком здесь не замешан, он убит. Вместе с остальными бандитами. Не далее, как несколько часов назад.

Северианов поднялся, спрятал револьвер.

– Допустим, Фома Фомич, что на сей раз я тебе поверил. Что с тобой дальше будет – не мне решать. Живи, как жил до сегодняшнего дня, только убедительно прошу: не пытайся скрыться, исчезнуть из города. Далеко вряд ли уйдешь, разыщем, да и староват ты для дальних странствий. Дома-то всякого лучше, чем в неизвестности. Засим, прощаемся, можешь возвращаться обратно, в объятия Морфея. Топчинских людишек не опасайся – нет их больше.

– Вы, в самом деле, смогли бы застрелить его? – первым делом задала Настя мучавший её вопрос, когда они вышли.

– Поведи он себя неправильно – да.

– А что значит – неправильно?

– Например, попробовал бы поиграть с нами. Заболтать, отвлечь внимание – а потом неожиданно, исподтишка открыть огонь. На поражение. Вам жалко Фому Фомича потому, что застали его в момент слабости, в состоянии испуга, когда он кажется жалким и беспомощным. Бандитов Вам не жаль? А они, поверьте, гораздо менее опасны, чем господин Нистратов. Были...

Настя смутилась.

– Противник может предстать в разных обличиях. И вовсе не обязательно выглядеть отвратительным негодяем и кровавым монстром. Он может явиться Вам бессильным стариком или очаровательным юным красавцем, либо красавицей. Но от этого противник не перестает быть противником – и здесь в дело вступает правило: либо ты – либо тебя. Волчьи законы, увы!

– По-другому никак нельзя?

– Сколько не выжимай лимон – яблочного сока из него не получишь.

– Ого! Да Вы философ! – воскликнула Настя, и по злой иронии, яростной твердости в голосе, Северианов понял, что княжна Веломанская постепенно возвращается к жизни.

– Поверьте, "потрошение" Фомы Фомича мне вовсе не доставляет удовольствия. Но иногда для спасения жизней вещь просто необходимая. Я весьма сожалею, что подверг испытаниям Вашу психику.

– Если бы он молчал – Вы застрелили бы его? – продолжала настаивать Настя. Северианов покачал головой.

– Я не воюю с безоружными и беспомощными. Не так воспитан и не так обучен. Ибо если начать стрелять в безоружных, мирных, людей заведомо слабее тебя – очень скоро офицер, солдат, защитник Отечества превращается в бандита, преступника.

– Но Вы отпустили Топчина, главаря! Он тоже невиновен?

Северианов вздохнул тяжело. Так тяжело, что Настя вдруг почувствовала некий неуют и даже страх перед штабс-капитаном.

– Я дал ему слово! – тихо, но жёстко сказал Северианов. – Слово, что отпущу, если он расскажет правду. А нарушать данное слово, даже врагу данное – это совсем скверно.

– Но ведь он – бандит, для него-то слово ничего не стоит, он может предпринять попытку убить Вас! – в голосе Насти прозвучало недоумение. Северианов усмехнулся, но усмешка у штабс-капитана получилась такой угрожающей, что девушка поежилась.

– Я знаю.

– Что будет с Нистратовым?

– А что с ним может быть? Тертый, прожжённый калач, выкрутится. В его виновности в ваших злоключениях я не уверен, возможно, действительно, ошибка произошла, случайность, бандиты посчитали вас за других, преувеличили исходившую от вас опасность.

– Как так?

– Решили, что контрразведка по их банде работу ведет. Перепугали вы их чересчур. В жизни много странностей случается.

– А Захаров?

– Сбежал. Шутка ли, после визита к нему исчезли офицер контрразведки и дама, по его представлениям, тоже наш сотрудник. Кругом виноват, как не крути. Паника, ужас, смятение. Как только вас забрали – так и драпанул. Ничего, деваться ему некуда, побегает несколько дней – и, скорее всего, вернётся. Побеседовать с ним, конечно, необходимо, только сильно сомневаюсь, что ему известно что-либо важное, достойное внимания.

Глава 18

Гранитный борт парусника-фонтана у выхода с пассажирской пристани реки Вори совершенно справедливо можно считать началом улицы Белокаменной выемки, которая тесной булыжной магистралью пересекает чахлый речной парк, круто поднимается вверх по набережной и вливается в многообразие Новоелизаветинских проспектов, улиц, бульваров и переулков.

