Текст книги "Dreamboat 1 (СИ)"

Автор книги: Сергей Петушков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)

– Среди ваших агент контрразведки. Провокатор.

– Я знаю, – кивнул Иван Николаевич. – Даже знаю, кто.

Новость неожиданной не являлась, более странным было то, что об агенте известно плюгавцу.

– Нет, не знаешь, – убежденно протянул тот. – Кого-то еще Петр Петрович Никольский к вам внедрил, причем не на рядовую должность. Или завербовал. В общем, как я узнал, агент где-то рядом с тобой, весьма близко. Так что поостерегись, Иван Николаевич, очень тебя прошу. А то мне неуютно делается.

– Откуда узнал? – резко перебил бывший пожилой ловелас.

– Случайно.

– Случайно? Ну-ка, ну-ка, поподробнее рассказывай, не очень-то я верю в подобные случайности.

– Почему? Ты же знаешь, какое множество источников информации у меня имеется. Штабс-капитан Соловьев деликатно сообщил в качестве анонса для будущей статьи: контрразведка проводит уникальную операцию по обезвреживанию большевистского сатрапа Троянова. В ближайшем его окружении ныне имеется такой замечательный агент, что Троянову и в голову не придет его подозревать, а весьма скоро бывший чекист будет схвачен и торжественно повешен на городской площади.

– Просто так сообщил, ни с того ни с сего?

– Ну что ты, Иван Николаевич, кто ж такое просто так сообщает. Он вчера изрядно выпивши был, говорил много всяческого. Дескать, пока что к тебе различную шелупонь засылали, рабочих, мастеровых, сочувствующих. А теперь агента лично Пётр Петрович подготовил, ценнейший сотрудник, золотой контрразведывательный фонд!

– Действительно офицер пьян был или прикидывался?

– Куда уж там прикидываться! Лыка почти не вязал, не соображал, что несёт. В "Садах Пальмиры" вчера чудесная гулянка приключилась, все были в изрядном подпитии. Потому, сегодня, наверное, даже и не упомнит, что и кому говорил.

– Так может быть, просто пьяный треп? Выдавал желаемое за действительное? Нет на самом деле никакого агента?

– Возможно, конечно, хотя и не слишком похоже! Господин штабс-капитан очень искренен был, просто не мог в себе удержать. Что у трезвого на уме – то, сам понимаешь, у пьяного на языке.

Ивана Николаевича всегда восхищала самоуверенность дилетантов, мнящих себя профессионалами.

– Знаешь, друг ситный, с чего ты подумал, что штабс-капитан до такой степени напился, что себя не контролировал? Он же контрразведчик, профессионал. От меня, между прочим, тоже вином разит, я специально две рюмки принял для запаху. И Соловьев мог то же самое проделать. Эта комбинация весьма похожа на то, что тебя пытаются вычислить. Не конкретно тебя, успокойся, просто ищут источник утечки информации. Широким гребнем. В самых различных местах разные люди случайно пробалтываются некоторым субъектам, в отношении коих возникают подозрения, а потом контрразведка ждет результатов. И по результату выясняет, кто на нас работает. Контригра называется. О таком не задумывался?

– Меня подозревают? – акцент был сделан на слово "меня", словно плюгавец являлся человеком ни при каких обстоятельствах не могущим попасть под подозрение.

– Не исключено. Большевиков ругаешь страстно, с вдохновением, чересчур изобретательно. Конечно, обидела тебя Советская власть, однако же, великого ущерба не нанесла, лишь попугала. Потому, я бы на месте Никольского, тебя со счетов не сбрасывал. Понимаешь, о чем я?

– Брось, Николаич! – видно было, что агент растерян. – Всю жизнь вас ругаю – и до сей поры все благополучно было...

– Вот это и подозрительно, – сказал Троянов. – Потому повторяю ещё раз: предельная осторожность.