Постороннему человеку название не скажет ничего, к Москве Белокаменной отношения оно, практически, не имеет, история вполне прозаична, хоть и известна далеко не каждому новоелизаветинцу. Еще с 1660 года здесь добывали удобный во всех отношениях белый известняк, так полюбившийся строителям различных соборов и зодчим. Его залежи находились тут повсеместно, что позволяло обходиться без дальних трудоемких перевозок, и весьма близко к поверхности: "аршин на пять вглубь". Добыча камня, а также извести, которая шла в раствор для кладки, не требовала изрядных затрат и была сравнительно легкой: каменный слой "подбивали просеками", поднимали ломами и разбивали молотами и железными клиньями на отдельные блоки. Механизация труда практически отсутствовала, а камень великолепно поддавался обработке и был весьма устойчив к воздействиям воды и ветра, идеально сохраняя всевозможные узоры.

Однако, к началу девятнадцатого века, с развитием промышленности, а главным образом, взрывного способа разработки залежей камня, добыча известняка быстро пошла на убыль. Гранит либо мрамор, добытые взрывом на Урале, Украине или Кавказе, и привезенные по железной дороге, зачастую оказывались выгодней белого известняка. Потому знаменитые некогда белокаменные карьеры на реке Воре прекратили свое существование, и лишь название улицы напоминало о былом промысле.

В этот поздний час на дорожках речного парка можно было встретить разве что редких Ромео и Джульетт. Слегка смущенным и весьма недовольным взглядом провожали они пожилого господина, совершавшего вечерний моцион для профилактики застойных явлений в суставах и ослабления костей, ибо сей господин мешал романтическому уединению и в высшей степени беспардонным образом отвлекал от страстных поцелуев и лобзаний.

Походка мужчины может многое рассказать о его душе, воле, складе характера, настроении. Наполнена ли его жизнь событиями, романтическими приключениями, или, наоборот, протекает однообразно и неинтересно. Давно подмечено, что сильный и целеустремленный человек делает быстрые, но мелкие шаги, и вообще, в своей жизни он всё делает быстро. Быстро принимает решение, быстро делает изрядные успехи в карьере, иногда так же быстро и стремительно обрушивается с занятых высот. При этом он привык больше заботиться о себе, чем об окружающих, иногда, даже о близких ему людях. И человек он, при всем этом, как правило, педантичный, малообщительный и придирчивый.

Ритмичные шаги с небольшим раскачиванием вперед-назад могут сказать о самоуверенности мужчины, нарушение же ритмичности, в свою очередь, говорит о взволнованности и некоторой даже боязливости.

Люди творческие, сентиментально-романтические имеют привычку ходить погруженными в себя, в собственные мысли и суждения; и потому их походка медленна и размеренна. К сожалению, медленный и длинный шаг имеют и недовольные сложившимися обстоятельствами, равнодушные к окружающим мужчины.

Вялая "шаркающая" походка свидетельствует о лености, отсутствии волевых усилий и, по большому счету, цели в жизни.

Степенная походка присуща господам спокойным и уравновешенным, не терпящим ненужных эмоций и необдуманных поступков, а также не совсем понимающих шуток и прочего юмора.

Демонстративно широкая и медленная походка бывает у человека, желающего выставиться на показ, продемонстрировать свою силу. А вот "театральная": гордая, с коротким шагом при достаточно медленном темпе – выдает человека высокомерного и весьма самовлюбленного.

Бездельники и люди бесцеремонные, не признающие норм этикета, ходят звонким шагом с энергичными ударами каблука, привлекая своим клоунством к себе излишнее и совершенно ненужное внимание.

Мужчина с легкой танцующей походкой забывчивый и несерьезный.

Сильно машет руками? Извольте – его характер искренний и дружелюбный, а чувство юмора гораздо изрядней, чем у господина сутулящегося, с тяжелой походкой и неподвижно висящими руками. Что в свою очередь, говорит о скучном и безвольном характере.

Внимательно разглядывая походку неспешно прогуливающегося по улице Белокаменной выемки сгорбленного и чрезмерно полного мужчины, слегка приволакивающего правую ногу, можно было с большой долей уверенности заключить, что господин сей уже вышел из последней степени молодости, но, по-прежнему, до женского полу весьма охоч. И что самое странное и даже весьма обидное для юных прожигателей жизни, у дам до сих пор пользуется изрядным успехом. Ссутулившийся ловелас давно отпраздновал полувековой рубеж и возраст его приближался к той отметке, когда зрелость неудержимо перетекает в старость. Большие очки в грубой оправе придавали лицу выражение легкой беспомощности и слабоволия, обвисшие усы делали подбородок безвольным и дряблым, не смотря на маскирующие усилия чеховской клиновидной бородки. Если приблизиться к мужчине на расстояние винного перегара, тот сей специфический аромат выдавал пагубное пристрастие и невоздержанность в употреблении праздничных напитков. Одет мужчина был в старую, изрядно поношенную пиджачную пару, зато на ногах щегольски поблёскивали лакированные штиблеты, а бритую наголо макушку украшал жесткой формы котелок из фетра с загнутыми вверх краями, придавая фигуре немного классической строгости и даже шику. Завершала образ провинциального франта некогда весьма элегантная прогулочная трость с бронзовой рукоятью в виде женщины-стрекозы и шафтом эбенового дерева.

И не смотря на то, что этого господина можно было с полнейшей уверенностью назвать изрядно потрепанным жизнью ловеласом, все же в его фигуре неумолимо присутствовала некая мужская сила, которую дамы чувствуют подсознательно, и которая заставляет молоденьких барышень влюбляться и даже выходить замуж за людей гораздо более старшего возраста, нежели они сами.

Итак, поднявшись вверх по улице Белокаменной выемки и свернув в Болдыревский переулок, пожилой господин сразу оказался перед скромным фасадом доходного дома купца Свешникова, выстроенного в классическом стиле с четкими монументальными формами, практически лишенными декора. Простоявший более полувека, дом помнил еще времена, когда на первом этаже помещалось "Общество любителей художеств", и в этом месте собирались тогдашние представители искусства и литературы. По периметру зала расставлялись мольберты, в центре на небольшом возвышении ставилась натура, как правило, совершенно обнаженная, и местные рисовальщики начинали с усердным старанием работать кистью, либо углем, стараясь захватить движение, либо с анатомической тщательностью передать объемность различных групп мышц. При этом литераторы любили продекламировать вслух стихи, как правило, собственного сочинения; а гости, мнившие себя певцами – исполнить что-нибудь эдакое под аккомпанемент находившегося здесь же рояля. Заканчивалось сие собрание обычно скромной закуской. Все чинно – степенно, никакого непотребства.

Однако разорившийся к концу века купец Свешников вынужден был дом продать, и вместо "Общества любителей художеств" здесь появился второсортный бордель. Контингент жриц продажной любви был весьма однообразен и состоял, в основном, из деревенских барышень, подавшихся в город в поисках лучшей жизни. Сюда любили захаживать опустившиеся представители городской богемы, мелкие служащие, чиновники. Словно ощущая произошедшие с ним перемены, дом неуловимо поблек и пожелтел, утратив свой напыщенно-праздничный вид; однако непотребство просуществовало недолго: при Советах бордель стремительно закрыли, и на его месте возник некий очаг культуры, клуб-кафе для революционной молодежи и студентов. На рояле теперь представители победившего пролетариата с чувством наяривали "Эх яблочко, куда котишься?!..", а свежеиспеченные революционные поэты читали стихи невообразимой ажитации и запредельного гротеска. Разумеется, с освобождением города от большевиков, очаг культуры как-то сам собой поменял направленность, и теперь здесь собиралась публика марксистскими идеями не обремененная, совсем даже наоборот, настроенная решительно контрреволюционно. Еще здесь можно было неплохо закусить щами с головизной, сибирскими пельменями, расстегаями с печенью, картошкой и огурцом, а также – настоящим "вельможим стюднем", упругим, как резина и прозрачным, как сказочный янтарь, который подавали с брусничным соусом под водку-хреновку, и который придавал трапезе некий чарующий шарм и обольстительность.