Плюгавец, в миру Постников Афанасий Васильевич, был весьма едким репортёром "Новоелизаветинского вестника", славился своими скандальными публикациями. Даже за зыбкой тенью сенсации готов был ринуться, очертя голову, в пасть разъяренного медведя, потому, уже при Советах, его репортажи вполне можно было расценить как контрреволюционную агитацию и чересчур едкую критику большевистской власти. Редактор "Новоелизаветинский вестника", благополучно переименованного в "Новоелизаветинскую правду", печатать статейки Постникова поостерегся, а чтобы прецедентов впредь не возникало, ничтоже сумняшеся, сообщил в ЧК. Сменивший погибшего Ордынского на посту председателя Житин церемониться с явной контрой ни сколько не собирался и тут же вознамерился передать дело в трибунал. И расстреляли бы неугодного журналиста, как пить дать, но тому повезло несказанно, и попал Постников на допрос к Троянову. Иван Николаевич либералом не был никогда, людей делил лишь на врагов, своих и тех, кого ещё можно сделать своим. Явного врага он в Афанасии Васильевиче не усмотрел, хоть и держал себя репортёришка весьма дерзко и вызывающе, поскольку уже считал себя обречённым и в выражениях не стеснялся. А уж большевиков ненавидел, как говорится, всеми фибрами души. Однако Троянов его действия вражеским почему-то не посчитал, скорее напротив, усмотрел в них некую пользу делу революции, ибо считал, что промахи и недостатки не лакировать нужно, а беспощадно и твердой рукой исправлять. Потому, репортёра просто вышвырнул из ЧК, строго наказав прекратить заниматься бессмысленной дурью. Житин, хотя и был, буквально, ошарашен Трояновскими действиями, однако, возражать не посмел. Ибо подсознательно боялся Троянова до душевного трепета. Более того, и Иван Николаевич знал это, его боялись все: и свои, и чужие. Ибо поступал он всегда так, как считал нужным делу революции, без всяких скидок. Ещё больше ошарашен был сам господин Постников, ибо уже приготовился к смерти и в чудесное освобождение поверить просто не мог. Он даже посмел задать наиглупейший в той ситуации вопрос: "Почему вы меня отпускаете? Я ж власти вашей первейший враг и хулитель". Троянов лишь снисходительно и весьма обидно усмехнулся: "Да какой вы враг, гражданин Постников! Про Моську и слона басню читывали? Революция – это слон! А вы, господин хороший, всего лишь Моська, не более того. Ваш визгливый лай революции помешать не может никоим образом. Знаете, собака лает – ветер носит. Вы – нечто вроде лечебного массажа, профилактики от различных заболеваний. Чтобы мы, значит, в расслабленную эйфорию не впадали".

Сильнее обидеть честолюбца было невозможно. Никто и никогда не позволял себе такого обращения с господином Постниковым. Он, вероятно, предпочёл бы пострадать от власти узурпаторов, но над ним лишь посмеялись. В сердцах он заявил Троянову, что слону, возможно, не очень приятно, когда его постоянно облаивают и пытаются укусить. Считавший, что и так потратил излишне много времени на пустое, Троянов на это заявление сообщил, что если господину репортеру освобождение не по вкусу, то по его личному пожеланию, так уж и быть, его вполне можно расстрелять. И вообще, шли бы вы отсюда, любезнейший, не мешали делами заниматься.

Больше всего в жизни господин Постников ненавидел теперь не абстрактную Советскую власть, а именно Троянова. Если б мог – недрогнувшей рукой изничтожил бы. Однако понимал, что чекист прав, и он не способен на активные действия, не сможет, например, выстрелить Троянову в спину, буде представится случай. И недаром говорится, что от любви до ненависти один шаг. Подчиняясь внезапному порыву, после боёв в Дозоровке, ярый противник большевиков, хулитель Советской власти, пострадавший от красного террора, несколько недель укрывал Троянова в своей квартире, пока контрразведчики Петра Петровича Никольского, словно сыскные псы, рыскали по Новоелизаветинску в поисках исчезнувшего чекиста. В общем, как-то само собой вышло, что господин Постников не за страх, а за совесть принялся усердно работать на Троянова. После восстановления законной власти главный редактор "Новоелизаветинской правды", вновь сделавшейся "Новоелизаветинским вестником", как лицо, уличенное в сотрудничестве с ЧК, был не только вышвырнут из газеты, но и подвергся аресту, а господина Постникова с почётом вернули в издательство. И поскольку, по службе тот бывал в таких местах, куда вход простому смертному заказан, то агентом плюгавец был, поистине, бесценным. К тому же, при всей своей скандальности, он обладал ещё и таким весьма милым для журналиста качеством, как конфиденциальность, то есть, никогда не выдавал свои источники информации, потому с ним не страшились откровенничать.

– Про наше сотрудничество знаю только я, – говорил Троянов. – С одной стороны, это, конечно, хорошо, риск провала минимально ничтожен. Но с другой... Если я погибну – наши, когда вернутся, к стенке тебя прислонят за речи крамольные.

Агент красноречиво хмыкал:

– Вы сначала вернитесь...

– В этом можешь не сомневаться, – Троянов отвечал жестко, ибо ни капли не сомневался в конечной победе.

– Продолжай работать, только пыл поумерь слегка, – инструктировал он плюгавца. – Будем надеяться, что я краски сгущаю, но ты по сторонам всё-таки поглядывай. Теперь еще один вопрос. Ты никогда не слышал такой фамилии: штабс-капитан Северианов?

– Нет.

– Специально расспрашивать не нужно ни в коем случае. Просто, если промелькнет в разговоре – запоминай. Кто сказал и что именно. Разговор не поддерживай, это может быть ловушкой, просто обрати внимание? Возможно, доведётся услышать нечто важное, – он замолчал на секунду, пожевал в задумчивости губами. – А может, и нет. Желаю удачи! – Троянов протянул плюгавцу руку, и тот пожал её с излишней страстностью.

Через несколько минут Иван Николаевич снова превратился в изъеденного молью жизни пожилого ловеласа: спина сгорбилась, походка сделалась по-стариковски шаркающей, и узнать в нём бывшего заместителя председателя Новоелизаветинской ЧК стало совершенно невозможно.

Как ни странно, но основы гримирования и маскировки преподал ему не филер-наблюдатель сыскной полиции, не свой брат-сослуживец из армейской разведки и даже не большевик-подпольщик с дореволюционным стажем Ордынский, а старейший актер Новоелизаветинского театра "Парнас" и бессменный любимец публики Иван Иванович Соколовский. "Не пытайтесь изменить внешность с помощью дешёвых приемчиков, так всеми любимых клееных фальшивых бород и усов, либо ватных шариков за щеками, хотя и эти милые мелочи имеют значение. Меняйте сам образ! Вживайтесь в него, представляйте себя не чекистом, а, допустим, промотавшимся игроком, или растратившим былой пыл старым козлом, который до женского пола весьма большой охотчик, но в силу возраста уже не может предаваться прелестям любви, и оттого безмерно страдает, потому вечно пребывает в состоянии злом и ненавидящим молодых повес, могущих то, чего он лишён. Проникнитесь этими мыслями, дорогой Иван Николаевич, даже если Вам это противно и противоречит Вашим принципам. Наклеенные усы не смогут сильно изменить Вашу внешность, а вот вживание в образ роли – сделает Вас совершенно другим человеком". Он же познакомил Ивана Николаевича с замечательной дамой изрядного возраста, Ольгой Васильевной Николаевой, старейшим гримером театра. Госпожа Николаева, вернее, тогда ещё товарищ Николаева преподала воистину безмерной ценности уроки, как с помощью подручных материалов совершенно изменить и состарить лицо и руки. "Молодость – сродни чистоте и непорочности, – говорила Ольга Васильевна, мягко колдуя над его щеками и подбородком. – Юность не требует большого ухода: достаточно просто соблюдать некие нормы и правила гигиены – и всегда будете желанны. А вот с возрастом плоть увядает, и приходится пускаться на многие ухищрения, дабы поддерживать себя в форме. Меняйте не внешность – меняйте возраст, милостивый государь (Ольга Васильевна так и не научилась выговаривать слово товарищ), и будете совершенно инкогнито даже рядом с человеком, который достаточно хорошо Вас знает".