Присев за стол в самом углу, пожилой провинциальный франт испросил рюмку водки, естественно, "стюдню", пирогов с картошкой и чай. В ленивом ожидании, пока юркий половой принесет заказанное, со скучающим интересом принялся рассматривать содержимое сего заведения. При этом лицо его выражало лишь брезгливую бесстрастность важного барина, по ошибке попавшего в деревенский кабак.

Интеллигентной наружности скрипач с чрезмерной натугой выжимал из струн поистине мировую скорбь и кручину. Хотя в партитуре романса значилось: "Грустно", а в начале нотной строки застыли сразу два бемоля, скрипач решил привнести в мелодию третий, а если хватит сил, то и четвертый. Немолодой и не вполне успешный исполнитель-тапер в белой сорочке и модном жилете с мелким рисунком по мере сил пытался противостоять скрипачу, иногда извлекая из рояля несколько веселых нот, и делая музыку не такой смертельно-тоскливой. Перед этим дуэтом неспешно двигалась дама в длинном платье с чересчур глубоким декольте, возраст которой застыл на пороге между второй и вечной молодостью, когда принца искать уже поздно, а за кого попало еще рано... Низким, на грани контральто и баритона, голосом она с виолончельной певучестью неспешно тянула:

Почему я безумно люблю,

Я и сам разгадать не умею,

Ты терзаешь всю душу мою,

При тебе я тоскливо немею.

Голос пленял и заставлял простить неуклюжих аккомпаниаторов. Заставлял смотреть на певицу, как на некое совершенство, которое само решает какое и на кого производить впечатление.

Помещение изрядно переменилось: появились экзотическая зелень в кадках, тяжелые театральные портьеры, шкура медведя на стене, запах порока и декаданса. Совсем недавно рядом с бронзовой статуей Артемиды висел шедевроподобный плакат с графически-чёрным матросом и монументально-красными буквами: "Да здравствует авангард Революции!". Специально ли он присоседился к греческой богине охоты, или случайно вышло, но соединившиеся плоская и объемная динамики движения создавали картину совершенно иную: "Вечно юная, прекрасная, как ясный день, богиня Артемида...", с опаской оглядываясь, стремительно драпает от надвигающегося революционного авангардиста. Матросик был хорош! При всей внешней непохожести, он чем-то неуловимо напоминал лысому франтоватому господину Добрыню Никитича с картины Виктора Васнецова "Богатыри". Его непропорционально перекрученное тело казалось распрямившейся пружиной, завораживающей своим движением. Маленькая голова в бескозырке и несоразмерность монументально-слоновьих ног придавали фигуре величественность памятника, давили на зрителя. Теперь же, по восстановлению в Новоелизаветинске прежней власти, революционный матрос уступил место герою сухопутному. Однако, в отличие от предшественника, плакатный контрагент, солдатик-орденоносец чрезмерного доверия не внушал. Казался он изрядно напуганным, сама поза была неестественна: он словно прятался за вытянутой вперед правой рукой с указующим перстом. Левая же рука существовала от тела отдельно, ибо, если следовать классическим пропорциям Императорской Академии художеств, росла откуда-то из района поясницы и была, по крайней мере, в два раза больше правой. Пальцы её сжимали некое странное приспособление, видимо, должное изображать трехлинейную винтовку Мосина, но более подходящее к детским книжным иллюстрациям. Плохо читаемый шрифт в стиле модерн вопрошал: "Отчего вы не в армии?", однако, неуместное здесь обращение на "вы" создавало некую психологическую дистанцию между потенциальным новобранцем и плакатом. В общем, можно было с большой уверенностью констатировать, что на художественно-агитационном фронте красные взяли верх над белыми, ибо проигрывал солдат матросу, чрезвычайно проигрывал. Более того, бронзовая Артемида, избавившись от весьма неуютного соседства "авангарда Революции", казалось, с брезгливым недоумением оглядывается на плакатного белогвардейца, а в ее фигуре вновь появилось божественное высокомерие и презрительное безразличие.