И все же свободно перемещаться по городу, когда тебя усиленно разыскивают, было, по меньшей мере, неосмотрительно.

Троянов ускорил шаг: до встречи с "Хмурым" времени оставалось всего ничего, а слова агента вызвали нехорошее предчувствие.

Глава 19

Вопреки возможным ожиданиям, Петр Петрович Никольский не кричал, не топал ногами и не брызгал слюной. Он рассматривал всю троицу с невозмутимой джентльменской вежливостью и любопытством ученого-исследователя, обнаружившего диковинный артефакт. Жорж с виноватым видом стоял в центре кабинета безмолвной статуей всем неудачливым бедолагам и невезучим горемыкам. Настя опустила глаза, созерцая причудливые переплетения коверных узоров, лишь Северианов, как всегда, выглядел хладнокровно спокойным и даже слегка равнодушным. Пауза затягивалась, Петр Петрович не спеша поднялся, прошелся по кабинету, без нужды поправил тяжелую бархатную портьеру, лениво распахнул дверцы шкафа, извлек початую бутылку коньяка и три фужера. Забулькала янтарная жидкость, тонкий, едва уловимый аромат дуба, дорогого табака, ванили, сушёной груши и шоколада мягко распространился над столом. Петр Петрович с наслаждением выпил, кивнул присутствующим.

– До дна! Это приказ!

Жорж махнул порцию залпом, Настя также не посмела ослушаться, Северианову Никольский угощения не предлагал, держа в памяти, что штабс-капитан не употребляет. Огненная жидкость обожгла горло, Настя с непривычки закашлялась, казалось, проглотила ароматную порцию пламени.

– Что прикажете с вами делать? – задал риторический вопрос Петр Петрович. Голос его был сух и холоден. – Георгия Антониновича – под арест, Анастасию Александровну – назад, в Петроград, к красным, а господину штабс-капитану со всем возможным усердием искать Троянова, прочих ошметков большевистского режима и в дела, не имеющие касательства к порученному, не впутываться? Так, нет? Молчите? Ну, ну!

Петр Петрович повторно разлил коньяк, кивнул собеседниками.

– Давайте, без разговоров! Для снятия стресса. – С аппетитом выпил сам, поскрипел сапогами, раскачиваясь с пятки на носок, и продолжил: – Что сделано, то сделано. Было бы гораздо хуже вместо бандитских трупов получить убиенных Жоржа и Анастасию. Не морщитесь, все могло закончиться именно так! Но, к счастью, ничего страшного и непоправимого не произошло, все живы – здоровы, а банда ликвидирована. Лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и раскаиваться. Как, кстати, вы оказались в Гусилище?

– Бандиты интересовались ценностями, реквизированными ЧК. Похоже, ценности в городе, возможно, председатель ЧК Житин тоже. Решил допросить главаря банды. Про чекистов он не в курсе, задание давал неизвестный, хочу попытаться установить.

– Каким образом?

– Личным сыском, господин подполковник, некие зацепки, вроде бы, есть, а может быть – тревога ложная и зацепки эти яйца выведенного не стоят. Но проверить надо.

– Расскажите?

– Пока нечего, Петр Петрович. По связям Житина пройтись хочу, да от банды ниточку потянуть попробовать. Кто-то про исчезнувшие ценности знает, раз бандитов в их розыск впрячь хочет. Точнее, хотел. Я увидел заложников, нашего дорогого Жоржа узнал, принял решение освобождать. Дальнейшее Вам известно.

– Так-так, – Петр Петрович в глубокой задумчивости мерил медленными ленивыми шагами кабинет. Остановился, повернулся к Насте. Пытливо заглянул в глаза, потом улыбнулся обворожительно ласково.

– Не переживайте, Настя, жизнь – штука сложная, непредсказуемая, а хорошо только то, что хорошо заканчивается. Несладко Вам пришлось, так не вижу поводов для печали. Есть замечательное предложение: Мария Кирилловна очень настойчиво интересуется вашими розыскными успехами, требует докладывать обо всех, без исключения. Посему слушайте боевой приказ, – Петр Петрович вынул свои замечательные часы-репетир, отщелкнул крышку и, рассматривая внимательным образом циферблат, закончил. – В два часа пополудни выдвигаемся в гости к Марии Кирилловне. Все вместе, Настя – в первую голову, ну и, естественно её спутники, помощники и избавители: Георгий Антонинович и Николай Васильевич.

Петр Петрович спрятал часы и весело подмигнул:

– Вот такие пироги.

Глава 20

– Вот такие пироги! – проговорил Северианов, стряхивая с кителя микроскопические пылинки и придирчиво рассматривая себя в зеркало. После насыщенных событиями суток он позволил себе чрезмерную роскошь: поспать лишних два часа – и теперь собирался в баню. До обеда время было, и Северианов решил совместить парную с рекогносцировкой, то есть приятное с полезным.

Неизвестный художник, вдохновившись батальными полотнами Василия Васильевича Верещагина, не пожалел ни неистовства красок, ни экспрессивной агрессии, ни творческой фантазии: высокий статный молодец в белоснежно-стерильном фартуке с закрученными винтовой спиралью длиннющими усами и чёрным запорожским чубом залихватски размахивал сверкающей бритвой перед лицом ополоумевшего от страха свекольнорожего импозантного господинчика, приподняв ему голову и готовясь одним ловким стремительным ударом перехватить горло от уха до уха. Садистское удовольствие убийцы растягивало губы молодца, парализуя жертву. Правда, художник то ли сам, испугавшись собственного творения, то ли подсознательно прочувствовав бойцовские навыки, руки жертвы изобразил отдельно от лица. То есть, в том положении, когда левая уже взметнулась, чтобы резко сблокировать предплечье противника, а правая ловко и сноровисто готова нырнуть под руку нападающего и захватить в замок кисть своей левой, да не в классическом варианте сверху, а в боевом исполнении, снизу, когда при резком рывке к земле рука стремительно вылетает из сустава и супостат падает, раскрыв в отчаянном вопле пасть, подставленную под крушащий добивающий удар. Жуткое зрелище, изуверский кошмар, вурдалачий морок. Правда, вывеска самая что ни на есть миролюбивая и гуманная: "Здесь стригут, бреют, ставят пиявки и пущают кровь". Северианов поморщился: сцена обыденного бритья вызывала зловещие ассоциации.

Баня Трифона Тимофеевича Дорофеева являла собой огромный каменный одноэтажный дом, обнесенный высоким забором, с барской роскошной раздевальной, с огромной мыльной, где на лавках, на полках и в других местах – пучки душистых, полезных для здоровья трав и цветов, а на полу – мелко нарубленный кустарник – можжевельник, что все вместе издает весьма приятный запах. В парной, не покладая рук, в самом прямом смысле, трудятся несколько парильщиков в фартуках, надетых на голое тело. Крики, блаженные вздохи, сладостное кряхтение. Огненный нежно душащий пар, дурманящий запах свежего хлеба, березы, полыни. Эйфория, нега, упоение! Чувство полной невесомости, отрешенности от мирской суеты. В бане смывается не только грязь, но и грехи: уныние, печаль, сквернословие. А также боль, обида, стыд, горечь...

Символизируя окончание Советской власти, у входа вновь появился швейцар в ливрее, с адмиральскими усами, с хамски-угодливым простодушным лицом. Подобострастно-услужливо открывал двери, здоровался с постоянными посетителями, кому-то снисходительно кивал, кого-то попросту не замечал. В принципе, незаметно проскользнуть мимо ливрейного сторожа не представляло большого труда, да и в ту роковую для Оленецкого ночь с 22 на 23 апреля швейцара здесь ещё не было, так что можно не принимать его в расчёт. К тому же, сегодня Северианов хотел лишь осмотреться, проверить возможность скрытого проникновения, подмены шприца для смертоносной инъекции и так же скрытно удалиться, не оставив ни единого следа своего визита. Потому посчитал излишним беспокоить банщика Трифона Тимофеевича. Спокойно и равнодушно прошёл мимо швейцара, не замечая его и глядя сквозь адмиральские усы. Добротно сработанная из массивных досок дверь запиралась на тяжелый чугунный засов, однако несокрушимой преградой не являлась, вскрыть ее Северианов, пожалуй, смог бы, не оставив следов, тем более, что проникнуть внутрь можно было заранее, а потом затаиться, дожидаясь своего часа.