Однако солдат не был одинок, его всецело поддерживала в нелегкой борьбе с большевизмом агитационная афиша, наклеенная на стену весьма криво, но изображавшая романтическую батальную сцену. Из-за горизонта неумолимо наползал свиноподобный великан с красным знаменем. Отвратительное рыло и кисть правой руки уже появились перед героическим заслоном ратоборцев-защитников: пулеметчиком с обрюзгшим лицом садиста и неестественно вывернутой подмёткой сапога, а также двумя казаками, изготовившимися порубить большевистское чудо-юдо в капусту игрушечными шашками. Позади лихой троицы степенно шествовал английский лорд с невозмутимой трубкой в зубах и танками-линкорами под мышкой. В руках смешно болтались три микроскопических пушки, а за спиной на веревочках повисли четыре аэроплана. "Мои русские друзья! – восклицал, обращаясь к зрителям плакат. – Я, англичанин, во имя нашего общего союзного дела, прошу вас: ещё немного продержитесь такими молодцами, какими вы были всегда. Я доставлял и еще безгранично доставлю все, что вам будет нужно и, самое главное, доставлю вам новое оружие, которое истребит этих отвратительных, кровожадных красных чудовищ".

От созерцания плакатов пожилого ловеласа отвлекли разглагольствования невзрачного плюгавца, конопатое лицо которого представляло собой галерею всех возможных ошибок молодости:

– Большевизм – это нечто вроде триппера, коим конкистадоры Кортеса награждали туземцев в начале шестнадцатого века. Большинство образованных людей вам скажут, что ацтеки были завоеваны испанцами. Хоть это и правда, Кортес и испанская корона ответственны за упадок империи ацтеков, но все же главную роль в истреблении населения сыграл этот весьма постыдный недуг. Ацтеки не были подготовлены к европейским болезням, соответственно, иммунитет их подвел.

– Не говорите ерунды! – с дрожью омерзения в голосе прервал плюгавца собеседник, ещё не утративший пышности шевелюры мужчина предпоследней молодости, под густыми сборками толстовки которого удобно расположился арбузный живот.

– Серьезно! Большевизм чужд России, это явление заграничное, наносное, сродни опасной инфекционной болезни, могущей серьезно угрожать здоровью русских людей. Потому большевиков потребно повсеместно уничтожать, словно венерические бациллы.

– Чтобы толковать о России, – возражал хозяин арбузного живота. – Нужно знать поболе цитат из "Новоелизаветинского вестника". – Он сделал выдающийся глоток пива, протер изрядно покрытый потом лоб и продолжил. – А то слово бежит, а дело стоит!

Половой подлетел стремительной рысью, с грацией балерины сноровисто расставил на столе заказанное и исчез совершенным призраком. Пожилой господин приступил к вечерней трапезе, с трагическим неудовольствием выслушивая назойливый словесный аккомпанемент спорщиков. Их речи явно лишали его аппетита и удовольствия поглощения пищи, словно жужжащая над тарелкой муха.

Плюгавец раскрыл было рот для произнесения ругательств, но тут вмешался третий собеседник, осанистый господин, с гладким безвозрастным лицом манекена, грудь которого гордо несла на себе медаль "В память 300-летия царствования дома Романовых", а безымянный палец правой руки терпеливо страдал от громоздкого позолоченного кольца.

– Ко всем этим революциям имеет отношение экономическая ослабленность России в результате войны, где наше правительство профукало миллиарды полновесных рубликов в угоду союзничкам... Страна – нищая, отсталая, нация биологически вырождается. И перспективы выздоровления страны и нации отнюдь не радужны.

– Бросьте! – возопил плюгавец. – Большевизм – это социальная болезнь века. Почему? Потому, что наше общество пусть еще не смертельно, но все же чрезмерно отравлено ложью. Мы все продолжаем жить в каком-то кошмарном сне. Ведь самое ужасное, что может существовать на белом свете, – это извращение прекрасного. Большевистский режим сделал все возможное и невозможное, чтобы превратить людей в соучастников вандализма. Под прикрытием заботы о человечестве большевики упиваются вакханалией мести, зависти, расправы. Люди всегда творили преступления. Творили их и организованно, и спонтанно, но такой преступности власти, которую породил большевизм, в истории не было. Стенька Разин, Емелька Пугачев – это скромные и нежные цветочки по сравнению с комиссарским владычеством. Я призываю к последовательной дебольшевизации, антикоммунистической диктатуре в Российской империи. Нашествие красных должно быть предотвращено самым решительным образом!

Однако обладатель юбилейной медали с плюгавцем хоть и готов был согласиться, но с весьма большими поправками.