Блаженного щурясь, Северианов не спеша разделся, прошёлся по бане, отмечая и фиксируя детали обстановки, потом волю напарившись и исхлестанный веником, лениво сидел на широкой кленовой скамейке, с удовольствием потягивая холодный квас. Совершенно не хотелось ничего предпринимать, только вот так расслабленно вкушать негу, пытаясь хоть на какое-то недолгое время уйти от действительности. А из парильни раздавалось ликующее гоготание:

– О-го-го!.. О-го-го!

– У... у... у... у...

Дверь распахнулась, явив красных, как вареные раки, по собачьи фыркающих счастливчиков. Появился и парильщик, багровомордый здоровенный детина, весь голый, потный, единственная деталь одежды – фартук. Застывшие на огромном медвежьем лице испуганные заячьи глазки резко контрастировали с мощной фигурой и развитыми руками орангутанга.

– Присядь, мил человек, – поманил его Северианов. – Прервись на полчасика, хочу с тобой выпить.

– Нельзя-с никак, на службе.

– А я тебе водки и не предлагаю. Давай-ка чайком побалуемся, либо квасом. Очень уж хорошо ты меня отделал, все косточки перемял, должен же я тебя отблагодарить, а то не по-людски получается.

– Ждуть, – кивнул в сторону парилки детина.

– Подождуть, не велики баре! – передразнил Северианов тоном, начисто отбивающим всякую охоту возражать. – Я наблюдаю: ты уже часа два-три на ногах и без роздыху, а это не положено. Присядь, покалякаем чуток, а растрату я компенсирую. Перепадает, небось, по грошику с клиента, так держи! – он прихлопнул ладонью купюру.

Северианов знал совершенно точно: парильщик жалования не получает, кормится за счёт чаевых, кто что подаст – тому и рад. Сумма, выложенная Севериановым перед ним была совершенно чрезмерной.

– Не положено! – испугано возразил парильщик. В бане он был существом совершенно бесправным и с чаевых ещё должен был отдавать процент.

– Положено, положено, не спорь, почтеннейший. Садись, отдыхай! – Северианов жестом подозвал буфетчика. – Распорядись, любезный, чаю для маэстро, ну и закусить чего-нибудь, да посолидней, не скопидомствуй. Такой талантище у вас трудится, просто слов нет, чтобы выразить.

Северианов по-кошачьи лениво потянулся, откинулся на спинку скамейки, глотнул ещё квасу.

– Звать как, любезный?

– Филькой кличут.

Северианов задорно, весело расхохотался.

– Ну что это за Филька, друг мой, ты ж не собака!

– Филиппом, значить.

– Значить, значить, – рассердился Северианов. – Что ж ты, Филипп, батюшку своего не уважаешь?

– Как это? – насупился парильщик Филька.

– А вот так это! Представляться надо по имени – отчеству. И себя называешь, и отцу своему уважение выказываешь.

На столе, словно сами по себе, возникли чашки полные ароматно дымящегося чая, бублики, бутерброды с нежнейшей красной рыбой.

– Филипп Митрофанович, – пробубнил Филька, делая громадный обжигающий глоток. Был он напряжен, натужен, сжат готовой распрямиться пружиной и, мгновенно сорвавшись с места, рысцой мчать на рабочее место, в парильню.

Сейчас должен появиться приказчик, а может сам банщик Трифон Тимофеевич, разобраться, почему рабочая сила без дела простаивает. Ну, где он?

– Не спеши, Филипп Митрофанович, – добродушно улыбнулся Северианов. – Окажи гостю уважение. Умением твоим по части массажа я насладился, теперь желаю получить удовольствие от беседы с выдающимся мастером. Признаюсь, очень я до подобного дела охоч. Грешен, люблю телу усладу доставить. Много где перебывал: и в Москве, и в Петрограде, и ещё в разных баньках доводилось парку отведать. Но ты, Филипп Митрофанович, просто кудесник, мастер парного дела, волшебник. Сам такой самородок, или выучился где?

Мастер парного дела сделал ещё один глоток и вгрызся в бублик, торопясь, нервничая, хмуро оглядываясь. Так не пойдёт, подумал Северианов, парильщик нужен благодушно расслабленным, дружелюбно настроенным и беззаботно мягкосердечным, иначе язык не распустит и разговора не получится.

Приказчик появился весьма своевременно. Грузный мужчина, нескладно скроенный, но крепко сшитый с наглыми и злыми глазами. Вопросительно посмотрел на Северианова, потом на парильщика.

– Присаживайся к нам, любезный, – поманил его Северианов. – Кудесник ваш так меня ублажил, до сих пор косточки похрустывают, желаю в благодарность чайком вас побаловать. Или ты покрепче предпочитаешь, так нет вопросов. – Не давая возможности приказчику вставить слово, властно крикнул буфетчику. – Почтеннейший, соблаговоли чарку господину! – И уже приказчику, – Давай, давай, друг мой, не откажи, обидишь! На закуску что предпочитаешь? Что тут у вас поприличнее? Не стесняйся!

Проще было посмотреть на приказчика пристально и долго, свинцово-тяжёлым взглядом заплечных дел мастера, и тот мгновенно исчез бы, но Северианову очень не хотелось, чтобы его здесь запомнили.

Приказчик, понял, что странный господин просто так не отвяжется, и проще выпить с ним граммов несколько и ретироваться, чем пытаться затеять дискуссию, потому, опрокинул рюмку и тут же исчез, сославшись на неотложно-срочные дела. Северианов почувствовал, как тотчас расслабился парильщик Филька, и чай теперь не торопливыми большими глотками пил, а степенно вкушал, утирая блаженный пот и закусывая бутербродами с рыбой, бубликами и пирогом с брусникой. Северианов любезно подливал ему, заказывал новые угощения, обхаживал со всех сторон, словно любимое чадо, так что минут через десять парильщик был полностью в его власти. Теперь следовало немного поговорить с ним на отвлеченные темы, окончательно расположить к себе и лишить остатков настороженности, чтобы потом задать главные вопросы, ради которых, собственно, и затевался разговор.

– А энтой зимой история приключилась – и смех и грех! – вещал Филипп Митрофанович, как-то вдруг враз перестав быть Филькой. – Парилась компания, человек семь или восемь, и в прорубь окунаться бегали. Тут у нас, сзади для этих целей озерцо имеется. Так вот, в очередной раз побежал окунуться Минька Титов, дурья голова. Проходит минута, другая – Миньки нет. Выглянули на улицу – прорубь есть, а Миньки нет. Подбежали все к проруби, заглянули туда – снаружи ничего не видно, на всякий случай покричали по сторонам – Минька!!! – никто не отвечает. Ну что делать: веревкой обвязались, и стали по очереди нырять – никого нет. Когда последний вылез из проруби, из-за угла бани показался Минька-охламон, от холода синий, но довольный. Я, говорит, пошутковал...

Северианов слушал вполуха, нужно было аккуратно вывести разговор на происшедшее в ночь на 23 апреля. Вообще говоря, он догадывался, что тогда произошло, но догадываться и знать наверняка – две совершенно разные вещи...

– Может, тебе водки взять, Филипп Митрофанович? Граммов сто – сто пятьдесят? Как?

– Ни в коем случае, ваша милость, баня подобного не любит. Это ежели хворь какая приключилась, тогда да: первым делом выпариться как следует, потом выкушать "мерзавца", но не более, и на печку горячую. К утру любую хворобу как рукой снимет! Нельзя пар с сорокоградусной мешать, от такой смеси и ноги протянуть недолго. Вот по весне устроили у нас в бане пьянку с парилкой, так один до утра и не дожил.

– По весне? При Советах, что ли?