– Большевизм здесь роли не играет, милейший. Он ведь не сам по себе возник. Назови его хоть коммунизмом, хоть нигилизмом, хоть горшком печным, суть не в этом! Вы правы в главном: большевизм – это болезнь, которую завезли в нашу страну союзники по Антанте, чтобы избавиться от такого мощного конкурента на мировой арене, как Российская империя. Не случись революций – Константинополь был бы уже наш, и проливы Босфор с Дарданеллами! Однако бесстыдство и цинизм союзников не имеет границ: Россия, сделавшая так много для общей победы и фактически спасшая Францию от быстрого разгрома, не получает ничего! Вы можете себе представить подобное вероломство! Да, большевизм – это, по Вашему оригинальному эпитету, триппер, завезенный из Европы для уничтожения нации, это бубонная чума, язва... Но это всего лишь средство, не будь большевиков – нашлись бы другие мерзавцы, предатели интересов родины за жалкие франки или фунты стерлингов! Виноваты союзники: втравили Россию в войну, попользовались ею, словно распоследней шлюхой, вытянули все ресурсы, а чтобы в итоге оставить с носом – завезли в Империю большевизм. Угощайтесь, господа, равенством и братством! И да здравствует мировая революция! – последние слова медаленосец произнес с весьма напыщенным сарказмом, переходящим в яростное бешенство.

– Да-с, – прокомментировал обладатель арбузного животика. – Весьма смелое суждение. Не опасаетесь такое высказывать?

– Опасаюсь? – возмутился медаленосец. – Я говорю истинную правду, а правды нельзя опасаться. Я – истинный патриот Российской империи, её честный раб и приверженец! Россия-матушка много страдала, но уж будьте любезны, поверьте, в конце концов справедливость восторжествует, и Россия отряхнет с себя всю мерзость, что налипла на неё! Нас всегда пытались завоевать: и татары, и Наполеон, и немцы, теперь вот, большевики, но итог всегда оставался неизменным – Россия восставала из пепла, аки Феникс! – глаза медаленосца светились патетическим экстазом, он полностью вошел в образ борца за святую Русь, и этот облик ему весьма нравился. Сидящий в углу вдруг вспомнил, где и когда он видел этого господина. Только тогда на его груди не было юбилейной медали, а палец не страдал от жестоких объятий позолоченного кольца. Эти безвозрастное лицо и гордую осанку он видел несколько месяцев назад в Новоелизаветинском Наркомате просвещения, на какой-то незначительной должности, он не мог точно припомнить, на какой, но, несомненно, это был нынешний медаленосец. Собственной персоной.

– Никак гниды большевистские крови не насосутся, – кипятился между тем бывший наркомпросовец. – Если потребуется – я, как истинный приверженец Отечества и отчизнолюбец, возьму в руки оружие – и тогда не все убежать успеют! – он схватил рюмку хреновки и резко, с чувством закатив глаза вверх, выплеснул содержимое в рот.

Спор разгорался с новой силой, словно в еле теплящийся огонек плеснули изрядную порцию керосина. Сидевший напротив медаленосца господин со страдальческим лицом и тщательно выложенным зачёсом, ювелирно маскирующим предательскую плешь, нервно покручивая в палицах папиросу, вспылил:

– Чушь говорить изволите-с, почтеннейший! Союзники ему, видите ли, не по нраву. – Он сделал несколько жадных глубоких затяжек, спалив папиросу почти наполовину, поморщился, аккуратно стряхнул пепел в подставленную лодочкой левую ладонь. Затянулся вновь, вместе со струей дыма выпустил изо рта весьма прочувствованный монолог:

– Большевики – это немецкие шпионы, а революция сделана на германские деньги. И именно это, и только это не позволило России победоносно закончить войну. Подсуетились немцы вовремя – прислали своих агентов-революционеров смуту сеять и разлагать нашу доблестную армию. А власть на Руси добрая да ласковая и завсегда чрезмерно мягкотелая. Распустили немецких шпионов, не дали вовремя укорот! Пороть надо было большевистскую сволочь своевременно и беспощадно, а главарей на столбах вешать – тогда и смута бы сама собой захлебнулась. А теперь – пожалуйста!