– Ага, при них. Два начальника чекистских набрали выпивки да девок срамных – и давай гулять, что есть мочи, только один до утра не дожил – помер.

– Погоди-ка, весной? Я что-то слышал про это... Да нет, путаешь ты, Филипп Митрофанович, того чекиста бандиты убили.

– Ха, путаю! – счастливо загоготал мастер пара и березового веника. – Это уж они для прикрытия сраму придумали. Здесь он окочурился, в бане!

С конспирацией в Новоелизаветинской ЧК все обстояло в полнейшем порядке, подумал Северианов. На должном уровне: об истинных причинах гибели Оленецкого не знал разве что трибунал...

С другой стороны, рачительный хозяин сумеет извлечь выгоду из всего: и из воздуха, и из прошлогоднего снега. А уж из такого примечательного события, как гибель в бане заместителя председателя Новоелизаветинской ЧК, просто грех и недопустимость не поиметь какого-никакого профита. Маловеры, считавшие, что демонстрация кабинета, где произошла последняя лихая гулянка двух чекистов, отпугнет посетителей, жестоко ошибались, наоборот, любопытствующие повалили косяком, словно рыба на нерест, увеличивая и без того немалый наплыв посетителей. Трифон Тимофеевич мог быть в достаточной мере ублаготворен.

– Они ночью своё непотребство справляли, – продолжал Филипп Митрофанович, допивая очередной стакан и тут же принимая новый. Мощно хрустнул челюстями, дробя кусок сахару и запивая изрядным глотком. – А в баню нельзя после полуночи ходить, в это время там черти и ведьмы моются. То свет загорится-погаснет, то окно откроется-закроется, а несколько раз видели, как кто-то ходит по мыльной да коридорам, в парилку даже, говорят, заглядывал.

Северианов насторожился: все сказанное мастером Филькой слишком уж точно вписывалось в его догадку. Только вряд ли здесь нечистая сила виновата...

– Банник это, шишок, – как о хорошем знакомом рассказывал парильщик.– Банный черт, крохотный, но очень сильный старичок, голый, с длинной, покрытой плесенью бородой. Обычно, на глаза не показывается, только по шуму угадать его можно. Банник живет под полком или под каменкой, неугодных ему посетителей изгоняет, кричит, "стукочет", камнями кидается. Потому, после купания, в бане надо оставить краюху хлеба и граненый стакан с водкой, чтобы банник не шалил.

Вот так. Весело и просто! Натурально и сердито! Бравурно и оптимистично! Ликующе и с задором! Шишок, банник! Хозяин парильни и мыльной, Великий Князь раздевальной. Король каменки, царь ушата и веника! Изводящий всякого, посмевшего ступить в баню после полуночи. Собака Баскервилей, Кентервильское привидение, человек-невидимка и... Новоелизаветинский банник, шишок от парильщика Филиппа Митрофановича. Прошу любить и жаловать, черт подери! Шишком в училище будущие офицеры прозвали командира учебной роты за приклеенную к губам отвратительную улыбку: Его Императорского Величества гвардии штабс-капитан Шишок!

– Ты, Филипп Митрофанович, сам-то банника видел? – с лёгким маловерием осведомился Северианов.

– Видеть – не видел, врать не стану, а слышал много раз! Ходит, шаркает, бурчит, стукочет. То задвижку на окне сдвинет, то веники перемешает, то камни расколет на каменке. А по ночам вообще лютует, до седых волос доводит. Ужас!

– Быть не может, – Северианов продолжал не верить. – Веники перепутал... Задвижка на окне... Ерунда какая-то.

Филипп Митрофанович готов был обидеться.

– Да аккурат, в ночь, что чекисты гуляли все и произошло. Веник не только березовым бывает, но и из дуба, липы, рябины, вишни, смородины, ореха, полыни, крапивы, мяты. Поговорка есть: "В бане веник – дороже денег". И хранятся они хоть и в одном месте, в одной, так сказать, куче, но каждый – в своей. А тут перепутаны. Не все, но которые сверху – не на своём месте оказались. Ясно, шишок поспособствовал. И задвижку на окне я всегда затворяю, а тут – открыто...