Высказав это, господин вновь кисло скривил лицо, затем, слегка откинув назад голову, внимательно рассмотрел содержимое ладони и с омерзением швырнул пепел в рот. Это было настолько неожиданно, что все непроизвольно вздрогнули. Господин с тщательным зачёсом зажмурил глаза, сделал резкое глотательное движение, так что все увидели, как судорожно дернулся вверх-вниз кадык, после чего совершенно другим, спокойным и даже как будто извиняющимся голосом пояснил окружающим. – Пардон, господа, изжога совершенно замучила.

Все продолжали оторопело наблюдать как он, скрививши рот, досмолил папиросу до мундштука, проглотил остатки пепла, бросил окурок в пепельницу и, брезгливо отряхнув ладони, тщательнейшим образом протер их белоснежным носовым платком. После чего им же промокнул губы и спрятал в брючный карман. Все это он проделал с гримасой великого мученика, делающего громадное одолжение собеседникам, снисходя до их интеллекта.

– Помогает? – наконец спросил господин с позолоченным кольцом, и непонятно было, чего в вопросе больше: издевки или сочувствия.

– Совсем не излечивает, – серьёзно ответил пеплоглотатель. – На данный момент нейтрализует лишнюю кислоту в желудке. Боль проходит, к сожалению, болезнь остаётся.

– Мой вам добрый совет, – подал голос господин с арбузным животом. – Попробуйте во время приступа массировать ножку завитка уха, прижать до боли и держать, изжога затихает в течение одной-двух минут. Способ проверенный.

– Зачем же зачем глотать пепел, терзать организм экспериментами? – вступил в разговор плюгавец. – Я слышал, есть очень хорошее временное средство от изжоги – это жареные семечки.

Беседа плавно изменила свое течение, перейдя с проблем большевизма и революции к проблемам здоровья и познаниям собеседников в народной медицине.

Сидящий в углу пожилой франт между тем закончил трапезу, выложил на стол деньги, добавив положенные чайные половому, не спеша вглядываясь в лицо плюгавца, поймал его взгляд и легким движением глаз показал на входную дверь. После чего степенно поднялся и покинул заведение. По улице шел не спеша, пьяно покачиваясь, ни сколько, однако, не сомневаясь, что через положенные конспиративные десять минут плюгавец нагонит его.

– Однако, Иван Николаевич! – восхитился тот вместо приветствия. – Я подумал поначалу: ошибся, потом смотрю – нет, ты это! И впрямь никого не боишься!

Пожилой ловелас резко повернулся. Произошедшие с ним трансформации оказались столь неожиданны, что могли привести в оторопь любого. Великовозрастный, изрядно выпивший франт стремительно помолодел лет на тридцать, превратившись в молодого жесткого мужика с пронзительно резким взглядом и энергией готовой распрямиться пружины. Сейчас он весьма походил на того, плакатного матроса, и его франтоватый костюм смотрелся совершенно безвкусной декорацией.

– Почему я до сих пор терплю твои выходки? – спросил он с ледяной злобой в голосе. Любого другого интонации бывшего франта могли привести в состояние кратковременного шока, но плюгавец лишь задорно, хотя и беззвучно, расхохотался.

–Потому что нужен я тебе, Иван Николаевич. Потому что любишь меня, уважаешь... Я ведь предан, как старый верный пёс. И не революции, а тебе лично. Потому что – мужик ты настоящий, сурьёзный, не то, что остальные балаболы.

– Много говоришь.

– Э, Николаич, ничего-то ты не понимаешь в азарте и радостях жизни, – улыбнулся плюгавец. – Какое не сравнимое ни с чем удовольствие можно получить, если говорить подобные антибольшевистские речи в присутствии главного городского чекиста и знать, что за это ничего не будет. Оцени только!

– Я оценил, – хмуро проговорил Иван Николаевич, вяло рассматривая пыльные ботинки плюгавца. – Особенно то, что мы, большевики, это триппер, который завезли в Россию интервенты. Переусердствовать не боишься? – он поднял взгляд и пристально взглянул в лучащиеся шальным азартом глаза плюгавца. – Ладно, давай о деле. Что узнал?

В глазах плюгавца плескалась поистине щенячья преданность хозяину, и даже восторг одной лишь возможности служения ему.